У БАБЫ МАНИ

(Из книги ЛЕСКОВКА)

С первых дней октября сеет, не переставая, занудный дождь. В кронах набрякших ракит скулят мокрые ветра. Они расшатали, взбутетенили тяжёлые свинцовые небе-са, и те прорвались, обрушились и придавили громоздки-ми тучами прозябший до каждой былинки Манин хутор. Смеркается так рано, что, придя из школы, Ирина сразу зажигает керосиновую лампу. У Лешего брода упал элек-трический столб, и вот уже две недели хутор ютится без электричества. Ирине кажется, дни куда-то исчезли. Блёклое, сырое утро, и сразу за ним – промозглый осен-ний вечер.
Заканчивается второй месяц, как она квартирует у ба-бы Мани и учительствует в здешней начальной школе. Сама напросилась в «Тмутаракань». По приезду, в конце августа, на свой лад выбелила-выкрасила один-единственный класс и крошечную учительскую и теперь пытается втолковать местным ребятишкам, что за Груни-ной околицей есть много интересного: и далёкие жаркие банановые острова, и ледяные айсберги с королевскими пингвинами, а самое главное – огромная страна – Рос-сия. Надо только подождать, подрасти, подучиться и они всё это смогут сами увидеть. Правда, утаивает Ирина Ни-колаевна от своих двенадцати школят, что иногда жизнь покатит не по той колее, и захочется вдруг забиться в та-кую глушь, вроде их местечка, чтоб за месяц и души жи-вой не увидать.

Манин хутор стоит на отшибе от больших накатанных путей. Раз в неделю – почта, два раза – хлебовозка, и опять никто не свернёт на Репейный просёлок. Ирине предстоит перебедовать самое тоскливое время в де-ревне – глубокую осень.
Грустно, безлюдно, безлико. Кот у бабы Мани и тот безымянный, просто – Кот. Неповоротный от козьего мо-лока, к Покрову он совсем перестаёт шевелиться. Выпол-зет, налакается – морду лень облизать – и опять на пе-черские горы. Даже когда рябина под напорами ветра яростно хлещется в кухонное оконце, Кот нервно пере-дёргивает спиной, вздрагивает во сне, но по-прежнему не размыкает глаз, жёлтых, как желтки ворованных Пест-рушкиных яичек. «Дрыхнет лоботряс, а мыши в чулане крупу рушат!» – серчает на Кота баба Маня. А тому – ни-почём, хозяйка жалостливая, всё одно парного по зорьке плеснёт.
По расхристанной хуторской дороге в Гусий овражек потоками гонит ржавую муть. В промоинах глинисто пе-нится, словно хуторские бабы, затеяв разом великую по-стирушку, выплеснули в придорожные канавы грязные обмылки.
Разнесчастные воробьи промокли до последнего пёрышка и, перескандалив за ласточкины гнёзда, заби-лись под крыши. Только потерявшиеся во времени грачи, словно обуглившиеся головешки, чернеют в поблёкшей стерне, у посеревших ржаных стогов.
Сплошные будни. Даже выходные теперь не радуют Ирину. Месяцем раньше, в тёплые вечера Бабьего лета, приходили посудачить на завалинке, полузгать горсть, другую подсолнечных или гарбузных семечек хозяйкины товарки – тётка Даша и бабка Лисютиха, к их компании прибивался дед Деребок, забегала за книжками соседская Алёнка. С наступлением холодов ходить в гости им стало лень. Хуторяне от мала до велика, дожидаясь первопутка, попрятались по дворам.

