Тришка

(Из книги ЛЕСКОВКА)

Давненько не виделись мы с тёткой Натальей. Под зимнего Николу дай, думаю, отведаю старушку, с праздником по-здравлю. Погода, как назло, взбесилась. Снег в этом году выпал всего как с неделю. До середины декабря морозов не чуяли. А тут как засвирепело! Замело, закрутило! Но вчера с обеда поотпустило. Минус пятнадцать для русской души – самое то! Подделась поплотнее – и в дорогу.
Тётка моя который год живёт в опустевшей деревне. К дочери в город не съезжает. Не к чему, мол, теперь. Во-семьдесят шесть прожила туточки и остальные, сколь Бог отпишет, доколтыхаю.
Вышла я, на остановке – ни души. До тётки пешком минут сорок. Только шаг наладила, слышу: лошадёнка в спину дышит. Сжалился, видать, Господь, подмогу послал. Зарылась поглубже в сено, и коняга потрусила в сторону Кривой балки, на краю которой под кряжистым ясенем притулилась тёткина хатёнка.
Мужичок оказался болтливым. За двадцать минут успел обстоятельно прояснить обстановку в Больших Хо-мутах: света нет (линию в последнюю метель оборвало), и воды тоже нет (то ли башню разморозило, то ли мотор сгорел).
«Бедная моя, несчастная! – забеспокоилась я о тётки-ной участи, – ключ под горой за версту». Но, видать, че-ловек наш настолько живучий и бывалый, что тётку Наталью не смогли подкосить такие мелкие неурядицы.

