За час до рассвета

(Из книги ЛЕСКОВКА)

Исход марта. Вчерашний тёплый дождь подхлестнул уста-лые стада зачуханных снегов. И они, наблудившись по оврагам да балкам, суетясь и толкаясь, рванули в пойму, чтобы там бесследно затеряться среди таких же, как они, чумазых и грязных, но ещё более усталых и обессилен-ных, согнанных Кромой со всей округи в одну огромную неумолчную отару.
Павлуше скучно одному на хуторе. Мать с утра до вече-ра по хозяйству, а отец и соседский Лукич пропадают вто-рой день в Савином урочище. Готовятся к тетеревиному току. Лукич – заядлый охотник. Несколько лет назад сма-нил отца с собою. Известно, кто побывал хоть раз на тете-ревиной охоте, заболевает ею навсегда. И вот теперь из разговоров, а порою, жарких споров отца и Лукича, Пав-луша знает всё об этих замечательных птицах.
Иногда отцу удаётся подстрелить парочку тетеревов, и бабуля готовит такое жаркое! Небольшие ломтики мяса по какому-то волшебному рецепту запекает в гоголе-моголе и щедро сдабривает подмороженной калиной.

В конце марта – начале апреля на вырубки, на лесные поляны слетаются тетерева потоковать. Самое время по-мериться силой, похвастаться опереньем перед самочка-ми.
Таких токовищ в наших краях несколько. Дед Лукич сказывает, кроме Савина леса, встречал он тетеревов и в сенокосах у Большего лога, и в Копытцах, где они облю-бовали небольшое местечко в зарослях лещинника.
Сколько Павлик ни клянчил, сколько ни умолял взять его взглянуть на диковинные тетеревиные танцы, охотни-ки не соглашались. «На следующий год обязательно», – отнекивались каждый раз.

