Чайно-снежные бровки

Сколько нужно было не видеться, чтобы забыть обо всем? На удивление недолго. Сколько секунд дало мне сознание на глубинное вскрытие коробки передач? Примерно одну. Ладно, полторы, может даже чуть больше. И вдруг меня пробило до мозга костей. Замерзшие красные пальцы нервно закопошились в карманах, елозя ключи с наушниками, шея обогрелась, а ноги, наоборот, окоченели и едва держали меня на земле. Мне было так тяжело дождаться и так непонятно, какую дать реакцию, какой жест будет наиболее приемлем, и почему снег идет именно сейчас, заставляя меня кинематографично фантазировать, словно маленькая девочка, впервые смотрящая прекрасные старинные мультики о зиме без слов. Рука, опущенная на мое плечо, вмиг стерла все мысли и выпустила последний вздох переживания из моего тела.

Я развернулась, обронив с верхушки платка снежок, и все вспомнила. В мою голову будто брызнули спреем - никакой конкретики. Черный чай, самый настоящий чифир, доводящий до омерзительной тошноты, но все равно, как ни в чем не бывало, повторяющийся каждый раз. Успокаивающий запах табака, пропитавший всю квартиру, вплоть до стопки бумаг в шкафу. Надменный взгляд и теплые поцелуи в лоб. Частицами все эти отрывки овладели мной в один момент и я не смогла ни сказать ничего, ни сделать, кроме как случайно с первого раза попасться глазами в глаза. Его изящные светлые бровки, покрытые снежинками, забавно нахмурились, а рот приоткрылся, будто он хотел что-то произнести и замер, передумал, но тут же превратился в добрую, знакомую, любимую мне улыбку, частенько светившуюся у моего столь же счастливого лица в разные моменты жизни. Мы пошли вспоминать.

Приближаясь к квартире, сигаретами разило все больше и больше, хотя, может, это была иллюзия мозга, пораженного воспоминаниями недавних веселых времен. Снежинки на его лице уже превратились в воду и мне так хотелось поскорее взглянуть в это замечательное лицо, но никак не могла привыкнуть, что я снова здесь и снова начну об этом всем что-то сочинять, не спать, потому что слушаю песни до трех часов ночи, и вообще все начнется заново, затем завершится и опять начнется, потому что такие мы непостоянные в своем желании контактировать с людьми.

Я вошла в ледяной дом, где повсюду были открыты окна и некоторые подоконники изнутри слегка заливались талой водой. Мне абсолютно знакома сия небрежность, которую я принимаю как данность и даже не думаю насчет чего-то возмущаться. Снимаю платок с головы и меня останавливают, проводя своими руками буквально те же самые махинации. Я закрываю глаза, скромно улыбаюсь и наблюдаю, как верхняя одежда и сапоги с меня сходят точно также. Проходя по коридору, я узнавала каждую картину на стенах, фотографию, мне были знакомы все детали и пылинки, но чувствовала я, будто последний раз видела это пространство очень давно и прошло много лет, однако все это было сплошной ложью, посылаемой моему мозгу.

Он помыл руки, румяное от мороза лицо, и встал над моей душой, чтобы смотреть, как тоже самое делаю я. Его глаза смотрели на меня через зеркало, я начала неловко улыбаться, опуская взор под ноги, а потом, когда вытерлась полотенцем из его рук, обняла теплое тело через узорчатый свитер, выдохнув в щетинистую щеку напряжение. Моя целиком объятая спина все больше расслаблялась, а дыхание возвращалось в спокойный ритм. Он обхватил руками мою голову и нежно поцеловал в лоб. Этих жестов мне точно не хватало  за все время нашего отсутствия.

В заварочный чайник погрузились 6 ложек чистого черного чая и на час окатились кипятком. Я сижу на столе, болтаю ножками и наблюдаю за искрометно летящими снежными хлопьями за окном. Это какой-то кошмар, сегодня я никуда не уйду, неизвестно, когда закончится снег. Но, может быть, оно и к лучшему. На полках хаотично располагалось обилие кружек, вазы, странные сувениры, я рассматривала это все, пока меня не отвлекли его руки, вновь стремящиеся обняться. Я все еще сидела на столе и даже не думала слезать, лишь чуть замурчала и одновременно засмеялась, когда мой корпус не выдержал объятий и повалился на стену, но тут же оказался пойманным и поправленным в исходное положение.