Распрощавшись с возницей, торопившимся за дровиш-ками в Куманёв лесок, я постучалась в заиндевелое окошко знакомой кухоньки. Тётка будто поджидала гос-тей. Выскочила в сенцы, загремела щеколдой. Двери от-ворились, и она, всплеснув руками и заохав, кинулась ко мне. Время за пять лет ничуть её не изменило. На моё: «Тёть Наташ! Да ты молодцом!» – старушка хихикнула, а что, мол, с сухофруктом подеется?
Не успела я осмотреться, за окошком начало смеркать-ся. От жарких ли всполохов печки, от лампадки ли, за-коптившей угол горницы, а может, от лампы-керосинки по хате расточались уют и тепло. Вспомнилось детство на хуторе, бабушкина низенькая хатёнка, допотопная липо-вая прялка и сушилка с мотками крашеной овечьей шер-сти.
Радостная тётка хлопотала у стола, собирала вечерить. Откуда-то взялась бутылочка «Кагора». «Для сугреву. От Пасхи берегла, свяченая». Старушка шмыгнула в кладов-ку, вернулась со шматком морозового сала. Вынула из пе-чи горшок с томлёными щами.
Я спохватилась, принялась выкладывать подарки. До-вольная тётка с удовольствием их рассматривала и нахваливала. Очень ей по душе пришёлся шерстяной подшалок в мелкий розанчик. «Знатнай платок-то!» – не удержалась она. Что означало её наивысшую благодар-ность.
Чай пили с какими-то раздушистыми травами, с козьим молоком и городскими бубликами. Я помнила, что нет для тётки лучше лакомства, чем баранки или бублики с кунжутом и прихватила целую связку. «Мои любимые, с вениками!» – заметила старушка. Зёрна кунжута она принимала за семена веников и обожала ими баловаться.
– Ну, всего нынчи не перетрёшь. Умаялась, небось, с дороги. Ложись-ка, вздремни. Завтри повспоминаем. По-стелю я тебе разобрала, а сама – на печку. Куды мне от ей!
Не успела улечься, слышу: «Треш-треш, скхрррн-скхрррн!» Живя в городе, совсем позабыла, что в дере-венских деревянных домах любят селиться сверчки.
– Поздоровкайся, это – Тришка. У меня всего-то и осталось в хозяйстве: на дворе – коза Милка да в дому – сверчок Тришка. Только я на печь – он за песни. Убаюки-вает, балакает со мной, чтоб темени да вьюги не пужа-лась… Летом-то он на улицу сбегает, а к холодам – опять в тепло норовит. Делит со мной печку.
Я вспомнила старую песенку о том, как у дедушки за печкою жила-была компания, и улыбнулась.
– Мне, милая, от его теперя никуда. Голос Тришин из сотни других распознаю, – продолжала старушка.
– А самого-то видала?
– Как жа! Объявлялси! Ма-а-хонький такой, кузнечик кузнечиком, – тётка завозилась на печи, видать, раздума-ла спать, поскольку речь зашла о её любимой животин-ке. – Сверчок – он ведь всегда у нас в деревне в почёте был. Что за хата без его? Помочник, подсказчик семей-най. Ишо бабка моя говаривала: «Коли сверчок хату по-кинет или из-под печки на серёдку высигнет, быть худу вскорости».
– Тёть Наташ! В приметы, что ль, веришь?
– Как же, милая, не верить? Поверишь, коли петух жа-реный клюнет…Вот ведь в том годе, как пожару случись, сижу я, картохи чищу. В хате тишина. А он – прыг-скок из печурки и прямо передо мной замельтешил. А в ночь ам-бар занялся. Полымя на хату перекинулось. Как отстояли (ветер был жуткий), ума не приложу… Как не поверить?..
– Простое совпадение, – ввожу в сомнение старушку.
Но её голыми руками не возьмёшь. Ни за что не поз-волит в сверчке своём разувериться.
– Какое там совпадение! – доносится с печки. – А как такое дело понимать, растолкуй ты мне, будь добра. Пи-шет мой Миколай с фронту, скучаю, мол, шибко…хата всё снится… сверчок свиристит… А через неделю, следом за его письмом, похоронку получила. Не веришь – заглянь на Божничку… Там они… треугольнички-то… Только главного я тебе покаместь не сказала. Как получить то письмо злосчастное, лежу я на печи, согреться не могу, пришла с окопов (фронт подкатился по той поре аккурат под нас), лежу, значит… руки поверх одеяла… Ещё и не спала вовсе, чую: прыг сверчок прямо на ладонь… и кри-ком кричит. Сердце оборвалось. Смекнула сразу: дети при мне, посапывают, значить, с Миколой беда. Так и случи-лося. Под Сталинградом могилка-то его, ты же знаешь, – тётка вздохнула и примолкла.
А сверчок трещал и трещал. Монотонно, словно кукуш-ка в лесу. Передохнул секундочку и опять за своё.
Показалось, что старушка уснула. Но, видать, разбере-дила я её своим приездом.
– Вот… ты как полагаешь, чем он, шельмец, поёт? – послышалось вдруг с печки, – не догадаешься ни за что! – и сама тут же ответила: – Потирает проказник под-крылками по задним лапкам. А они у него в рубчик. Так и трыкает Триша мой об них ночь напролёт. Я за ним, как за каменной стеной… Коли усну – он начеку… Ничего со мной до сроку не подеется!
– Любишь ты, тётушка, своего постояльца!
– Люблю, как не любить. Только какой же он постоя-лец? Он – самый что ни на есть хозяин, домовик!.. Лек-севна, соседка моя бывшая, отродясь скрыпу ихнего не переносила. Словила-умудрилась одного да прихлопнула. А на другой день – из самой дух вон.
– Сомневаюсь я. Сказки всё это.
– Какие тебе сказки-байки, коли душечка наша, как заснёшь, принимает его обличие... Как же изничтожить?.. Все у нас на хуторе знают, акромя тебя… А по-том…знаешь, от чего у Шульженки голос такой? С утреца натощак настой из сверчков принимала. По две капли на ложку козьего молока. Только непременно от рябой одно-рогой козы.
– Ну! Это уж точно басни! Чепуха какая-то! – возмути-лась я
– Ничуть, не чепуха!- обиделась тётка Наталья. – Ты послушай-ка завтри пластинку: поскрыпывает голосок-то у певуньи.
– А чем же ты своего артиста кормишь, не яйцами ли всмятку?
– Дык чем, чем, – ласково заворчала старушка, – знамо чем – отрубями. Их за печуркой цельный мешок. От шашала прожариваются. Домовик там и столуется-подъедается сколь надо. А летом – на вольные хлеба ухо-дит, на зелень.
Наконец, неумолчный сверчок убаюкал тётушку, а я всё ещё бормотала пришедшие из далёкого детства стихи Барто:

То близко сверчок,
То далёко сверчок,
То вдруг застрекочет,
То снова молчок.

Тришка солировал до рассвета. И всё одним-единственным номером. Постепенно я привыкла к его стрекоту. Это однообразие не раздражало, не надоедало и не утомляло.

