В. П. Желиховская. Монах

В. П. ЖЕЛИХОВСКАЯ

МОНАХ


Сердито плещется, стонет и воет расходившееся море. Красиво оно во гневе и среди зимнего ненастья, сковавшего инеем и морозами даже вечно цветущие берега Черноморья, с их богатыми лесами, с их южною, неувядаемою растительностью. Высоко вздымаются прибрежные горы, уходя вершинами в холодный туман, в сизые тучи, отяжелевшие от готового вот-вот посыпаться хлопьями снега. Теперь он летает еще редкими, узорными звездочками, облегая стволы деревьев и скалы словно алмазною блестящею короной, а ветви, кусты и растения опушая лебяжьим пушком, одевая их нарядною, ярко-белою листвой; но погода так хмурится, темно-свинцовые тучи так низко спустились на землю, что сейчас, наверное, закрутит метель, завоет буран, затянет совсем чистою белою сеткой невысокое пространство между небом, землей и бушующими, трепаными, пеной и брызгами разлетающимися волнами.
Буря разыгрывается. Полдень в сумерки обратился, и всё задвигалось, захлестало, заметалось и понесло; всё завыло, зашипело и загрохотало на земле, на море и в небе... Только на высокой скале незыблемый, спокойный, величественный стоял православный монастырь.
Златоглавая колокольня его молчит; храмы заперты; утренние службы закончены, вечерние еще не начинались. Братья только что потрапезовали, — теперь в обители затишье; монахи, кто свободен от работ, в кельях, отдыхают или готовятся ко встрече великого праздника. Сегодня 24 декабря… Многие благочестивые иноки в ожидании первого удара колокола к вечерне молятся или заняты священным чтением.
У окна одной кельи, на вышке, седой старец, отец Никодим, долго молился, долго читал у аналоя пред иконами, ярко освещенными свечами и лампадами, долго клал земные поклоны, наконец встал, несколько раз перекрестился большом крестом, каждый раз при том низко опуская голову на грудь, и наконец медленно подошел к окну и стал задумчиво смотреть на взбудораженное море, на снежный хаос, всё сливший в непроглядную массу мглы и белых хлопьев, отчаянно крутившихся в воздухе.
«Вот так, — вот точно так всё рвало и ревело вкруг меня и тогда!»
И глубоко задумался он об этом «тогда».
*
Отец Никодим, благочестивый инок, настоятель монашеской обители, не всегда был верующим, не всегда был христианином: он родился в мусульманстве; звали его Мирза-Надир-Бек и точно он был мирзой , ученым, но только не имел никакой определенной веры, — все вероисповедания считал произвольными мифологиями, остроумно выдуманными для обуздания страстей человеческих, и политических соображений ради. До того равнодушен был Надир-Бек к вопросам веры, что, воспитываясь в России, никогда не думал о крещении, пока не влюбился как безумный в русскую девушку. Тогда он совершенно равнодушно, как люди сбрасывают старое платье, чтобы заменить его новым, перешел в христианство, — в Православие, потому что его Надя была православною. Он точно так же принял бы и иудейство, и огнепоклонство, если бы полюбил Еврейку или язычницу, которая не желала бы выйти замуж за иноверца, хотя бы его и любила, хотя бы союз с ним и представлял ей обеспечение и избавление от тяжкой сиротской доли в чужой семье, как представлял его Наде. Надир-Бек был богат, был красив, был добр и честен и обожал свою красавицу жену; и она его полюбила горячо, хотя выходила за него со страхом: он все же был «Татарин», а Надя была воспитана в строгих правилах Православия и сама была очень религиозна. Ее счастье единственно смущено было сомнениями в искренности обращения мужа; хотя он с нею никогда не говорил о своих убеждениях, но она сердцем чуяла его равнодушие и печалилась им, но влияния на него никогда не имела.
Совсем иначе было с их дочерью, Верой. Это единственное их дитя было кумиром их обоих и с самого младенчества выказывало странные свойства и необычайное духовное развитие.
На умные, глубокие, серьёзные глаза ребенка все дивились, как и на тихость её; как позже, на её удивительные способности, на раннюю осмысленность ее дум и вопросов, которыми она часто смущала взрослых. Она говорила мало, но немногие слова ее явно показывали, как много и как не по-детски она думает; отца её смущали безмолвно устремленные на него чудные глаза Верочки, от самого её младенчества, а когда ей минуло лет шесть-семь, Николай Иванович Надирбеков, как его тогда звали, стал положительно бояться пытливости своей дочери, её прямых вопросов, на которые она требовала таких же прямых ответов. Ложь и виляние с этою удивительною девочкой были немыслимы; она будто угадывала неискренность и спешила сама отказаться от неправдивого ответа.
