Старьёвщик

(Из книги ЛЕСКОВКА)

От весны до весны бабушка моя складывала под сарай в чувалы ношеные-переношеные вещи детей и внуков, ла-таные-перелатаные пожитки. Рядышком сваливала в ку-чу прохудившиеся чугунки и другую кухонную утварь – тряпичнику Тимоше на мену.
Весна не могла набрать обороты без Тимошина приез-да. Так уж повелось: только с появлением его волшебной колесницы закручивалась настоящая апрельская куроле-сица. Старьёвщик вкатывал в деревню на буланой в про-плешинах кобыле со стороны гнездиловского моста. Пойма подсыхала от ила после схлынувшего паводка. Шибче наддавало солнышко, ярче выпестрялись пролес-ками холмы и пригорки, а в Матрёниных ракитках под-нимался такой галдёж, что всем было ясно: пора. Пора вытаскивать из амбаров плуги и бороны, прозеленять кар-тошку, спроваживать коров на первую травку. Слышалось рычание тракторов, щёлканье кнута, мычание вырвавше-гося на волю стада и лёгкое похохатывание молодого ап-рельского грома над волглыми луговинами.
Никто не знал, сколько Тимоше от роду. И пять, и де-сять, и двадцать лет назад казался он стариком. То ли по роду своего занятия, то ли из-за того, что носил оклади-стую седую бороду.
И зимой, и летом ходил в ватных брюках, здорово вы-ручавших его. Левой ноги не было. Подвернув ватную штанину, Тимоша опирался изуродованной на фронте культей на протез, «свостоженный» много лет назад сто-ляром Филькой. Ходил медленно, прихрамывая и поскри-пывая, оставляя на дороге ямочки от деревяшки. На шее висел то ли шарф, то ли половинка бабьей шали.
Старик был беспросветно одинок. Не привязан, как пе-рикати-поле, ни к какому месту. В войну снаряд попал в его хату, ставшую могилой для жены Катерины и двух-летнего сына Гришутки.
Возвратясь на пепелище, соорудил фронтовик от до-ждей и непогоды кибитку на цыганский манер. Объезжал окрестные деревеньки, набивал телегу всякой рухлядью и исчезал на год, никто не ведал куда.
Обычно тряпичник подгадывал и появлялся на Страст-ной неделе, лишь обдует мал-мало просёлки. Останавли-вался у первой хаты, и вся улица сразу узнавала о его по-явлении.
Бабы, управляясь к Пасхе, белили, мели, скребли, вы-гребали ненужное со двора. Ребятня тащила к телеге никчемные пожитки. Тимоша собирал выставленные у калиток мешки, а «на мену» предлагал всякие безделуш-ки. Детвора томилась, поджидала старьёвщика, облепля-ла муравейником однокибиточный табор.
– Погодьте, не гвалдите, – улыбаясь в бороду, угомани-вал детишек Тимоша и, загадочно покрякивая, выставлял в лопухи волшебный сундук. С замиранием сердца ребята гадали, чем на этот раз удивит старый тряпичник.
А тот, как нарочно, не торопился показывать чудеса, спрятанные под крышкой. Стенки сундучка были распи-саны невиданными цветами и птицами, а товар укрыт выцветшим подшалком.
Наступал самый радостный момент. Детишки замира-ли. Тимоша с криком: «Налетай, мальва!» – скидывал подшалок. Ребятня с визгом хватала облюбованную иг-рушку. Мальчишки тузили друг дружку из-за какой-нибудь безделицы.
Для баб выставлялся другой сундук, намного больше. Тимоша чинно открывал его, Митривны и Никитишны с любопытством вынимали городские фельдиперсовые чулки и газовые косынки, кружевные комбинации и гре-бешки, пуговицы и шпильки-булавки. Гомонили, разгля-дывали, примеряли. Набирали охапками и торговались с тряпичником.
Тот со знанием дела подыскивал полушалки, да чтоб каждой к лицу, да чтоб не хуже, чем у товарки. Умело от-мерял, накручивая на деревянную метровую рейку, кру-жева.
– Тебе, Настёна, нынче капроновый в горох прихватил, самый наимоднючий.
– Ишь ты! Ай, приглянулась наша Настёнка? – подна-чивали бабы.
– А мы-то чем хуже? Нут-ка, и нам что похитрей сыщи!
И рылись-перерывали Тимошин сундук.
