Не везёт - так не везёт

(Из книги ЛЕСКОВКА)

Несчастья за несчастьями, словно орехи молоньёвые в Плоцком логу, сыпались на безответную Кимушкину го-лову. И вроде бы мужик как мужик, а вот не заладилась житуха – хоть тресни. Порой безнадёга одолевала Кима, и он подзапивал. Но не надолго. Колдыбистая судьбина не позволяла ему расслабляться. Не успеет из одной оказии выкарабкаться, а уж деревня лузгает, будто гарбузные се-мечки, его нынешние нескладёхи.
На Лындовке за Кимушкой заскорузла иноземная кличка, а может быть, имя – «Диоген», словно ещё одно напоминание о непредсказуемости его судьбы.
И дело-то давно туманных дней, ан нет, с того злопо-лучного июльского утра кликуха сваркой пришилась к разнекудышнему зоотехнику Киму Пантюхину.
Под самый летний престол, под Сергия Радонежского, выгнал он после работы первачку, и лишь попробовав в ложке на крепость, не смочив языка, отправился спать – назавтра до петухов надо выехать на дальнее пастбище делать коровам прививки от ящура.
Спозаранку поуправился на дворе. Дуська, жена его, ещё нежилась в амбаре, утоптав роскошными телесами в свежевысушенные клевера-донники неподъёмную дву-спальную перину. Уж и халат свой рабочий накинул, и саквояж со шприцами-ампулами прихватил, да вспом-нил: на задворках Малютка, телушка-первогодка, не пивши стоит.
Впопыхах схватил ведро с самогонам, вылил в Малют-кино пойло и бегом к телушке. Та, не моргнув своими лу-пастыми глазищами, не принюхавшись, даже не пока-призничав, как ни в чём не бывало, выцедила ведро, об-лизнула морду шершавым языком, и, наверно, тут же пьяно ухмыльнулась. Только замечать необычного Ма-люткиного поведения Киму было недосуг.
Поспешая на работу, затворил ворота, и вдруг мельк-нуло: «И пригубить вчера не успел!» Скорёхонько про-скользнул на кухню и остолбенел… Ведро из-под первача щерилось слезливым дном. Заподозрив непоправимое, Ким рванул в погреб. Схватив кубан с кислухой, метнулся на задворье. Малютка, высунув в пьяном угаре язык, раз-валилась в лопушках и, туманно взглянув на поднёсшего с утра пораньше (видать, в честь предстоящего праздни-ка) хозяина, надумала что-то спеть ему, но как ни напря-галась, ничего не могла вспомнить, кроме: «Мы-ы-к, м-ы-ык». Кислушку после такого щедрого угощения (литров пять самогона) телушка напрочь отказалась принять. Гла-за её подкатывались, и Кимушка с захолынутым сердцем кинулся за ножом.

Прививок в этот день колхозные коровы не дождались.
Серьёзно закупившись в Тонькином ларьке, Ким отпра-вился зализывать душевные раны и поминать Малютку на пустующие в эту пору фермы, подальше от благовер-ной Дуськи. Расположился в красном уголке. Всё чин-чином: газетку на трибуну разостлал, килечку вскрыл…
Откуда он всплыл в молоковозе – остаётся загадкой по сей день. Обнаружили Кима доярки с приехавшим на ве-чернюю дойку возчиком Митькой, когда подзавяз накати-ли в цистерну молока. Высунувшийся из люка зоотехник, выпустил изо рта белый фонтанчик, шумно икнул и по-просил не кантовать.
Ночь пролежал в подсобке, а наутро проснулся Диоге-ном. «Чудак такой в древности был. В бочке жил», – по-яснил недавно закончивший десятилетку водитель Мить-ка.
Невезучесть преследовала Кима с бесштанного дет-ства. Разволновавшись, он обычно заикался. Когда-то мальчишки подшутили над Кимом, было пацану лет семь. Ловил он плетушкой на мелководье пескариков, а невда-леке в заводи ребятня-подростки серьёзную рыбу брали. И решили они подшутить над мелким. Отвлекли Кимушку, пескарей из бидона повысыпали, а на дно уложили ко-лечками пару ужиков. Ким запустил руку в бидончик, а в нём – змеи! С тех пор, как затревожится, – спотыкается.
Не фортило Киму ни в любви, ни в картах. Жена с го-дами из-за этакой Кимовой обречённости потеряла к нему и до того чуть тлевший интерес. То ли после того, как, поссорившись, истоптала в крошево его саквояж с крутыми яйцами и чекушечкой, заготовленной к полдни-ку. То ли из-за того, что доярки застигли Диогена, любо-вавшегося их красотами в опромётчиво неприкрытую дверь душа и безжалостно окатили из ремённого рукава навозной жижей.