Вечерами Ирина любит сидеть на кухне, смотреть, как растапливает баба Маня печь. Слушает, как шумит огонь, наблюдает, как его отблески пляшут и дрожат на выскоб-ленных бревенчатых стенах, отсвечивают в подтрачен-ном, покрытом лёгкой сетью морщинок и старческих пя-тен, довоенном зеркале, освещают поблёкшие лица на старых карточках под расшитыми рушниками. В эти без-размерные, тягучие часы кажется, хата наполняется бабы Маниными родными с пожелтевших карточек. Они так же, как Ира и баба Маня, ёжатся от порывов ветра, вздра-гивают от воя поселившейся у них под крыльцом при-блудной бесхвостой собаки Рыськи, греются в багровых отсветах разгудевшейся печки. Становится теплее от мысли, что обе – ветхая старушка и загнанная жизнью в этот глухой угол молодая женщина – не одиноки.
Если Ирина не проверяет ребячьи диктанты, не читает книгу, выдернутую из аккуратно сложенных стопок, что громоздятся на старинном с двумя полинялыми голубка-ми сундуке, экономистая баба Маня утаивает в лампе фи-тилёк и подсаживается к постоялице.
– Ну, Ариша, коли с делами управилась, давай разго-воры разговаривать.
Ирине по душе, что Маня называет её старым, почти забытым именем. Вспоминается бабушка Ариша, мамина мама, её худые, жилистые руки. В редкую минутку розды-ха она, стесняясь шишкастых намаянных пальцев, не зная куда их пристроить, прятала за нагрудник передника или укладывала усталыми от дальнего перелёта журав-ками, вытягивая на коленях поверх широченной чер-нильной в махонький огурчик юбки и расшитого убори-стым крестиком передника.
Играя с братом в жмурки, маленькая Иринка заполза-ла под бабулину расчудесную юбку, и та, заговорщицки улыбаясь, подшучивала над сбившимся с ног Алёшкой, но не сдавала внучку, только пришёптывала, когда Алёша кидался в чулан разыскивать сестру: «Иринушка, вылазь, проказница, тесто обмять пора, да и клуша кабы на бакше не начередила».
Довольная Иришка выбиралась из бабулиной похорон-ки – вовек Алёшке её не сыскать – и бабушка Ариша при-глаживала шершавой ладонью её рассыпавшиеся льня-ные волосики, приговаривала: «Ступай, милая, по забору куманичка подошла, посбирай, цветик. Ступай, ослобони, дай бабке хочь ужин состряпать, наши вот-вот с поля воз-вернутся, гляди-ка: от солнышка уж крошечный поскрё-бышек над осинником рдеется».
Много близкого, родного, схожего с бабушкой Аришей в этой одинокой бабе Мане. А главное – такие же высох-шие ласковые руки, поработавшие на своём веку несчи-тано и столько изведавшие, что с остатком хватит не на одну бабью жизнь. И глаза – такие же добрые, загодя всех любящие.
Маня хлопочет у своего бедолаги-самовара, подбрасы-вает вишеннику, дзынькает чашками-блюдцами. «Кран-тик» у «туляка» отпаялся, и он в лад осенскому ненастью вечера напролёт слезится, вглядываясь своими глазками-медалями в заоконные сумерки. А там – ничего нового. «Химические», как бабы Манин карандаш, разводья по грузному, закалянелому небу. От самоварного воркования стёкла запотевают, и застекольный мир исчезает, забы-вается; лишь изредка, когда громыхнёт по двору пока-тившееся с лавки забытое на ночь ведро, или ни с того, ни с сего заорут перепуганные ненастьем куры, Ирина и баб-ка Маня оборачиваются на дверь, словно давно кого под-жидают.

Почаёвничав, принимаются за «Унесённые ветром». Два месяца не могут осилить и четверти книги. Дело сто-порит баба Маня. С обстоятельной хозяйской толковостью она вникает во все жизненные перипетии героев, бурно обсуждает каждую авторскую заморочку. Где с такой слу-шательницей продвинешься? Ирина терпеливо перечи-тывает страницы, принимая сторону то Ретта, то Скарлетт, спорит, защищая их от старушкиных нападок. Прикинув на свой лад, усадьбу выдумщица Маня давно перекрести-ла в «фазенду», приписав ей громкое название «Три буг-ра».
Устав от «энтой егозы» Скарлетт, старушка переклю-чается на дела, куда более волнительные: на свою «занедужившую» хату, на «раззявившиеся» посередь крыльца половицы, на ни с того, ни с сего рассыпавшийся в прах прикрылечный валунок.
Маня не скрывает своего «удовольства», когда «учи-телка» принимается пытать старушку о её прошлом жи-тье-бытье, а потому Ирина любит потрафить бабке и, на ночь глядя, уже в постели, сводит день к бесконечным Маниным байкам.
Старушка страдает бессонницей и радуется Ирининой хитрости. Уж о чём, о чём, а «об своей жисти» ей есть что расповедать! Все дни свои провела она в этой избе, и лю-бит о ней сочинять небылицы. Где правда, где придумка, баба Маня и сама точно уже не помнит.

