Заноза

(Из книги ЛЕСКОВКА)

Лет пять не ступала я на Глиняную дорогу. В те времена, когда ещё не протянули до райцентра шоссейку, слыла она наиглавнейшей в округе. Но, срезав углы, проложили напрямки большак, и канула в забвенье древняя Глинян-ка. Лишь изредка забредал кто-нибудь по ней в Жёлудь-лес за подгруздками, да в сенокосную пору вжикали по её обочинам литовки.
Судьба деревни шагала с ней в ногу из года в год, вер-сту за верстой. Веками утоптанная, чего только ни храни-ла Глинянка в своей пыльной памяти: и набеги само-званцев в смутные времена, и беспощадные «акции» ла-тышских стрелков в Гражданскую, и кованый сапог гер-манца в Отечественную.
В детстве под Покров ходила я с бабушкой этой дорогой в дальний Богачев-лес за калиной. На обратном пути, умаявшись, останавливались пополдничать под яблонь-кой-дичкой, что прилепилась к Глиняной дороге у въезда в Волчий лог. Тогда мне, маленькой девочке, казалось, будто ветви старого дерева цепляются за облака и удер-живают их. Не припомню нашего похода, чтобы в этом месте нас не отхватывал дождь. Порою к нему примеши-вался снег.
Каждый раз, несмотря на непогодь, разрывая пожух-лую листву, мы отыскивали пяток кислющих, аж вязало скулы, яблочек-лесковок. Без этих заветных дичек бабуля не уходила домой.
– И на что они тебе сдались, горькие, как полынь, – не выдержала я однажды.
– Судьба у матери горькая, знать, и детям аукнулась, – вздохнула бабушка.
Вечером, лёжа на жаркой печи, согревая оклякшие ру-ки-ноги, я подступила к ней с расспросами: мол, что за тайна за лесковкой водится, о которой я до сей поры не знаю?
– Годками не вышла, вот и не знаешь… Кажный стар-человек окрест помнит тот Покров в девятнадцатом.
– Бабуль, – заклянчила я, превозмогая клонивший к подушке сон, – расскажи!
– Думаешь, отчего над яблонькой у Глинянки всегда дожди полоскают? – начала неторопко бабушка. – Я так кумекаю: там Богородица денно и нощно плачет. Явив-шись в день тот злосчастный, оказалась она свидетельни-цей жуткого злодейства. Не к ночи будь помянуто!
Сон с меня будто Лыска языком слизала.
– Бабуль, спишь что ли? Чего замолчала? – шепчу, а сама к бабушке льну, боязно отчего-то.
– Да где тут теперя заснёшь? Разбередила годы. Глаза не смыкаются.
И поведала мне историю, забыть которую не могла всю жизнь. Историю, о которой и я теперь нет-нет да вспом-ню, а недавно решила детям своим рассказать, надо, что-бы и они знали.


