Последнее увольнение и возвращение в армию

Из воспоминаний прапорщика Анатолия Яворского

В июне месяце 1987 года отдельный батальон связи учился воевать на запасном районе с позывным Кадушка. В свободное время занимались рутинным ничем, на смене качали связь, и вот в какой-то момент на 409-й радиорелейке пропадает ЗАС-канал. И началось-поехало...

Кого имеют в дождь и грязь? Если нет дождя и грязи, нас имел начальник связи! Вместо НС находит меня оперативный дежурный штаба дивизии, и с претензией: «Если в течение часа канал не откроется – отымею всех!» А не привыкать! Дежурному режу: «Канала нет – неисправность ищем! Найдём, я тебе первому позвоню и сообщу!»

Проходит час, два – канал молчит, штаб беспокоится. Звонок оперативного, в трубке раскатистый вой неуставными словами. Наслушавшись красноречий, кладу трубку. Не успеваю выдуть всё из головы, повторный звонок. Тут уж я нарезаю в трубку наиболее ярко: «Слушай сюда: а не пошёл бы ты пешочком! Что ты названиваешь, орёшь как резаный? Я тебе сказал, что сам позвоню, когда канал будет? Всё, сиди, жди и звонками меня недоё@ывай!»

Отключился. Минут через …надцать бежит посыль-ный штаба боец, трясётся весь: «Тарищ прапщик, срочно вас вызывает комдив!» Чего я натворил, что сам комдив вызывает, гадаю? Переодеваюсь, сдуваю со значков вековую пыль, затягиваю портупею, от которой все тупеют.

Захожу в штаб, оперативный дежурный елозит как на иглах, тоже весь трусится. Я к нему: «Что случилось?» «Иди, иди, – говорит, – Сейчас сам всё узнаешь!»

Тук-тук, вхожу в кабинет командира дивизии: «Тыщ полковник, прапорщик Яворский по вашему приказанию прибыл!» Командиром дивизии в то время был полковник Яштаков. Увидел он меня, и понеслась нелёгкая: мат-перемат в семь этажей, те же неуставные обороты речи и словеса, которые я уже слышал в трубке за полчаса ранее.

Стою, глаза навыкат, не врубаюсь, за что мне такой душевный приём обеспечен? А полковник не унимается: «Звоню от дежурного, чтобы мне доложили оперативную обстановку, а вместо доклада какой-то прапорщик посылает меня пешочком?» Дальше следовала новая игра слов на псевдолитературном диалекте, в завершении главное: «Разжалую и уволю нахер! Пшёл вон!» На что единственное, что я нашёл ответить: «Разрешите идти?»

Возвращаюсь на полигон, оделся в полевую, с дружком моим прапорщиком Большаковым заварили чайник. Обмыли моё неожиданное увольнение чаем, всплакнули «на сухую», посмеялись «на сырую», а вскоре и ЗАС-канал нашёлся, и учения закончились.

Едва вернулись в батальон, меня гонят в секретную командировку. Это начало августа было. О командировках расскажу ниже, пока возвращаюсь из последней ташкентским поездом, выхожу с вокзала – на привокзальной площади Большак с двумя сержантами. Прибыли они душанбинским, привезли два ящика всякой НЗ-дребедени. Релюшки, предохранители, разные деталюшки и прочий расходный материал для ремонта станций связи.

«Салам!» – свечюсь на радостях. «Салам! – отвечает Большак, – Я уже позвонил в батальон, дежурная машина скоро придёт. Отвезём ящики, а потом пойдём, бахнем по пивасику?» «А почему нет? Без пива грошик не нажива!»

Добрались до роты, кинули ящики в ружейную ком-нату. Большаков сдал оружие, бойцов в казарму. Рабочее время кончилось. Пятница была, суббота ли – не вспомню. Разговорились с дежурным по части, загадали, где сейчас можно пиво взять? Времена были горбачёвские, начались перебои, бутылочного пива в магазинах или мелких пивнушках на целый день стало не хватать. Сошлись на том, если где и есть поблизости, только в ресторанах. Туркменистан или Гулистан, например?

Приходим в Туркменистан, нам с порога: «Пива нет!» Один мужичок сказал, что пиво сейчас должны привезти в Гулистан. Идём в Гулистан рядом с Русским базаром, заходим со двора, там мужики местные сидят. Человек под тридцать. Пиво ждут, наобещали подвезти бутылочное.

Дождались машину, пока разгружали, мы с Больша-ком отхватили себе ящик. А пиво тёплое, стало быть, не-вкусное, решили сразу не пить, а поехать к одному из нас, там охладить и отпотчевать уже охлаждённое.

Вышли, стоим у кинотеатра Ватан, ловим машину. А таксишек не пробегает, и попутно никто не останавливается. И тут крадётся мимо ментовской козлик. Проехал, тормознулся, сдаёт назад. Высовывается лейтенант: «Мужики, вам далеко?» «К первому городку!» «Ну, садитесь, – говорит, – Доставим в лучшем виде!» На заднем сиденье сержант ещё сидел, влезли, ящик пива на колени.

Едем, лейтенант говорит, сначала надо в комендатуру заехать. «Надо – заезжайте, не торопимся!» – соглашаемся без задней мысли. Подъехали к комендатуре на ул. Коммунистической, рулим сразу во двор. Лейтенант ушёл к дежурному по гарнизону, мы остались в козлике, ждём.

Прошло минут пятнадцать, идут лейтенант с дежурным. Лейтенант открывает заднюю дверцу: «Вылезайте, мужики, нам в другую сторону надо отъехать!»

Вышли, ящик с собой, сержант потянулся урвать бутылочку-другую, стукнули ему по рукам. Не твоё – не трогай. Лейтенант прыгнул в машину и на выезд.