Вспомнилось: когда-то и в нашей хате жил свой храни-тель домашнего уюта. Да и у соседей по вечерам тоже пиликали сверчки. Ночи напролёт устраивали они соль-ные концерты, а к утру хаты выстывали, и они смолкали, напоминая хозяйкам, что пора топить печи. А ещё жил сверчок под полком нашей бани. Похлёстываешь, быва-ло, веничком берёзовым в лад сверчковой песенке «рразз-рразз». Жил-поживал сверчок в тёплой баньке и в усы свои длиннющие не дул. Холод не докучает, еды хоть отбавляй – веников в предбаннике тьма. А что ещё для счастья сверчиного нужно?

Размеренное «крри-крри» так меня убаюкало, что оч-нулась я, когда утро уже гляделось ясным морозным сол-нышком сквозь расшитые цыплятами занавески. Тётка Наталья потопала в сенцах валенками и вошла в горницу. Следом в промёрзлую дверь вкатились клубы молочного пара.
– Проснулась, голубка моя, ну, поднимайси. Милку по-доила, утречать станем. Драников настряпала. Стынут.
За завтраком опять затолковали о ночном музыканте.
– Да я, поди, уж и всё про него выложила. Заинтересо-валась? Ну, коли ещё чего прознать желаешь, дак поди к Лукьяну на хутор Степной. Деда этого по имени не кли-чут, всё Сверчок да Сверчок. Сказывают, помешался он на этих букашках.

Интересно, как может деревенский дед на сверчках тронуться? Не откладывая в долгий ящик, чтобы оборо-титься до темна, откапала в чулане старые лыжи, выдер-нула из горожи пару орешин и покатила на Степь.
Сколько лет минуло с тех пор, как в детстве ползала по этим пригоркам на салазках и лыжах с деревенской ре-бятнёй!
Местность наша холмистая. С горочки – на бугорок, то стрелой вниз, то ёлочкой вверх. Мороза не чуяла, даже в жар кинуло. Взятые напрокат тёткины валенки посереб-рились, воротник шубника от морозного дыхания заинде-вел. Декабрьский полдень играл на снегу дробными ал-мазами. Встречавшиеся на пути ракитки разукрасились игольчатым инеем.
Не успела притомиться, уж дымком потянуло, а там и хутор на ладони.