— Нет, нет, не надо говорить! Не надо!.. Если не хочешь сказать, не говори! — спешила она предупредить неправду, отчаянно отмахиваясь ручонками, спеша уйти, словно боясь, что чужая ложь ее запачкает.
Ей было девять лет, когда она, готовясь на Страстной неделе говеть, поразила отца своего до полного недоумения. Он вообще редко бывал в церкви, но ради жены и в особенности ради Веры, в последние года говел с ними вместе. В Вербное воскресенье, в сумерки, вся семья сидела у камина в ожидании вечернего освещения, мать опустила книгу, которую читала, на колени, а другою гладила волосы Верочки, прислонившейся к ней. Сидя у ног матери, она, казалось, дремала, но, когда внесли в комнату лампу, Николай Иванович увидал, что дочь пристально, вдумчиво в него всматривается. У него невольно сорвалось с языка:
— О чем ты думаешь, Верочка?
— Я думаю, папа, — не обинуясь, ответила девочка, — что я на твоем месте молилась, крепко молилась бы, чтобы Бог мне дал веру!.. А пока ее нет, ты бы лучше не ходил с нами причащаться... Знаешь, не ходи, папочка! — вдруг вскочила она и бросилась ему на шею. — Папочка! Это лучше... Не говей, не причащайся, пока нет в тебе веры. Грешнее лгать пред Святыми Дарами!.. Лучше будем прежде все, все хорошенько молиться, чтобы Бог помог тебе в Него уверовать.
В эту Страстную Надирбеков впервые молился с истинным усердием, но не пошел ни к исповеди, ни к причастию, под предлогом внезапного нездоровья. А в Светлое Христово Воскресение Вера, похристосовавшись с отцом, со слезами в глазах припав ку нему на грудь, шепнула:
— Папочка! Божия Матерь мне велела сказать тебе, что ты это хорошо сделал... что на ту Пасху ты уже будешь как надо с нами вместе говеть, будешь хорошо веровать!
И девочка радостно плакала, целуя и обнимая отца.
*
Отец Никодим, глядя в узкое оконце на вихри снега, гонимые ветрами, вспоминал далекое прошлое мирянина, бывшего материалиста Николая Надирбекова, своей дочерью обращенного в истинного христианина…
«Да - своею дочкой, своим светлым ангелом, отлетевшим на небо, — по великой милости Пресвятой Богородицы! — поправил себя мысленно старец. — Закоснелый я был, упорный в неверии грешник!.. Одни слова, одни молитвы их обеих обо мне грешном вряд ли открыли бы мне благодать, если бы не Она — Владычица Небесная, скорая заступница и молитвенница наша».
Монах закрыл глаза, прислушиваясь к вою и грохоту бури, и вмиг воспоминание перенесло его за тридцать лет назад.
Он увидал себя опять, как много раз видывал в воображении, человеком полным сил, борющимся за жизнь свою, за свое спасение с этими же враждебными стихиями: с холодом, со снегом, со вьюгой.
Он в Кавказских горах, на дороге в Тифлис, куда возвращается из командировки, спеша к жене и дочери. Его застала непогода между станцией Коби и Гудауром. Ямщик советовал вернуться на станцию... Он по приметам видел, что далее ехать опасно; но полковник Надирбеков прикрикнул, и проводник умолк, не смея противоречить. Рыхлый снег валил непроглядными массами, облепливая лошадей и путников, слепя их глаза, заметая дорогу, горы, пропасти и небо заволакивая подвижным серо-белым хаосом. Кони падали, проваливаясь, спотыкаясь, — останавливались, отказывались идти, несмотря на энергичные крики и удары, сыпавшиеся на них щедро. Наконец, в огромном сугробе, наметенном за выступом скалы, они окончательно завязли, и вмиг облака снега завалили их по самые уши, и седоки едва выкарабкались из заносимых саней. Ямщик схватил коренника; седок старался сзади приподнять, подтолкнуть сани… Ничего не выходило из их усилий. Они только намучились, из сил выбиваясь.
— Уж тут недалеко. Я пойду пешком на станцию и пришлю тебе помощь, — решил полковник.