По всему видно, схрон готов. Ещё с вечера отец пере-говорил с Лукичом, почистил ружьё, просмотрел патрон-таш, собрал тормосок.
Павлик решил во что бы то ни стало увязаться за охот-никами. Из дому они выйдут до свету, и чтобы не прозе-вать, парнишка, улёгся на ночь в горнице. Он уже знал, что тетерева начинают токовать в полнейшей темноте, за час до рассвета.
Не успел отец подняться с постели, Павлик в полной амуниции сидел на кухне, дожидался. Деваться некуда! Сколько раз отговаривались.
– А ты куда это, пострел, навострился? – подивился Павликовой прыти появившийся на пороге Лукич.
– На токовище, за тетеревами, – ничуть не смущаясь выпалил Павлик.
– Ну что ж… За тетеревами, так за тетеревами… Только не распужай ненароком, – крякнул недовольный Лукич и с надеждой посмотрел на отца.
У Павлика замерло сердце… Сейчас отец передумает и отправит досыпать!
Но тот, будто не заметил ворчания старика, перекинул тормосок через плечо и вышел на крыльцо.
Павлуша с облегчением вздохнул, нахлобучил преду-смотрительно, чтоб уж не возвращаться, кроличий треух на голову и шмыгнул за дверь. «Колька с Ромкой дрыхнут и ни о чём не догадываются! Обзавидуются пацаны!» – радостно промелькнуло в голове.
Зрелая мартовская ночь дышала лёгким морозцем. Двинулись гуськом: впереди Лукич, следом – Павлуша, а отец, чуть поотстав, замыкающим.
Из перелесков тянуло перепрелой прошлогодней лист-вой, из оврагов – талой водой и размокшей глиной, с обо-чин – полынью, а с дороги, от расхристанных там и тут охапок силоса – прогорклостью и прокисшими щами.
Шли молча. В этот час малейший шёпот слышно за версту. Павлик поотстал и зашушукался с отцом, но Лу-кич цыкнул на них, и мальчишка до самого леса уже не посмел открыть рта.
Луна белая-пребелая, словно застывший круг топлёно-го смальца, выкатилась было над Глиняной дорогой, но то ли от пара, поднимающегося из Марьиной лощины, то ли от дыхания споро движущихся людей, начала заметно та-ять. А когда остановились передохнуть у росстаней, от неё почти и след простыл. Истончилась. Не луна, а чуть при-метная дымка.
Справа из полумрака вышел кособокий омёт. Запахло мокрой мякиной и мышами. «Уху!» – послышалось над головами охотников, и, сверкнув хищными зелёными звёздочками, тяжело взмахнула сова. «Уху!» – послыша-лось уже со стороны сосняка.
– Мышкует плутовка, – шепнул отец мальчишке на ухо.
Лукич подал знак, и, притаив дыхание, охотники во-шли в Савин лог. Павлик старался ступать так, чтобы не хрустнула веточка, не щёлкнул камушек. Первый раз на тетеревиной охоте! Не мог же он подвести отца. Кажется, у мальчишки даже сердце остановилось. И забилось опять лишь после того, как услышал: «Всё. Пришли».
Павлик огляделся. Шалаш так ловко запрятан, что ни-какая птица его не распознает. Берёзовый хмызник пере-плетал вбитые в талую землю колья. Шалашик приту-лился под густой развесистой сосной. Мохнатые лапы её служили надёжной крышей. Постараешься – ничего не разглядишь. А уж тетеревам додуматься ума, точно, не хватит. Да и не до того им. В этой поре они полуглухие, полуслепые, настолько токованием увлечены.
– Главное, чтобы понизу схрон неприметным был. Вы-соко-то они сейчас не заглядывают, всё по земле вытан-цовывают, – пояснил Павлику отец.
Лукич дело своё знает. Всё предусмотрел. Шалаш как раз в самом центре токовища сладил. И обзор из замас-кированных лапником бойничек-окошек что надо. Даже ольховые пенёчки-сиденья имеются. Павлик устроился на одном таком круглячке и замер.
Кажется, чуть посветлело. А может, просто глаза пооб-выклись. Утро в лесу наступает после того, как слетятся старые петухи-тетерева на токовище  и для почину отто-куют около часа, заманивая на свои весенние турниры молодняк, а вместе с ним и рассвет.
Боясь пропустить появление петухов, Павлик изо всех сил вглядывался в березняк.
Старый тетеревятник Лукич ходил в Байкальской тайге на глухарей, на Сахалине брал рябчика. По молодости бывал в Приполярье. Там водится ещё одна родственница нашего тетерева – белая куропатка. Каких только охот-ничьих баек-небылиц о тетеревиных не знает старик!
«Птица эта не простая, – говорит он, – для царской охоты. В старые времена государи наши выезжали в мар-те-апреле полюбоваться токующими тетеревами. Блюда из дичи у них завсегда не сходили со стола, а уж тетерева были украшением любого пира».
Все тетеревиные неприхотливы, питаются, чем Бог по-слал. Зимой из-под снега какой корм добудешь? Переби-вается птица в холода с веточек на почки, с почек на хвою. Иногда, правда, посчастливится полакомиться в орешнике серёжками.
Летом, конечно, попривольнее: и травка, и цветочки. А коли комарик-паучок под клюв попадётся, так и он сго-дится.
Осень – самая сытная пора. И ягодка любая, и грибы – клюй, не хочу. Отъедаются тетерева, запасаются впрок.
Вспомнилось Павлику, как ходили они с отцом на лы-жах под Рождество за ёлкой. На поляне в Ярочкином логу прямо из-под ног у него тетеревок выпорхнул. Подивился Павлик, узнав, какое необычное зимовье устраивают эти птицы. Выкапывают в снегу лапами и клювом камерку-жилище. Размером чуть побольше себя, чтобы места хва-тило оперенье распушить, «угреться».
Проехались они с отцом по березнячку и обнаружили несколько дырочек в снегу.
– Это трубы тетеревиных хаток, – пояснил отец, – спит тетеревок и в ус не дует. Под снегом тепло, минус два, не больше. Проголодается, выпорхнет, пообклюёт почки-веточки и опять – нырь домой, в сугроб.

