Блаженный

                БЛАЖЕННЫЙ

         Тихо в Ольговке зимой, скучно, тягостно; никаких мало-мальски значимых событий тут не происходит. Это летом здесь шум-гам-тарарам от "понаехавших": родни с детворою, дачников, самих ольговчан с вилами, лопатами да тяпками... Летом хорошо, летом весело, а зимой... Чего они делают зимой?  Есть у них дела, а как же: печи топить, хозяйство ублажать, телевизоры смотреть (у кого "показывает"), книжки читать, чаёк попивать, носки-шарфики вязать... Дел уйма! А всё равно скучно. Лишь однажды повеселились, аккурат в середине декабря, уж никто не припомнит какого года, когда замело деревню аж по самые крыши -- очень весело было! Гуртом откапывали друг дружку; по семь потов сошло с каждого. А после чаёвничали в крайней избе -- у Кузьминых: Валерки и его маманьки, добрейшей Евдокии Павлоны. А собрались у них потому, что у Валерки был баян и он под него залихватски распевал им же придуманные частушки... И вовсе не матерные. Валерка вообще не матерится и других стыдит, когда слышит от них непотребные слова. Видать оттого и прозвали его блаженным.
        Хорошим парнем рос Валерка. Про таких говорят: "Мухи не обидит!" Да вот попался; на воровстве попался. когда он, семнадцатилетний подросток, бабке Варе, одинокой девяностолетней старушенции, воз дров из лесу привёз; воз сушняка -- годного разве только на дрова, а его чуть ли под суд не отдали, да ещё выпытывали: "Тебя бабка разве просила привезти?" -- "Нет" -- "А что же ты.. --." "Просто так." -- "Ты и вправду ни рубля с неё не истребовал?" -- "Ни копейки." Ну не блаженный ли!           Давненько это было -- пятнадцать лет тому; теперь же Декана ( кликушка у него такая) судят за воровство по-крупному. Так кто же он -- мой герой? Валера простой сорокалетний деревенский мужичок, ветеринар по профессии; роста среднего, широк в кости; не женат; живёт с матерью -- отец оставил его ещё во младенчестве. -- Во всём основателен, аккуратен и нетороплив; любит голубей, а ещё любит читать. Когда спрашивают у него, сколько он прочёл книг, он говорит в ответ: "Не меньше полутора тонн." Говорит и улыбается... Поди разберись: серьёзен он или шутит? И вот его судят и выносят приговор... Долго будет помниться ему, как в битком набитом душном зале местного клуба (заседание суда было выездным) пожилая, сильно напомаженная женщина-судья вопрошала его: зачем он украл и продал цыганам чужую лошадь? а Валерка, наивно полагая, что за этот проступок его просто пожурят, -- ну оштрафуют на пару сотен, ну на полтыщи -- почти весело отвечал, что деньги ему понадобились для того, чтобы заплатить хорошему человеку, который согласился доставить грузовик гравия, дабы засыпать никогда не просыхающую лужу на дороге к сельмагу; ведь однажды в той луже после дождя бульдозер увяз; всем колхозом вытаскивали... Так же бодро просил он прощения и заверял судей и присяжных, что он "больше так не будет" Не простили. Как несказанно был Валерка удивлён, когда ему озвучили срок... "Пять лет! За что?! Та кобыла мешка овса не стоит; я ж не миллион украл, граждане судьи..." А ему: "Глупец! За посягательство на частную собственность наказан ты." И загремел мужичок под "фанфары". 
         Лишь один человек в Ольговке страстно желал, чтобы Валерка там, в остроге, и остался, навсегда остался; боялся Лаврентий Валерку, по его доносу угодившего за решётку, мести его боялся. Это он, Лаврентий Игоревич -- Лавр, одногодка Валерки, стал свидетелем неправого деяния своего односельчанина -- он видел как тот ноябрьской полуночью вёл по улице кобылу местного предпринимателя, и в то же утро настучал на конокрада. А хозяин клячи не мешкая звякнул в полицию. Потом следствие, суд...
         Не принято было у ольговчан доносить друг на друга, потому-то и отвернулись они от Лавра, точно от зачумлённого, седьмой дорогой обходить его стали, и сам он стал людей сторониться...