Играя в «подкидного», Дуська прямо-таки издевалась. Прикупив в сельпо вторую колоду, нагло охмуряла мужа, а тот, святая простота, списывал проигрыш на неизбеж-ность.
Жена, язва, закаляя Кимову душу в боях местного зна-чения, подсмеивалась над ним, как могла. Только распо-ложился Диоген в баньке в Чистый четверг, только ве-ничком пару раз хлестанул, распахивается дверь, на поро-ге – Катька, соседка. Пырскнула, вытаращив глаза на Диогеново хозяйство, и – опрометью вон. Это Дуська-провокаторша отправила длинноязыкую соседку за мят-ным веником.
Не мог стерпеть Кимушка этакого вероломства. Косили под Закамнями в том же году. Управился Диоген раньше всех, домой идёт. Встречает в подлеске Катьку с дочерью и озабоченно сообщает: мол, ехали ваши, колесо разва-лилось у телеги, сидят на обочине. Велели вам передать, чтоб из-под сарая новое выкатили, да пошвыдче достави-ли. Помчались бабы домой. Надели на шестину колесо от хода, взвалили на плечи и поплелись к Закамням. Уж по-чти достигли балки, как выехали навстречу их косари. Дивуются, мол, куда это вы направляетесь. «Дык, вам же на помощь», – отвечают. Расхохотались мужики: «Ай, да Диоген! Ну, теперь вы с ним, Катерина, квиты!»
На протяжении всей жизни Диоген слыл завсегдатаем местных баек. То то с ним приключится, то это.
Лындовка расположилась вокруг прудка и потому кольцом обрамляла своими улочками его берега. Раско-пав траншею под водопровод вокруг деревни, мастеровые не очень-то спешили заканчивать с работой, навостри-лись хапать с каждого хозяина добавку – деньгами ли, харчем, всё равно.
Как-то хозяйствовал Диоген – чистил закуток, дверь приоткрылась. С лаем в сарай заскочил Полкан. Подсви-нок визганул и ломанулся меж Диогеновых ног. Сбив хо-зяина, вылетел на двор, пометался из угла в угол, а когда за ним вдогонку кинулся шебутной пёс, поросёнок, грузно ухнув, провалился в траншею. И – вдоль по ней вокруг деревни. До самого вечера гонялся за ним Диоген. И све-кольником подманивал, и сеть набрасывал, ничего не смог поделать.
Подсвинок бегал по кругу вдоль Лындовки. Попробуй – слови. «Стрельнуть бы!» – предложил сочувственно со-сед. А Диогену жалко. Малой совсем. Пустили в траншею Полкана, устроили кабанью охоту. Наконец, измождён-ный боровок, истошно вереща и уже не обороняясь от хватавшего за задние стёгна пса, повалился в ожидании своей свиной участи. Подоспел намаявшийся за день не меньше хрюшки Диоген с парой любопытствующих му-жиков. Связав подсвинка по всем ногам-копытам, выта-щили наверх и на подводе спровадили на двор. Ну, с кем ещё в деревне могла произойти подобная комедь?
Пробовали мужики пытать Диогена на везучесть. Ве-даются на хворостинке, всё верх Кимушке выпадает. А уж если пчела его ужалит, то ужалит! Не куда-нибудь, а пря-миком меж глаз, чтоб заплыли к утру, хоть спички под-ставляй.
Диоген оказывался всегда крайний. Он знал это навер-няка, и косить шёл сразу в неугодья, пока Петрович ещё распределял луга. Запрягал не Воронка-тяжеловоза, а хромоногую Нюню. Чего ожидать-то? Всё-равно ему пе-репадёт.
Дуська подавала два болгарских перца: сладкий и пе-реопыленный гогошар. Так Диоген не мог не обмишу-риться, выбирал, конечно, жгучий.
Как бы не старался придти на отчётное собрание в клуб пораньше, оказывался самый последний. И двери откры-вал в неподходящий момент, в то время, когда завхоз Филька выискивал со сцены в чадном мареве средь набившихся односельчан виновника несчётных недостач в худых колхозных закромах.
Даже в том, что рекордсменка на весь район, свино-матка Проська второй опорос подряд приносила по пол-нормы, мог оказаться виноватым Диоген, словно он, а не хряк Бугай, нюхался с ней в загоне по весне.
И к тому, что скворцы подёргали у Меркулихи только что вылезшие огурцы, примешан Кимушка. «А чегой-то он скворешней околясь сада понаторкал? Пущай теперя в июле потерю огурцами восполняет!» – ворчала соседка. Диоген, попривыкнув к бедам-напастям, пошуровав на своей бахче шершавистой огуречной листвой, надыбывал под Сергов день для неотлипной бабки верхом два-три ведёрка пупырчатых огурчиков.