Немного не узнавала его в тот день - слишком много спокойствия. Тогда, думала, показалось, ведь мы давно не виделись, возможно он просто отвык. Но тихо с ним до сих пор. Ни раздражения, ни сплетен, ни придуманных на ходу прозвищ. Ничего, что раньше насыщало взвинченный образ и острые черты лица. Внутри меня пламя, которое срочно надо потушить разговорами, смехом, черным юмором, ноткой позволенной между нами грубости, чтобы все как раньше, но пропала почва. Возможно, он успел повзрослеть, пока меня не было рядом и я все пропустила. Стал романтичным и заботливым, чего, может, вовсе и не надо. Или в голове что-то переклинило… Ну ладно, ничего страшного, если бы не такие кадры, моей прозы бы и не было. Я нуждаюсь во всем самом странном для вдохновения. Но раз заварил чифир, а не поставил на стол утку с двумя католическими свечами по бокам, значит еще не все потеряно.

Я помню дождливую майскую ночь, когда мы стояли у остановки на другом конце города и гадали, возвращаться домой сейчас или все-таки дождаться утра. В термосе оставался чифир, который мы выпивали по очереди - глоточком от каждого. Укрывались тем, чем могли, чтобы скрыться от язвительных дождевых капель. Иногда охото снова побыть подростками, которые якобы застряли, не имеют денег и возможностей, обсуждают всякую ерунду, не берут ответственности. Но на самом деле мы просто нуждались в обществе друг друга, поэтому дотянули до рассвета. Первый глоток шоферского пойла напомнил мне именно об этом.

Я смотрю на него, он смотрит на меня, и если бы мы сейчас ничего не пили, возможно, было бы очень неловко молчать. Потихоньку начала подъедать шоколад, казалось, меня сейчас стошнит, но почему-то я не останавливалась. Он не такой. Серьезный, грустноватый, тихий. Куда же делся мой яростный дружище, которого я зацепила своим неадекватным поведением? Я подставила свой стул поближе, чтобы облокотиться на его плечо, прижалась макушкой к шее и так мы допивали чай. Мои глаза, как могли, разглядывали его профиль, тень от ресниц, иногда копошились и закрывались. Я тащилась от запаха, который могла разобрать в голове по ноткам: бергамот, сандал, шампунь, кондиционер для белья, спирт, мыло… А он все молчит и молчит, сам не зная, почему так.

Я ждала, когда мы уже начнем щекотать друг друга, пинаться, толкаться, рисовать на телах всякую ахинею, но не дождалась, ведь что-то изменилось без моего ведома. Резкий прилив сил мешал мне сидеть на месте, привычка веселья рядом вгоняла в полное замешательство и я начала нервно тереться виском о его щеку, класть стопы на его стопы под столом, но расшатать человека не получалось. Я поняла, что мой рот открывается и больше заткнуть его я не смогу.

Слова вылетали из меня титрами в мультиках, я говорила обо всем случившемся за время, пока мы не общались, показывала фотографии, и естественно, что к каждой прилагалась своя история. Я обругала всех людей, сделавших мне зло, рассказала все сплетни и интриги, высказала свое мнение о браке каждого нашего знакомого, а потом он встал со стула, чтобы включить свет, ведь уже потемнело, и я осознала, что, кажется, болтала несколько часов подряд, а может быть, мне только кажется, ибо темнеет сейчас раньше. Мы посидели, он мне поподдакивал в ответ на все мои рассказы, я так ничего и не поняла, поела хлеба с сыром и мы легли спать: я на кровать, он на диван.

Я проснулась, когда снег уже закончился, небо едва яснело - часиков 6 утра. Умылась, выпила воды, разбудила дружка, чтобы тот открыл мне дверь. На пороге он поцеловал меня в лоб, я его в подбородок, и сказала, чтоб к следующей встрече был злым, потому что по его злости я больно скучаю. Он обозвал меня дурой и хлопнул дверью. Хоть что-то осталось по-прежнему.