Вот и опять накопала она чего-то в своей распорожи-стой жизни, забралась в самую молодую пору и повела неспешный, словно Пластун-ручей в Илюшиных ракит-ках, незамысловатый рассказ.
Обженившись с Захаром, выделились они из свёкровой семьи и надумали себе хату строить. Выбрали место кра-сивое, новину, не обжитое, на одном из трёх холмов, что раскинулись по-над Кромой. «Избяной помочью»: сто брёвен – сто помочан, нарубили в Карачеве в десяток то-поров лесу. Валили под Покров: и дерево не в соку, и вы-везти по первопутку легшее, коням под силу.
С плотниками сговорились и «срубить-поставить избу», и «нарядить»: перегородок-чуланов наладить. Плотники все ближние, знаёмые: Петро Филимонов, Костька Лап-шин, Илья, опять же, Громов. Ремеслом этим сколь год-ков по ближним деревням промышляли, руки набили, с закрытыми глазами хату под венцы подвести могли. За ними за ради Бога присылали из-за ста вёрст. Ну, дык и они не абы как, не тяп-ляп, всё по совести.
Перво-наперво плотнички сходили в церкву, выпили с Захаром «заручную», на почин, значит, и затюкали спо-заранку до тёмной темени, до самых звёздочек. Дело своё вели справно, но и выпить знали, когда полагается. Как уложили два первых венца – два нижних бревна – запро-сили «закладочную». Захар пожелал, чтобы под святым углом, как у дедов бывало, на достаток, схоронили работ-ные монетку серебряную. Проследил, чтоб не запамято-вали.
За наёмными, что не говори, глаз да глаз нужен. Ис-стари поговаривают, плотники с нечистым знаются, наво-стожат чего-нибудь при постройке, и жизнь в дому не за-ладится. Но Захар знал, кого звал, не из таковских ребята. Призвали плотники хозяйвов и при них оставили в том же углу от себя кусочек ладана. Для святости, мол.

Новоселье, а по бабкиному – «влазины», опасная для будущих жильцов пора. Тут гляди да гляди! Для такого дня заготовила Маня кошку да петуха. Знамо дело, пога-дать всем на счастье хочется. А коль беде приключиться, так пусть первыми животинки её встретят, их первыми в новую избу и впустили. Хата оказалась чистой, не допу-стил Господь. Дождались ближнего двунадесятого празд-ника, и в ночь на Введеньё, в самое полнолуние, с иконой и хлебом солью переступили порог новорубленой хаты.

Баба Маня, сама того не зная, затихает на часок, при-дрёмывает. А Ирина прислушивается ко вздохам растре-воженной хозяйкиными воспоминаниями хаты, к жалоб-ному поскуливанию приблудной Рыськи. Спрыгнув с по-стели в отписанные бабкой бурки, Ирина прокрадывается мимо печки, с которой слышится болезное кряхтение. Прошмыгивает за дверь и впускает окоченевшую Рыську в сенцы. Та, заглотив на лету полкраюхи, устраивается на рогожку. Лижет пахнущую хлебом Иринину руку, благо-дарно прикрывает вишенки глаз, протяжно вздыхает и тут же засыпает.
Ирине становится жутко от мысли, что кто-то в такую пору сбился с пути и не может сыскать тепло и уют. А природа неистовствует: гудит у ворот в вершинах вековых лип, хлобыщет сорванной с петель калиткой, жутко ухает в бездонных омутах обмёршего пруда.
Нырнув в бабы Манину перину, Ирина, наконец-то, решается уснуть, но старушка, как ни в чём не бывало, словно только что замолчала, продолжает рассказ. Много ли сна в такие-то годы надо? Скоро на вечный покой. А пока можно ещё всласть наговориться – ночи, эвон какие!

