Мартовская лазурь

(Из книги ЛЕСКОВКА)

Под Покров, с первыми серьёзными холодами, в доме вста-вили зимние рамы. Чтобы тепло не просачивалось нару-жу, щели законопатили ватой, заклеили бумагой. Вой-дёшь с мороза в дом и слышишь: в печи постреливают полешки, и чуешь: комнаты пропитались берёзовыми и вишнёвыми смолками.
Но в марте пахнёт вдруг от входной двери, из раскры-той форточки чем-то необычайно новым и в то же время с раннего детства изведанным. И захочется быть соучаст-ницей подступающих перемен. На смену гнетущей вьюж-ной тоске зародится в груди рой светлых, ярких чувств.
Чтобы дышалось вольней и отрадней, срываю бумагу, вынимаю вторые рамы и прячу до следующей осени в чу-лан. Дом становится просторней, шире, словно развора-чивает плечи, потягивается и отряхивает последние зим-ние сны.
Свежо, светло и свободно. Окон в доме много. Хлопочу около них весь день: сдираю остатки бумаги, мою рамы и подоконники, ныряю на чердак и стаскиваю старые по-желтевшие газеты – натираю до блеска стёкла.
К обеду добираюсь до кухонного подоконника. Дом наш высится маковкой на вершине Мишкиной горы, и из этого окошка открываются такие дали, что порою среди ночи разглядишь огни посёлка, лежащего за десять километ-ров от хутора.
Мою окно, а сама нет-нет да на улицу посматриваю. Душа рвётся туда – в залитый мартовским солнцем мир.
Овраги и буераки до верху забиты снегами. По ночам подмораживает так, что забытое на веранде ведро с клю-чевой водой разорвало льдом. Солнце в полдень только яростно сияет, а землю согреть не в силах. Липы у ворот красно-коричневые, а почки не прозеленились, не побу-рели стволы. И березняк в Стешкиной лощине не порозо-вел, кипенно-белый. Но надо же! Крохотные синички ка-ким-то особым чутьём зачуяли начало великих перемен. Цвенькают так, что опухший ото сна Барсик, наконец-таки, очухался. Лызнул во двор разобраться, что к чему, и вот уже неделю пропадает от любви, орёт по ночам, под-меняя надорвавших голоса синиц.

Окна промыты так чисто, что не замечаешь стекла. Кажется, можно без препятствия спрыгнуть в палисадник, в эту прошитую солнцем лазурь.
Душой слышу неумолчный зов весны. Ещё чуть-чуть и всё, что движется, всё, что может дышать, задышит, вско-лыхнётся, пропитается мартом.
Только у нас, только на севере, на контрасте стужи и тепла, можно почувствовать и оценить настоящий восторг весны. Вот и дождались – поддаваясь птичьему гаму, бле-янию новорожденных ягнят, великому напряжению льдов на Кроме, пятятся холода.
Сердце бьётся так, будто ждёт чего-то большого и хо-рошего, словно все заботы отступили, а впереди – обяза-тельно счастье.
И ветер нынче вестовой. Зима изглодала бока у гре-чишного стога. В холода он кряхтел, приседал, но дер-жался. Налетел тёплый мартовский ветерок, завихрил, засмутьянил, шалый. Раскидал на охапки остатки изгры-занного стога, выстлал двор соломой. Солнышко подогре-ет – день, другой, и снег под ней подтает. Куролесит ве-тер, хулиганит. Весёлые наигрыши в проводах да в раки-товых верхушках разучивает. На задорный весенний лад хутор настраивает.
А с крыши прямо мне в ладони то золотом, то серебром плавится, течёт и капает солнце. Словно прожгли его озорные зайчики дырочки в шелках небесных, и сыплется оно на осевшие снега, брызжет в до краёв наполненное ведро под водосточной трубой, подмурлыкивает разва-лившемуся на припёке Барсику, сверкает в оперенье гор-линок, радостно переговаривающихся на коньке крыши.
Накинув шаль, выбегаю во двор, снимаю с верёвок подсиненные и высушенные заботливым ветерком што-ры. Развешиваю «кусочки неба» на карнизы. Распахиваю настежь форточки. Шторы оживают. И чудится мне, будто сама весна нагрянула ко мне в гости. Влетела на тончай-ших тюлевых крылышках и разгуливает по комнатам, размашисто кропит на счастье каждый уголок солнцем, причащает пьянящим мартовским воздухом.