Приезд тряпичника под Пасху был кстати. Хозяйки на-менивали подарков на всю семью, а Тимоша вознаграж-дался ворохом никчёмной домашней утвари и мешками побитых молью тряпок. Куда потом всё девал, оставалось для сельчан секретом.
В каждой деревне старьёвщик задерживался только на день.
К вечеру бабушка Нюра шла за ним на другой конец улицы и приглашала на постой.
– Пренеприменно буду, Григоривна. Поклон Ликсаны-чу, – отвечал Тимоша и сворачивал базар.
Уже затемно въезжал на наш двор. Гуси, сбившиеся у калитки снежной горкой, кагакали и, сонно перевалива-ясь, отступали к палисаднику. Тимоша распрягал «ярман-ку».
Дедушка поджидал его, сидя на растрескавшемся пеньке у крыльца, попыхивая цигаркой. Старики «здоров-кались» и неспешно направлялись в горницу. В углу на керогазе пошипывала глазунья. Бабушка, выставив пол-литру сливовицы, нарезала краюху.
Деды усаживались друг против дружки за покрытый домотканой скатёркой стол, чокались гранёными стопка-ми.
– Со свиданьицем, Мишура!
– Со свиданьицем, Тимоша!
Дедушка в своё время портняжил. С годами «дель свою вынуждён был оставить, по причине болести правого гла-зу». Но «бурки» продолжал шить отменные. От старух и до молодок, все окрест обувались с его рук. «Не бурки – игрушки у Мишуры», – считали деревенские. Никаких валенок не нужно. Тёплые, на трёхслойной вате. Сукнецо выбирал потолще, подобротнее. Девки в клубе «Барыню» дробили в них, не уставали. Лёгонькие.
– Отложил тебе нынче драпчик – моё почтеньице, – сообщал Тимоша хозяину, – пальтецо Миколавна сдала, тока рукава побиты, ды пару дырок за воротом шашал на-ковырял, а так – хоть куды ишо. Но, того лучше, Петрова вдова шинелку принесла. Скока годков в сундуке под нафталином берегла!
– Ды почитай лет тридцать с гаком. Ить он и поносить-то дома не успел. Как привезла Марья с лазарету в сорок третьем, так и не поднялся боле. Царство небесное!
Не чокаясь, старики выпили ещё по стопочке, за помин Петровой души, и Тимоша поспешил во двор за шинелью.
Возвратившись, лукаво посмотрел на меня: «Подь-ка, Тата, принеси водицы».
Я выскочила в сенцы и возвратилась с ковшиком.
Старик опустил руку в карман затрапезного «пинжака» и что-то вынул. Разжал кулак перед моим носом: «Вот тебе, девонька, подарочек. Ни у кого такого нету. Соло-вушка, да не простой, завороженный. Наши-то от силы месяц запузыривают, а энтот будет кажный день поте-шать, дажить зимой, коли захочешь».
На Тимошиной ладони стояла маленькая глиняная свистулька. Тряпичник капнул в неё водички. Соловей как начал выдавать, будто всамделешный! То тихонечко подщёлкивает, а то взовьёт в такую высь, что огонёк в ке-росиновой лампе дрожит. Дедушка даже фитилёк утаил.
Допоздна старики «гуторили об своём», а я летала по хате с соловейкой. Выдувала бурлящую в свистульке во-дицу на все лады, пока бабушка не остепенила: «Ды уй-мёшься ты ноне, ай нет?»
Такого расчудесного подарка не получала от нашего постояльца никогда. Одной привёз, отметил, чтоб на ули-це похвастала.
По зорьке дедушка вышел проводить Тимошу.
С печки расслышала, как он «откутал» чулан и принёс связанные верёвочкой новые бурки – к задкам суровыми нитками подшиты кожицы, вырезанные из старых боти-нок.
– Вот, Тимоша, носи на здоровье ды нас вспоминай. Для тебя справил. На энтот год хватют, стопчишь, ишо слажу.
Прослезившись, старьёвщик вынул из сундука чёрный шерстяной платок с алыми розами по краям и приподнёс бабушке: «Ну, Григоривна, спасибо за хлеб-соль».
И покатил мимо умытых к Пасхе хат, мимо разбало-ванного за зиму стада, мимо убежавшей далеко за околи-цу кузни.
– Теперича будем дожидаться Тимошеньку через год, – вздохнула бабушка и накрыла плечи подарком. – Нукося, Таня, как там соловушко-то выдаёт? Уехал Тимоша, а нам радость посля себя оставил. Вся жисть на колёсах, ни ко-ла, ни двора. Храни его, Господи, в пути.