Тётка Наталья в точности описала Лукьянову хату, и я, скатившись в низинку, притормозила у распахнутой ка-литки.
Залаял кудлатый пёс, и навстречу в телогрейке, ватных штанах и в валенках с подвёрнутым верхом и подшитыми задниками вышел сам Сверчок.
Дед этот иначе никак не мог называться. Кличка здо-рово ему подходила. Росточком низенький, гномистый, глазки маленькие, шныркие. Походка прискакивающая. А самое главное: длинные тонкие усики. Ну сверчок да и только.
Дед потёр руками, словно лапками, и засвиристел сквозь пару оставшихся зубьев.
– Кого это к нам принесло? Не прозябла ли с дороги? Не останешься ли переночевать? Не растопить ли пожар-че печку?
Дед трещал, а я не успевала отвечать. Да ему, как вид-но, это было и не нужно.
Обив корявым берёзовым веником льдинки с тёткиных катанок, прошмыгнула в тепло.
Скромное убранство хаты подсказывало, что Сверчок или век прожил бобылём, или давным-давно овдовел. На длинном нескобленном столе громоздился самовар. Дед чаёвничал в одиночку и очень обрадовался нежданной гостье. Снова раздул угольный самовар, доложил в него сухих вишнёвых веточек. Налил мне в чашку, а себе в блюдце и, указав на место поближе к печке, приготовил-ся слушать. Сразу было видно, что это его любимое заня-тие.
– Говорят, дедунь, ты со сверчком дружен? – не стала ходить вокруг да около.
– Это ктой-то говорит? – насторожился дед.
Смекнула: надо поменять тактику. И, будто не слышала вопрос, решила польстить старику.
– Знаток, говорят, Лукьяныч большой и ценитель их пения.
Дед одобрительно крякнул и сверкнул хитренькими глазками.
– А пошто они тебе сдались, сверчки-то?
– Я, дедунь, о всяких увлечениях пишу. «Хобби» назы-ваются они по научному. А у тебя очень уж необычное.
– Ну… коли так, расскажу, что знаю, и ребяток моих покажу… Чего ж не показать-то?.. А ты пропиши об них. Пущай … может, кто ишо заинтересуется.
Я достала блокнот, дед степенно допил чай, утёр усы, расправил их, как подобает Сверчку, полез в печурку. До-стал и бережно поставил на стол собранный из спичек многоэтажный дворец, состоящий из комнаток коробочек. Выдвинул одну из них. Смотрю: в уголке бурый, милли-метров двадцати сверчок. Дед полюбовался и задвинул комнатку на место.
– Ну, взглянула? Их у меня двадцать пять головок. Об чём разговор будем вести?
– А что же, дедушка, жильцы этого чудо-домика мол-чат?
– Дак день же. Спят мои родные.
– Как же так случилось, что ты не охотой занялся, не рыбалкой, а сверчками?
– А куды деваться-то? Энтим делом, милая, весь род наш увлекался… С деда мово пошло. Как ушёл он на Японскую, так и заболел сверчками. В плену два года провёл, выучился с ими обходиться.
– А что же, сверчкам какой-то особый уход требуется?
– Ды какой там уход! Едят всё, что мы любим. Главное для сверчка – тепло. Чуть ниже + 25, а ему уж не по себе. И петь перестаёт. А песня – главная его заслуга, дело жизни, прямо скажу. Ить его можно вовсе никогда не ви-деть, но не знать о его присутствии невозможно. Кажный вечер трели выдаёт. И не смолкает до утра.
– И чего им в тишине за печкой не сидится? С чего петь-то?
– А пошто квачут лягушки? Пошто соловей запузыри-вает?.. Вот… то-то и оно… И сверчки затем же поют: са-мок подманивают, а самцов гонят прочь.
– Не каждый выдержит его сверчение, ведь если он заведётся, то слышен в самых потаённых уголках дома.
– Поначалу, может, и необычно, но попривыкнешь, и не станет для тебя нежней и приятней песни, чем свер-чиная.
– Со вчерашней ночи стоит в ушах его стрекот.
– Не стрекот, а музыка, – поправил старик, – бывало, посадит дед на колени и растолковывает мне, несмышлё-ному, про сверчиные напевы. Дед мой много чего про них у японцев прознал. В Японии энтой трели ихние, ох как ценятся! Соревнования меж ими устраивают. Кто, мол, складнее выдаст. Это у нас сверчок копейки не стоит, а там животинка эта важная. Большие деньги на них дела-ют… Мы всё щеглов да канареек в домах содержим, а японцы – сверчков.
– Да… точно! Кажется, где-то читала, и в Китае их то-же почитают. Даже на Новый год дарят, мол, счастье в дом стрекотаньем зазывают.
– Старики в Японии считают, что пение этих насеко-мых дарит им долголетие и покой. И поэты, и музыканты, и художники, даже тибетские ламы занимаются разведе-нием и воспитанием сверчков. Нет на Земле места, где бы не уважали сверчков. Дед говаривал, императоры японские заказывали для своих любимцев золотые клет-ки. И во дворцах, и в хижинах слушают японцы ихние трели… Сверчок – вещица полезная. У нас привыкли – мамки, няньки, а япошки поставят рядом с младенцем коробочку со сверчком, и тот без умолку колыбельные распевает.
– Жаль, не знала раньше. Дети выросли. Внуки появят-ся – обязательно попробую так убаюкивать.
– В старину сверчка-то на Руси циркуном кликали. И говаривали о нём с уважением. Считалось: сверчок по-ёт – Бога хвалит… А что же это мы про чай забыли? Со-всем простыл, – дед хрустнул кусочком сахара, прихлеб-нул с тарелочки и, показалось, на минутку задумался, о чём бы ещё рассказать. Но тут же встрепенулся и про-должил.
– Не поверишь, но для сверчков есть особые базары.
– Представляю, какой там стрекот стоит, – улыбнулась я.
– Чёрный сверчок стоит намного дороже, чем блед-ный, серенький, – пояснил дед Лукьян и подлил чайку, – ну, это всё в Японии, а мы сверчка привыкли слушать зи-мой – за печкой, летом – в лугах. Хоть и поют они летом слаженным хором, но любят одиночество, потому и дра-чуны-забияки отменные. Мы с Петром, братом моим, цельные бои устраиваем.
– Надо же, сверчковые бои! – так и ахнула я.
– Что, любопытно? Ну, коли заночуешь, может, и удастся увидеть оказию, – пообещал Сверчок, – только за Петром добегу.
Уехать и не посмотреть на такую диковинку я, конечно, не смогла. Захлопотала с ужином, а Сверчок отправился на другой конец хутора за младшим братом.
Оказывается, в детстве играли они в сверчиные бои, как мальчишки в футбол. Так и не смогли остановиться, увлеклись на всю жизнь. Полхутора собирается порой взглянуть на необычное зрелище.