         Минула та осень, за нею ещё три пролетели, зима прошла, весна-весняночка в Ольговку пожаловала... Вон как солнышко пригревает! Скоро, совсем скоро начнутся огородные хлопоты; земелька-то как парит...
         Намедни Лавру худой знак был -- сон нехороший приснился. Пригрезилось, что к нему пришёл Валерка Декан, да не абы в чём, не в арестантской робе, а в белых одеждах явился и такую речь повёл: "Как живёшь-можешь, Лаврентий? Тяжко тебе, вижу. Сожалею. Ты, брат, не задерживайся тут, ты ко мне поспеши; у меня здесь лучше, никаких забот-хлопот у меня; приходи -- сам увидишь..." И исчез.
         В холодном поту проснулся Лавр; вроде и не поминал его, а он... Зовёт, призывает... К чему бы это? Неужто Декан окочурился где-нибудь на лесоповале? Ох, да хотя бы! Прости, прости меня, Господи, прости грешного! Ох, прости!
         А вскоре и впрямь пришло известие: "Декан помер!" Кто, по какому телетайпу-телеграфу его "отбил" осталось в тайне.
         Повеселел Лаврентий Игоревич, воспрял духом, с людьми заговаривать стал, выспрашивать: "Не знаете где его похоронят: там, или сюда привезут?" А неделю спустя словно гром среди ясного неба  "Валерка из тюряги пришёл!"
         И загудела деревня: "Как? Ведь говорили, что он умер..." "Брехали!" "Дык он только три отсидел, а ему ж пять припаяли..." "Знать хорошо вёл сябя; за хорошее поведение оттуда могут и пораньше выпустить..." "И чего же он теперь, мыслит чего?" "А бог его знает!" "Каков же он из себя?" "Ничуть не изменился; только совсем тихим сделался, будто пришибленый, точно умом повредился..." "Можа и повредился; тюрьма -- эт табе не курорты земноморские, там всякое могёть произойтить..." "О-хо-хо!" "Да уж, да уж!
         А тот пришёл и затворился. Редко когда видели его на улице, зато часто -- в церкви в соседней деревушке. А Лаврентий Игоревич... Как не избегал он встречи с Валерой, встретиться им всё ж пришлось.
         Было тёплое, тихое мартовское утро, позванивала капель, шебуршились в липах галки, купались в лужах воробьи... Днь обещал быть погожим.
         Лавр сидел за столом и перелистывал старые газеты, когда ему постучали в окно. Выглянул и оторопел: у порога стоял Валерка Декан... Перетрухнул Лаврентий: "С чем пришёл: с добром или с худом? Отпереть или не отпирать?" Набрался духу, отпер. В избу впустил... Виновато молвил:
      -- Извини, но выпить нету.
      -- Не пью я, Лаврентий, давно не пью...
      -- А я стражду, -- искоса взглянув на гостя, горестно вздохнул Лавр, -- всё никак не брошу; уж и кодировался и по знахарям мыкался -- всё попусту... -- Крикнул в кухоньку -- Мамань, попотчуй нас чем бог послал!
      -- Не надо угощений! -- остановил его Валерка, -- я на минуту... У тебя, помню, сварочный аппарат был...
      -- Ну да: был и есть. А что? -- недоуменно заморгал Лавр.
      -- Мне на пару часов...
      -- Да хоть на целый день бери -- мне не жалко! -- совсем осмелел хозяин.
         Аппарат Валерка погрузил на санки. Он уже отошёл на десяток шагов, когда ему вослед:
      -- Валер, ты не в большой обиде на меня?
      -- Не в большой, -- полушутя, полусерьёзно ответил визитёр и показал ноготок мизинца, -- вот в такой.
         А ближе к Святой Пасхе, когда уже обсохли и бугры и лощины, Валерка зачастил на заброшенное кладбище за акациевой посадкой. Недоумевали ольговчане: "Чего делает там? Блажит мужик; совсем с глузду съехал." А мужик бурьян многолетний выламывает, в кучи сносит и сжигает. Сломал, снёс, сжёг и за оградки принялся; поправляет, красит. Голубеньким.