Не ожидал Диоген, что соседский прохиндеистый Тём-ка, подтрунив над ним однажды, выйдет на настоящую тропу войны.
Навострившись в компьютере, пацанёнок-шутник нашлёпал стольников. Положил их в потрёпанный баб-кин гаманок, выкинул его в пыль и уселся за куст наблю-дать, что с его валютой станется.
Вышел Диоген за ворота. А недалечь на просёлке, ак-курат меж соседской и его хатой – кошелёк. Обрадовался Кимушка, но решил так: «Если не сыщется хозяин, пока цыгарку искурю, значит, не нуждается в деньгах тот, кто потерял, лишние. Уселся на травке, искурил козью ножку и – к Тоньке в ларёк. Отвесь, мол, полтарашку «Клинско-го». Тонька бумажки приняла, а вечером подкатил участ-ковый. Станок печатный изымать.
Пока суд да дело, пока разобрались, пылился Диоген мешком овсяным в конторском чулане. Возвернувшись через пару дней из мест не столь отдалённых, изловил Тёмку и надрал ему уши. А тот, паразит, спёр дома дрожжи, заготовленные на самогон к престолу, и, развя-зав войну, гранатой особого свойства швырнул их в Дио-генов сортир, что присел под забором в лопушках.
И вёдрами, и совковой лопатой расхлёбывал Ким по-следствия этой войны. Правда, теперь его всё чаще прозывали Диоген-валютчик.
А то ещё придумал оболтус соседский: воткнёт вечером булавку острием у стекла на окошке, привяжет нитку к головке, отбежит в сирени и дзынькает полночи. Диоген потерял покой. А потому решился пойти с шкодником Тёмкой на мировую.
Подкатил старый мотороллер. Пользуйся, мол. У маль-чишки аж глаза разгорелись. Давно на него зуб чесал. Уж какую неделю ладил для своей любимой бабки подсолну-холущилку. У старой Митривны во рту торчат всего навсе-го два рыжих, как у нутрии, зуба: один по правому крылу, другой по левому. Бабка любит лузгать семечки, зубья из-за них растеряла. Нет-нет по старой привычке, подкинет парочку в рот. Поваляет-поваляет, на зубья не пристроит, почертыхается да и выплюнет.
Мальчишка пообещал мир до самой Диогеновой кон-чины. Но, зная Тёмкино коварство, Диоген запросил письменную расписку в том, что в обмен на мирный Ки-мушкин сон пацан забирает мотороллер.

Помирала на Лындовке престарелая бабка-повитуха. Велела кликнуть Диогена.
– Грешна я перед тобой, Кимушка. Прости ты меня за ради Христа. Не со зла я, по недогляду. Как рожала тебя Маруся, мамка твоя, припёрлась Востриха за решетом: мол, пирогов на родины настряпаю. И вынесла решето со двора-то. Не поспела я, вокруг мамки хлопотала. А ведь знала, чем Востриха промышляла, чтоб ей пусто было. Взаймы просить в доме родящей! Да ещё решето! Апосля хорошему не бывать, не задастся судьба у ребятёночка… Да и народился ты на исходе месяца… всё одно к одному, не в прок. Уж не таи ты на меня зла, прости… Не кручинь-си особливо. Кто туточки намается, у Господа вздохнёт. Можа, он сад свой тебя сторожить пристроит. А в саду том раи, благодать Божия. Не туманься, милок, я промашку свою справлю. Как пред Господом предстану, о тебе сло-вечко замолвлю. Мол, так и так, живёт в Лындовке на Горбатом урынке Кимушка-Диоген. Душечка наидобрей-шая, мухи не словит, паучка не прихлопнет. Уж не оставь, попрошу, Господи, послабь его судьбинушку, намаялся сполна, – с тем и отошла старая повитуха, повинившись перед Кимом, пообещав поспособствовать в царствии небесном.
И Диоген поуспокоился, стал философски относиться к проказам его заковыристой судьбы. Рано или поздно беды его, по увещеваниям повитухи, перемелются и справед-ливость восторжествует.
А как обрёл Кимушка такую надёжу, так и жизнь по-мягчала, поотпустила, перестала ставить ему подножки. Да уж и пора, к полтиннику дело движется.
Распушит ли его Дуська, сопрёт ли кот Пират на ры-балке десяток плотиц вместе с лозинкой, не печалится Кимушка. Всё вот-вот образумится, всё будет хорошо. Только бы душой не зачерстветь. Жить и в лучшее верить.