Только представил Павлик, как он в школе об охоте друзьям расскажет, слышит: «Фр-р-р, фр-р-р, фр-р-р!» – опускаются на полянку три петуха. Оперенья не разгля-деть, слышно лишь, как шипят друг на друга, «чуфырка-ют». Подпрыгивают, подлётывают и поют-бормочут, словно вода в котле булькает-кипит.
А как забрезжило, рассмотрел их Павлуша: чуть по-меньше деревенских, аккурат с курочку-несушку. Сами иссиня-чёрные, а хвостики в белых кружевах. И на кры-лышках манжетики белые. Головку алая шапочка-гребешок украшает.

Прошло около часа, заметно посветлело, и на поляне можно было разглядеть до двух десятков птиц. Явились молодые самцы. Заслышали призывное бормотание ста-рых петухов и слетелись на турнир. Да и перед тетёрками не грех покрасоваться. Буровато-рыжие, невзрачные, в чёрненьких веснушках самочки заинтересовались песня-ми петухов и не заставили себя ждать.
Восхитительное зрелище! Около десяти самцов, напи-рая друг на друга, квохчут, чуххх-ххыкают, булькают, бормочут. Вот два ближних петушка разодрались в пух и прах. Развёрнутые веером хвосты подняли вверх. Вытянув шеи навстречу друг другу, бойцы раскрыли крылья и опу-стили их вниз, будто для того, чтобы размахнуться и с ещё большей силой броситься в атаку. Тот, что покрупнее, от-теснил соперника на край поляны, и несчастный петушок, чуфыркая и всхлипывая, закандылял подальше от обид-чика.
Победитель, горделиво вышагивая, направился к ку-рочкам. А те, не подозревая о присутствии людей, разгу-ливали под носом у охотников. Петух шёл прямо на ша-лаш.
Павлик мог отчётливо видеть, как тетерев пританцо-вывал на месте, делал какие-то замысловатые коленца, нежно булькал навстречу самочкам, опять танцевал, то подбирая, то распуская опущенные крылья. При этом хвост его выдерживал вертикальную стойку. Цветочек на склонённой голове то становился пунцово-красным, то бледнел, распускаясь на два лепестка. Иногда ухажер за-дирал головку и издавал такие отчаянные звуки, что его, наверно, было слышно на краю леса.
Петушок подобрался так близко, что на лапках и паль-чиках было видно густое оперенье, как говорил дед Лу-кич, «лыжи». Это благодаря им тетеревок не провалива-ется в рыхлом снегу, не промерзает в морозы. Сидит на них, словно на тёплой подстилочке. Из ноздрей тетеревка торчали мелкие щёточки. «Чтобы снег не набивался, ко-гда бултыхнётся в сугроб», – вспомнил Павлик. Он мог любоваться этими чудесными птицами бесконечно.

Совсем рассвело. Важный петух вытанцовывал для са-мочек, распевая их любимые песни. Чуть поодаль не-сколько других тетеревов подтягивали ему в лад и кружи-ли вокруг курочек.
Лукич молча указал отцу на ближнего петушка, а сам прицелился в того, что токовал у поваленной коряги.
Павлика обожгло. Он должен что-то сделать! Сейчас эти великолепные птицы умолкнут навсегда, и эта поляна никогда уже не услышит их волшебного токования. Пав-лик вскочил и ломанулся вперёд, сминая хмызник. За-кричал, захлопал в ладоши, стараясь произвести как можно больше шума.
Птицы шарахались от шалаша, вспархивали одна за другой и исчезали в рассветном лесу. Павлик носился по поляне и орал, что есть мочи. Сейчас он не думал ни об отце, ни о Лукиче, только о том, чтобы тетерева поскорее улетели с токовища.
Отец выскочил из укрытия и кинулся к мальчику. По щекам Павлика катились слёзы. Он прижался к отцу, и тот сквозь всхлипывания смог разобрать: «Никогда не стану охотником… Пусть живут!»