Тевтонские тётки правят в ЕС ч2

Тевтонские тётки правят в ЕС ч2

Эпиграф:
«Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны…»

В пивбаре не хотят жить с вечным ощущением вины.
Не потому, что не за что отвечать.
А потому, что вина, ставшая постоянной, перестаёт быть нравственной категорией и превращается в инструмент управления.

В Баварии пивбар — одно из последних мест, где мужчина ещё может сидеть, говорить и молчать без обязательного комментария к собственной биографии. Здесь не требуют немедленного покаяния, не задают уточняющих вопросов о «правильных взглядах», не интересуются, достаточно ли ты чувствителен к чужим травмам. Здесь просто пьют пиво. И говорят — сначала о футболе, потом о погоде, а потом, как это ни странно, о женщинах и войне.

Последние десять лет разговоры о женщинах считались признаком дурного тона. Не потому, что они были грубы или пошлы, а потому что сам факт мужского взгляда оказался подозрительным. Мужчина должен был говорить осторожно, желательно с оглядкой, а лучше — вовсе молчать. И вот — никогда не было, и вот опять.

Разговор неожиданно зашёл о «тевтонских тётках». Имена звучат привычно: Ангела Меркель, Урсула фон дер Ляйен, Анналена Бербок, Кая Каллас. Никто не спорит об их компетентности, никто не обсуждает прически. Вопрос другой — почти детский: чего они хотят? И почему именно они сегодня определяют язык войны и мира?

Мужчины в пивбаре, как выясняется, намаялись войной по самое не хочу. Не той, что на экране, а той, что возвращается ночами, в разговорах с сыновьями, в ощущении бесполезности собственных усилий. Они не романтизируют бой, не ищут в нём смысла. Они просто знают цену.

А вот женщины — по крайней мере, те, кто сегодня формирует европейскую повестку, — судят о войне по книгам и кино. В уютных креслах, на ухоженных хуторах. И в этом есть не жестокость, а опасное очарование: война как моральный ресурс, как повод для правильных слов и правильных поз. Она интригует тевтонских тёток", ох, как манит возможность отправить на бойню тысячи мужчин!

За пивом мужчины переглядываются и задают друг другу тот самый вопрос, который вежливо не задаётся вслух. Потом, по привычке, спрашивают меня. Я отвечаю, как умею, но понимаю: объяснить это рационально почти невозможно.

Я говорю — вспомните Коломбо у Проспера Мериме. Не помнят.
Говорю — Маргарита у Булгакова. Не слыхали. А ведь женщина, которая добровольно становится ведьмой, — это архетип, а не анекдот. Говорю — старуха из пушкинской сказки, что от корыта дошла до столбовой дворянки. Тоже не откликается.

А потом вдруг всплывает Степан Разин. Не исторический персонаж, а тот самый — из песни. Его упрекают в увлечённости персиянкой. В том, что женщина отвлекла от дела, ослабила вождя, внесла разлад. И Разин делает выбор, который сегодня кажется немыслимым: он бросает княжну в набежавшую волну.
Я встаю и напеваю романс "Стеньки Разина челны". Переводчик громко и бодро переводит. Лица мужчин преображены. И, вдруг, баварец запевает романс на английском "Не жди от женщин добра".
Эти мужчины, потерявшие ориентиры и ликуют подобно тому, как ликуют забитому голу или шайбе на стадионе.

Жест Стеньки Разина страшен. Но он ясен.
Стенька не оправдывается.
Стенька не объясняет.
Стенька снимает вину действием.

В народном мифе персиянка — не женщина, а жертва, через которую мужчина возвращает себе право быть мужчиной, а коллектив — уверенность в порядке вещей. Вина не растягивается на годы, не становится фоном жизни. Она уничтожается — жестоко, но окончательно.

Современная Европа предлагает мужчине иное: жить с вечным ощущением вины. За желания. За силу. За историю. За сам факт существования. И эта вина не предполагает искупления. Она просто должна быть на мужчине.

Вот почему в пивбаре так внимательно слушают любые слова песен и арий, на любом языке, в которых вина имеет предел.
Я с восторгом наблюдал этот мифический интернационал, но со страхом подумал, а ведь тут вскоре с пониманием отнесутся к проповеднику от ислама — даже не приняв веру. Не потому, что ищут нового Бога, а потому что ищут конца обвинению.

Пивбар — не храм.
Но это место, где ясно чувствуется:
человек не может жить, если ему запрещено быть невиновным хотя бы иногда.

Остальное — в продолжении.