— Барин! Ваше высокородие, не ходите! Останемтесь здесь под скалой! —молил ямщик. — Я лошадей выпрягу; переждем буран вот тут, под скалой, здесь безопасно от обвалов, от заносов! Куда идти в такую бурю. Вась в пропасть с ног сшибет!.. Дождемтесь уж лучше народу проезжего, подмоги!
Но смелый и сердитый седок и слышать не хотел. Он был уверен, что легко пешком доберется до Гудаура, а к утру уже будет в Тифлисе. Но не так Бог судил...
Едва он прошел несколько саженей под прикрытием скалы, как из бокового ущелья налетел такой порыв ветра, закрутил такой бешеный вихрь, взвилась такая метелица, что ослепленный, сбитый с ног полковник едва не упал, едва удержался, схватившись за громадный камень... «Да! Вряд ли мне добраться до станции», — подумал он и сам. В ту же минуту помимо страшного воя и шума ветра по ущельям и расселинам гор над головой его раздался треск, гул и грохот невообразимые. Будто земля расседалась и падали горы... Он взглянул вверх и обмер: на него из-под облаков точно летела снеговая гора.
Несчастный понял, что попал в район снежного обвала.
Он бросился бежать, но куда, как бежать, увязая по колено в снегу! Как бежать, когда ветер пришибает к земле, а снег наседает, закручивает, облепляет со всех сторон?! Надирбеков понял, что нет спасенья. Громадный пласт льдов и снегов пополам с  землей и камнями давно готов был сползти с отвесных скал, замыкавших горную расселину; теперь ветер и тяжесть вновь выпавшего снега сдвинули его с места там, в верховьях Байдары, а его напор в свою очередь погнал перед собою верхние, рыхлые слои нового снега; он словно бурный водопад устремился во все ущелья, увлекая за собою нижние, только что выпавшие снега, вырастая в целые горы, разбиваясь и дробясь по дороге в неудержимые каскады и снеговороты, рассыпавшиеся на саженные глубины.
Под одну из таких осыпей и попал полковник Надирбеков и вмиг исчез под завалом, перерезавшим надвое дорогу, сравняв гору с пропастью.
Если бы не небольшой выступ скалы над канавой, в которую он успел забиться, он был бы на месте убит, но гранитный навес его спас. Он очнулся через час ли, через несколько минут или несколько дней, — он не имел никакого представления... В первый миг сознания он с изумлением подумал: «Это что же?.. Где это я?.. Что со мною?»
Он попробовал приподняться и больно ушибся о камень... Тишь и мрак охватывали его непробудные, непроглядные...
«Умер я, что ли? Похоронен? В могиле?!.. Но ведь я жив! — продолжал он думать, и вдруг вспомнил, что случилось и обомлел от ужаса... Я — под снегом, — это всё равно, что быть похороненным заживо… Это хуже! В гробу я бы скорее задохся, а тут буду медленно умирать от голода и холода... А может быть, меня спасут? Найдут, отроют!.. Бывали же случаи... Там остался ямщик, — он, может быть, видел?.. Он скажет, он призовет помощь. Да, наконец, придут же люди очищать путь!.. Придут наверное! Быть может, уже пришли?.. Уже отрывают меня?..
И он прислушивался. Он затаивал дыхание, он старался удержать биение сердца, чтобы кровь не стучала ему так громко в виски, и прислушивался, упорно, мучительно прислушивался... Но ничего не было слышно кроме шума в его собственной голове, кроме ударов его тоскливо бившегося и замиравшего сердца.
Порой он оживал надеждой: ему явственно чудились голоса, шаги, стук заступов над головою... Кровь радостно приливала к его сердцу! Он приподнимал голову и жадно слушал... И опять тяжело опускал ее, убедившись, что ему это пригрезилось. Он не чувствовал холода, по его одолевала мучительная боль во всем теле, болезненный лом во всех членах... Он собрал все свои силы и кое-как, в оттаявшем кругом него снеге повернулся, чуть-чуть переменил положение, и ему стало легче. Тогда он вспомнил, что хорошо бы согреться, что на нем фляжка с ромом. Он нащупал ее и с большим трудом поднес ее ко рту. Живительная струя тепла разлилась по всему его телу, а с ней в новый прилив надежды... Картины и образы проходили перед ним.
Дочь его, — его Верочка, бледная, стройная девочка с большими, грустными, выразительными глазами, засматривающими будто в самую душу его, не отходила от него, потом жена его… Они его ждут!.. Дождутся ли?.. О! Боже Господи, какое это будет для них горе!.. Эта мысль возмутила его сильней и отчаянней, чем мысль о предстоявшей ему медленной смерти. Несколько раз он начинал биться, разрывать снег руками и ногами пробивать его, но, разумеется, напрасно. Он только выбивался даром из последних сил и падал почти в бесчувствии.