Пётр, конечно, не отказался похвастаться своим воспи-танником, и через двадцать минут деды затопали у поро-га. Брат Лукьяна как две капли воды на него похож: те же шустрые бусинки-глазёнки, те же потирающие друг друга ручки-лапки, и только усы отличались от Лукьяновых – куда длиннее. «Ещё один Сверчок!» – невольно подумала я.
Наскоро поужинав, освободили стол от посуды, и дед Лукьян принёс слаженный для таких случаев крошечный ринг. Посередине – сетка, чтобы бойцы до поры не набро-сились друг на друга.
Деды высадили из коробочек сверчков и дали им осво-иться. Заприметив друг друга, соперники принялись гото-виться к бою: передними лапками растёрли щеки и глаза (так же, как умывается кошка, – склоняя головку то на один бок, то на другой), челюстями помассажировали лапки-ножки, ртом начистили до блеска шпаги-усики. Братья раззадоривали своих питомцев – шевелили соло-минками усики и почёсывали брюшка.
– Пора! – старший Сверчок кивнул младшему, и тот убрал разделительную сетку.
Сверчки тут же бросились в атаку. Таким бойцовским качествам позавидовал бы любой боксёр. В ход шли и лапки, и крылья, и челюсти. Всеми силами драчуны ста-рались опрокинуть соперника на спину или вообще выту-рить подальше с поля боя.
Глаза у дедов горели, они кружили вокруг стола и вни-мательно следили за исходом боя. Но помалкивали, лишь изредка вскрикивали или громко вздыхали. Видно, уговор у них такой – не вмешиваться.
Наконец, Лукьянов ученик ухищрился завалить Петро-ва подопечного на бок и лапками, словно какой валик, перекатил на спину. Победитель оглушительно просвер-чел и отскочил в сторону.
– Надо же! Какое благородство! – подивилась я.
– Закон природы – лежачего не бьют, – пояснил Лукь-ян.
Деды только в азарт вошли, а бой уж закончился.
– Надо бы отыграться, – предложил Пётр.
– Ну что же, можно и ишо разок.
Пётр подкинул сверчка, тот взмахнул крылышками и приземлился на табуретку. Тогда младший Сверчок под-суетился ещё раз и, ловко изловив своего бойца, подки-нул его снова.
– Чтоб злости поднакопил, – растолковал Лукьян.

И вновь соперники сошлись в поединке. Чувствовалось, что сверчок деда Петра уже подустал, а может, и впрямь был слабее. Взяв верх в прошлой схватке, Лукьянов самец ощутил вкус победы и, расхрабрившись, так больно укусил противника, что тот упал на спину и отчаянно запереби-рал лапками, дав понять, что сдаётся окончательно.
– Перекормил ты его, братец. Увалень, а не боец, – поддел Петра Лукьян, – говорил же тебе: отруби отрубя-ми, но и яблочка подкинуть не забывай. Для разгрузки.
Я удивилась, заслышав разговор о рационе и питании. Словно передо мной не деды, а тренеры серьёзных спортсменов. Для братьев же разговор этот – обычное де-ло.
– Молодой он ишо, – сопротивлялся Пётр, – погоди, через месячишко войдёт в силу, задаст твоему бугаю трёпку!
Ночью победитель ликовал и выдавал такие трели, что к утру я стала находить в них сходство с соловьиными ру-ладами.

По зорьке, распрощавшись со Сверчком, двинулась в обратный путь. Тётка Наталья теперь все глаза прогляде-ла. Как пить, задаст за то, что осталась у Лукьяна на но-чёвку.
Выехала за бакшу, слышу: дед кричит мне что-то во-след. Возвращаюсь, смотрю: вынимает из овчинной рука-вицы коробочку.
– Подарок от меня. Пусть у тебя дома поёт, о нас напо-минает.
Поблагодарила я старика. Запихнула коробочек в ва-режку, а её – за пазуху, чтобы певец не застудился. И – скорее к тётке.

Выговорила она мне, конечно. Не без этого. Но, загля-нув в коробочку, смягчилась, оттаяла. Сверчка я назвала, как и тёткиного, – Тришка. Очень уж понравилась клич-ка. Вот уже месяц, как он живёт в моём доме. Трещит-сверчит без умолку! Чтобы не замолчал, кормлю его, по совету Лукьяна, досыта. Говорят, голодные сверчки не поют. Слежу за рационом.
Пронырливый оказался Тришка. Как-то ночью вклю-чаю свет, смотрю: он у Барсиковой миски. С тех пор под-кладываю ему под батарею (он её сразу облюбовал) «Вискас», пусть лакомится. А уж он в благодарность свер-чит-заливается!