И Маня снова заводит бесконечные россказни: о дере-венских обычаях, о бабьих горестях-радостях. Сквозь по-лудрёму до Ирины доносится, как бабка, надеясь, что жи-личка ещё слушает, балакает сама с собой. Порою Маня всхлипывает, порой ворчит, а иногда ехидненько, по-старушечьи, хихикает. То принимается жутким шёпотом рассказывать о Настьке косой, что всех коров на хуторе перепортила, то по доброму, ласково, словно о родном де-душке, вспоминает о Хозяине-домовом, что под печкой в тепле у неё кой год обретается.
Ирина поражается, как накрепко в русской широкой душе переплелись, и уживаются с миром языческие суе-верия и христианские заповеди. Бабка Маня искренно ве-рит в Господа, часами с ним беседует, а сама ночи напро-лёт несёт какую-то небылицу-околесицу о «доможилах» и лешаках.
Старушка утверждает, что деревенские бабы испокон веку, поставив в Красный угол икону, отламывали полкраюхи и клали её под печку, невидимому, но без со-мнения существующему хозяину. Припомнилось старой, как на радостях, по ранней-преранней зорюшке обежала она три раза нагишом новую избу. Да не молчком, а с приговором: «Поставлю я около двора железный тын, чтоб через него ни лютый зверь не перескочил, ни гад не переполз, ни лих-человек ногой не переступил, ни де-душка лесной через него бы не заглядывал!» По её заве-рениям, местные бабы воистину верят: чтобы «род и плод в дому увеличивались», надо тайком в воротах переки-нуться кубарем до трёх раз.
Ирина пытается спорить, но баба Маня никаких сомне-ний не принимает. Мол, ещё бабка её говаривала об до-мовых, а она-то наверняка знала, разумницей на всю округу слыла.

Уж и не возьмёт Ирина в толк, чудится или наяву, только слышится ей не Манин голос, а бабушки Ариши, и видится ей: сидит бабуля на краешке её постели, спать уговаривает, незнамо какую по счёту быль сказывает.
Мол, в стародавнии времена, при сотворении мира, рассерчал Господь на возгордившуюся непокорную небесную силу и сбросил её на землю. Ясно дело, кто куда попадал. Только так уж, видно, было Всевышнему угодно, самые незлобливые да мягкие угодили в избы мужицкие. Обжились как надоть, обмякли обочь людей и перероди-лись в доброхотов. А нраву стали ласкового, весёлого да-же шутливого, не то, что лешаки да водяные. Те-то черти из чертей! У домовых порода покладистая, дружелюбная.
«Вот ведь сколь помню себя, – слышится откуда-то, будто из глухого чулана, внезапно объявившийся голос бабы Мани, – завсегда домовик при моей избе живал. Он тебе и сторож, и хозяин».
Старушке спать – ни в одном глазу. А потому она об-стоятельно толкует полусонной Ирине, как полагается звать-величать её заглавного жильца. Сама-то Маня его «Дедушкой» или «Кормильцем» кличет. Не обижается он, если назовёшь его важно «Сам», а то – «Доброжил», «Доброхот», «Суседушко». Сказывают, откликается и на неказистое имечко «Карноухий», потому как приметили, одного уха-то у дедушки не достаёт. А коли неуживчивым с хозяином семейства проявится, так и кликать его «Не-кошной» станут.
По правде сказать, редко кто может прихвастнуть: мол, с домовым с глазу на глаз здоровкался. По большей части дедушка с перепугу примерещивается. То в облике ско-тинки какой, то стогом сена прикинется, а чаще за самого главу семьи себя выдаёт.
В бабе Маниной подлатанной, но ещё крепкой памяти всплывает, как озорничала молодежь в её времена, уж больно хотелось домовика разглядеть. В Пасхальную ночь обряжался какой-нибудь посмелее парень в конский хо-мут, залезал под борону. Да чтоб зубья – на себя. И уса-живался вызвавшийся на всю ночь меж лошадьми. Яв-лялся домовик, лошади фордыбачили, бились так, что любопытный сбрасывал борону и улепётывал куда по-дальше.

И припоминается, а может, уже и снится Ирине, как рассказывала ей в детстве бабушка Ариша о том, что ви-деть домового она не видела, а вот слышать приходилось не раз. То плач его тихий причудится, то стон. Иногда ба-буля хорохорилась и спрашивала домовика о чём-либо. Надо только подгадать момент, и он скажет, как на духу, не соврёт. А однажды навалился он во сне на бабушку Аришу и ну душить. Та спохватилась, не струхнула, попы-тала: «К худу аль к добру?» А он ей прошелестел, словно ветер хлеба колыхнул: «К до-бру-у!»
«А сам-то он, сказывают, обличием с человеком схож, только махонек да лохмат, даже ладошки, и те мохнаты. Ну, конечно, как и полагается неведомой силе, хвост и рога тоже имеются», – заявила с печи баба Маня.