Вокруг него однако свободное пространство увеличилось; он мог теперь поворачиваться свободнее; движение и ром его окончательно согрели, только дышать становилось всё труднее... Он стал впадать в забытье и во сне ему грезились дом его, дочь и жена, и другие близкие лица; разные картины всё живей и живей его одолевали, и вдруг в темноте ярко заблистали пред ним множество огоньков... «Что это, снится мне? Или я вижу и вправду эти свечи, эти блестки?» — подумалось ему, и тотчас он сообразил:
«Ах! Это вспомнились мне Верочкины ёлки!.. Отчего они мне мелькнули так ясно?.. Вот и еще, и еще... Да! — спохватился он. — Сегодня сочельник... Канун Рождества... Быть может, у них теперь тоже зажигается ёлка?.. Я ведь писал, чтобы меня не ждали... Я думал нежданно приехать вовремя, обрадовать...»
И вдруг этим сильным человеком овладело такое отчаяние, что он зарыдал. Заплакал горько, как малый ребенок; а вслед за отчаянием в душе его пробудилось какое-то глубокое, сильное, неведомое чувство любви, упования, веры в возможность спасения, веры в чудотворную силу Божией милости... Он затих. Им овладевало забытье…
«Если это смерть, — прости мои прегрешения, Господи! Прости меня! Помилуй их и соедини нас в будущем, — если жизнь и соединение там возможны любящимся и если… если земное свидание... если спасение мое невозможно...» Это были его последние, сознательные мысли; сознание и чувства его покидали, но в последнее мгновение «пред смертью» мелькнула ему догадка, — ясно и ярко предстало ему видение. Он увидал радостно улыбавшуюся ему дочь... Вера стояла на коленах, склонившись над ним и указывала ему в высь, — в глубокое темное небо, вдруг озарившееся чудным сиянием: то шла к ним Пресвятая Дева с Предвечным Младенцем на руках. Божия Матерь, в ослепительном сиянии Сама явилась умиравшему и покрыла его краем своего одеяния.
Погребенный под снегом, он заснул глубоким, животворным сном, в котором и нашли его на другой день разрывавшие завал рабочие.
Оттерли меня тогда, встряхнулся я и, как ни в чем не бывало, полетел домой. И во весь путь помышлял я о радости свидания, о том, как буду я им рассказывать о себе; как они, дорогие мои, будут ужасаться и Бога благодарить. Как рассказал я им обо всем, и в особенности о том, какая Божия Матерь была чудная! Какое у Неё лицо, какой взгляд добрый, спокойный, святой!...
«А у нее-то, у Веры самой, какой взгляд и какое лицо тогда было! —вспомнилось монаху. — О, Господи! Просветление Ты ниспослал тогда в мою грешную душу из души моей дочери, моего ангела хранителя. О, моя Вера, о, ангел Божий, будто затем лишь и ниспосланный временно на землю, чтобы спасти своего безумного грешного отца. Особливо, как припала она тогда ко мне, как почувствовал я ее сердечко, словно птичка в клетке бившееся на моей груди, и как шепнула она мне: «Ты веруешь теперь, папочка?.. Я тебе правду ведь говорила: в этом году, Великим Постом, ты будешь вместе с мамой и со мною как надо, хорошо говеть и причащаться Святых Таин!.. Слава Богу! Слава Богу и Матери Божией, оказавшей нам такую великую милость! Теперь ты будешь хорошо веровать!»
— Хорошо ли я верую, Господи? Не знаю! — громко воскликнул монах. — Но только с того дня и по смерть буду взывать к Тебе: «Верую, Господи! Помоги неверию моему!»
И отец Никодим, обернувшись на сиявшие иконы, умиленный, перекрестился.
Словно в ответ ему гулко, протяжно, торжественно, покрывая грохот земной бури, раздался удар колокола, — первый призывный удар к великой вечерне Рождества Христова.
Монах снова сотворил крестное знамение и стал поспешно собираться в церковь, шепча бессознательно иссохшими бледными губами:
— Радуйся Невеста Неневестная, яко Спаса родила во спасение мира!

(Русское Слово. 1895. № 350 (25 декабря). С. 2–3).

Подготовка текста и публикация М.А. Бирюковой