* * *

В начале века объявился на хуторе Савва Куприянов. Мужик, приглядывались нашенские, работной. Да и деньжата водились. Сруб из Калуги привёз. Пятистенник поставил. Амбар не соломой, тёсом покрыл. Скотинку за-вёл. И, что самое удивительное, сад насадил, всё больше яблоньки.
Деревенские считали, что Савва и спать-то никогда не ложился. То на подворье у него лязгали-отбивались ли-товки, то жужжала им же слаженная крупорушка, то мы-чала-ревела-кудахтала по сараям-амбарам живность. Сыны на задворье ставили овины, невестки с ребятней пересушивали, утыкав горожу, возы ломинского торфа, выше небес укладывали поленницы. Савва вольностей не терпел – все у него при деле.
Хозяйствовал с умом. Всё под контролем. Сынов при себе держал, подшучивал: «Миром и батьку легче бить». Дети в него – работящие, не выпивохи, не гулёны. Лади-лось в Куприяновской семье. Уж и внуки пошли, и сад начал родить.
Голь хуторская завидовала – мол, чужак, а как земли-цей нашей навострился пользоваться. Подъев к Рожде-ству хлебушек, лезли в долги к Савве, а потом отрабаты-вали на севе, на сенокосе, на уборке.
Любил работку Савва Кузьмич, и она его уважала. Бы-вало, выйдет с сынами да с батраками на покос, уж под шестьдесят ему, а ручку идёт – никому не уступит. И соху из рук не выпустит, и топор ещё слушается, и батраки за смётку хозяйскую уважают.
Но подоспели, как дурман-трава в Ревун-овраге, лихие времена. Возвернувшийся с завода шибутной Елизар Ма-тюхин собрал сход, взбаламутил народ. Мол, по всей Рос-сии что деется, а вы тут хребет гнёте, закрома да карманы Куприяновские набиваете.
– Долой Савву-кровопивца! Пожечь его, стервеца! На Соловки! В Сибирь змеиное отродье! – сначала на сходе, а потом и в глаза Куприянову стало выкрикивать мужи-чьё.
Савва раскинул умом, пообговорил с сынами и, аккурат под Покров, снарядил обоз, будто бы в волость на ярмарку яблоки везти. Увязав в узлы самое нужное, не жалея усадьбы и построек, сметливый мужик усадил на каждую подводу по сыну с домочадцами, сам тронулся последним, прикрывая обоз.
Сборы эти обманные, конечно, не были не замечены хуторскими. Тут же доложили Елизару. И он, прихватив дюжину осатанелых от нищеты мужиков кинулся в пого-ню наперерез.
В полчаса бойня была закончена. Из всего обоза, из всего Куприяновского рода, уцелел пятилетний мальчон-ка. На другой день Елизар отправил его в волость, и след последнего отпрыска Саввы Куприянова затерялся.
Усадьбу растащили. А как грабили, передрались мужи-ки. На всех-то коров-свиней не хватило. Дошли до мордобоя. Вволю натузившись, решили скот порезать и поделить. Мясо через неделю съели, сохи-хомуты раста-щили. На полушку обогатились. Как была нищета, так нищетой и осталась, а мужика крепкого, себя кормивше-го, дававшего возможность прокормиться многим, изни-чтожили. В порыве ярости дом подпалили, амбары-сараи сами огнём взялись, яблони вырубили под корень.

Спустя несколько лет на месте гибели Саввиного се-мейства, там, где рассыпали налётчики плетушки с ябло-ками, прижилась яблонька-дичка, одна-одинёшенька, словно в подтверждение тому, что жив, не сгиб Купрянов-ский мальчонка.
Не поднялась ни у кого рука сломать деревце на обо-чине Глиняной дороги. Дождик поливал, солнышко со-гревало сиротинушку. И окрепло, возмужало деревце, превратилось в красавицу-яблоньку.
Многие годы усталые путники находили прибежище под её раскидистыми ветвями. Не раз и я укрывалась под ней от дождей, проходя с корзинкой боровиков или с лу-кошком земляники.
Но однажды страшная гроза разразилась над Волчьим логом. Молнией опалило яблоньку. Обгорела крона и су-ки. Ухнул ливень, будто так и было задумано свыше, и не успел заняться ствол. Год от года высушивало его солнце, шлифовали-выветривали ветродуи. Залубенел остов яб-лоньки, превратился в нерукотворный памятник убиен-ным. Острой занозой торчал он над Волчьим логом. Дол-го бередила эта заноза незаживающие раны омытого кровью места.

Рассказывают, несколько лет назад объявился на хуто-ре старик, всё о делах тех давних расспрашивал. И, не сказав кто он и зачем, исчез. Только обнаружили хутор-ские, кто-то на месте занозы яблоньку привитую посадил, а заноза исчезла без следа. Каждый год по осени появля-лись новые саженцы. Их становилось всё больше и боль-ше.
Поговаривают, что старик тот каждый год наезжает от-ведать свою яблоньку и посадить рядом новую. Так-то оно так, только Глинянка стала примечать: потянулись с хуто-ра мужички – то Григорий заглянет, то Петруха завернёт, то Илья зайдёт на памятное для хуторян место, и не спро-ста, с деревцем молоденьким.
Дай-то Бог! Глядишь, на месте занозы сад покаянный приживётся.