То ли Кот не ко времени проголодался, то ли мышь за-печная сиганула, только грюкает вдруг что-то в подизби-це, копошится в подклети, звякает на посудной полке. «Ты его, дедушки, Аришенька, не пужайся… Это он от скуки забавляется, потому как нраву старичок весёлого. Ить проказник он ещё тот!» – хихикает Маня. Тут же по-ведывает учителке, как любит домовик у неё в чулане резвиться. Начереди-ит! А куда деваться? Свой, роднай! Пыталась бабка капканы на него ставить, уж больно крупу жалко, смешает и смешает воедино гречку с просом, да поверх горохом и присыплет. Так он, хитрован, что уду-мал: заместо себя в капканец мышек наподкидывал. Вот, мол, кто у тебя, старая, по ночам в чуланке забавляется. Но Маню не проведёшь, не один год с ним бедолажит, знает, чьих рук дельце.
Только собирается бабка растолковать Ирине, как надобно переводить хозяина на новое место жительства (упаси Господи, ошибиться!), как та внезапно просыпает-ся. Дрёмы как не бывало. Из-за пронзительной тишины Ирина не слышит бабкиного голоса, напрочь оглохла. Ря-бина перестаёт царапаться и биться в окно. На дворе мёртвая тишь. Непогодь стихает, усмиряется. Только ше-пелявит и шепелявит в дальнем углу неуёмная бабка.
Ирина привстаёт на постели. Комната залита мягким белесым свечением. Отчётливо проступают цифры на от-рывном календаре: четырнадцатое октября. Девушка накидывает поверх ночнушки кудрявистую шаль, топает к окну. Во дворе – бело, заснеженно, тихо-тихо. Веточка не колыхнётся, птица не вскрикнет. И только туманная луна нахохлившейся желтоватой сказочной птицей плюхается в грачиное гнездо на вершине заоблачного ясеня и за-дрёмывает в заснеженном безмолвии, высиживая новые пушистые снеги.
«Так хотелось перемен, так ждала их! Баба Маня убол-тала. Просмотрела! – расстраивается Ирина. – Когда же он выпал, этот чудесный, лебяжий пух? Кажется, и не спала, слушала воркование старушки, свист ветра в натя-нутых до перезвона проводах».
Упревший в перетопленной избе Кот вспрыгивает на подоконник и одним махом (при его-то расторопности!) через приоткрытую форточку, по той самой ветке, что скреблась, не давала жильцам старого дома уснуть, пере-мётывается на рябинку. Ирина видит, как под увесистым котищей качаются сучки, шапками осыпается молодой, рыхлый снег. Кот шлёпается вниз, а снег всё сыплется и сыплется вперемежку с алыми капельками подмёрзших рябинок. Кот, утопая по брюхо, по каким-то одному ему ведомым котовским делам прокрадывается в амбар, и снова всё замирает. Спит выбеленный двор, спит про-светлённый сад, спит весь белый свет…
Из печурки шебуршит, выглядывает старушка.
– Али снег упал, Аришенька?
– Упал, баба Маня, упал, – задумчиво отвечает Ирина.
– Заневестится теперя землица-то. Умылась, принаря-дилась… Вот и дождались перемен. Вот и ладно, – радует-ся бабка.

По утру мир искрится и хрустит. Сверкают и поют под валенками промёрзлые былинки, у Маниных ворот ло-маются в мелкое крошево пожухлые кленовые листья.
День звенит и румянится, гомонит счастливыми ребя-чьими голосами на школьном дворе.
Перед вечером заглядывает почтальонка.
– Танцуй! – прячет от Ирины конверт.

Баба Маня долго не решается, но любопытство переба-рывает, и она, как бы невзначай, интересуется: «Об чём пишут, Аринушка? Худые али добрые вести?» «Просто замечательные! – улыбается Ирина. И бабкино лицо про-светляется: «А я и не сумливалася, всё у тебя наладится, всему свой срок. Э-э, перемелется – мука будет. Дай-то Бог!»