Дежурный, капитан с пехотного полка щерит на нас: «Ну, что, прапора, залетели вы капитально!» «Как залетели? – мы с Большаковым в недоумении, – Что случилось?» «А вот, – показывает бумагу, – протокол на вас имеется! Пьяные, возле кинотеатра Ватан крыли всех матами, буянили, приставали к девкам!» «Это неправда, товарищ капитан! – отнекиваемся, – Мы стоим перед тобой по форме. Сам видишь, трезвые, доселе ни капельки не пригубили?» «Ничего не знаю, у меня на руках протокол от наряда милиции, а это документ! – злорадствует, то ли ёрничает капитан, – Ночевать вам придётся на гауптвахте!»

Капитан видимо просто ёрничал, потому что проводил до камеры, даже пиво не забрал. Камера была пустая, из арестантов мы единственные. Охладили пиво под краном и отпотчевали его вечером с тем же капитаном.

Спозаранку прибегает замполит, поднял нас: «Быстро домой, брейтесь и на утренний развод!» После развода подзывает комбат Маронов: «В секретчасти лежит приказ комдива вас уволить!» «Что, за что, почему?» – загалдели мы. «Молчать, пока говорю, сопеть в две дырки! – огрызнулся командир, – Большакова за вчерашнее, за то, что попал на губу с пивом. А Яворского разжаловать и уволить! Не надо было комдива посылать, товарищ бывший прапорщик! Приказано суд чести провести!»

С последней командировкой я и забыл про это недоразумение... Напомнил комбату, что мой пятилетний контракт скоро кончается, может, дослужу как-нибудь? Или возьму отношение и сам уйду по собственному желанию?

В общем, приказ комдива комбату не отменить, мне молчать и сопеть в обе дырки...

Суд чести тянулся вяло. Несколько прапорщиков не пришли, ротного и взводного тоже не было, зато парторг с замполитом рьяно рвали глотки. Голосование: ни одной руки против нас нет, кроме этих двоих. В конце концов, под их напором вынесли Большаку «несоответствие занимаемой должности» и обещали взять на поруки, а меня поддержали разжаловать и уволить.

Через недельку секретчица Людмила Петровна тай-но сообщила, что документы на меня ушли в штаб округа. Тогда как раз вернулись документы на увольнение другого прапорщика – Вани Харечко. Он начал службу на флоте, остался мичманом, какими-то жизненными перепетиями перевёлся в армию. Лет пять служил с нами прапорщиком и вот снова решил пойти на флот. Секретчица, чтобы не портить биографию, советовала мне провернуть похожий манёвр, но к продолжению службы я уже отгорел...

На следующий день пришёл на утренний развод, покрутился, и ушёл домой. Не появился до утра. Так дня четыре-пять, а начальник штаба вызывает, что ты ходишь, мол, туда-сюда? Вот, давай, распишись, в наряды будешь заступать. «Никаких нарядов для меня не существует! – отвечаю ему, – Тем более с пистолетом? А если подстрелю кого-нибудь? Ну, тебя, например, или комбата? Или пойду на нервах и в комдива пальну?» «Всё, свободен!» – осознав слова, отмахнулся начштаба и выпроводил меня вон...

Документы на увольнение пришли из штаба округа к концу моего контракта. Это значило, дослуживать рядовым мне не придётся. Прихожу в военкомат, а моего личного дела у них в наличии нет. Знай, не прибыло. А поколе я «безбилетный», военком предложил хорошо оплачиваемую работёнку на перевалочной торговой базе.

Пока не получил на руки военный билет, ходил раз-гружать вагоны. Консервы и мороженое мясо. Если бара-нина, ещё ничего – нормально. Но когда кенгурятину подгоняли – хоть противогаз одевай. Для дальней транспортировки её пересыпали какой-то едкой химией, аж руки чесались, глаза слезились, глотки выворачивало...

Скоро получил на руки военный билет и отвалил на вольные хлеба. Нашёл работу в ЭТУСе, об армии забывать уже стал, а в начале декабря присылают повестку явиться в военкомат. Прихожу, мне сообщают: «Приказ пришёл с Ташкента. Восстановили тебя в звании и призывают на службу!» Я отнекиваться. Считай, в августе уволили. Сентябрь, октябрь, ноябрь. А через три месяца восстанавливают в звании и предлагают на выбор должности по связи или без неё? Выбирай, мол, должность и иди служить?!

«Нет уж, – говорю, – какая к чертям служба? Не хочу больше служить. Разжаловали, так разжаловали! В армию я не вернусь!» «Ну, а что нам в Ташкент отвечать? Запрос ответа требует?» «Хоть умер, отвечайте! Или уехал. В армию не вернусь, можете не уговаривать!»



О командировках

А я же в тайные командировки чего мотался-то? «За речку» ездили! Заедем, повоюем и обратно! Группа создавалась согласно запросу ГРУ. Первоначально собрали нас восемнадцать человек. Пока проходили тренировки в Келяте, разбирали задачи, изучали карты, трое отсеялись. Осталось пятнадцать. Я в группе связист, без связиста некомплект. Постоянно рядом с командиром группы.

Таких групп в округе было несколько, создавались они под руководством направленца – начальника направления полковника ГРУ Колесникова. Наверно, он и выбил в штабе округа моё восстановление?! Привозили нас первый раз в Кабул, перекидывали в Кандагар и Баграм, снова в Кандагар. На краю аэродрома нам выделялся отдельный ангар. Куратор местный, оружие припасено, разбор карт, постановка задач, вертолёт без опознавательных знаков. Командир вертолёта – майор, второй пилот – капитан, техник – старлей и ещё один прапорщик летал.

Советская разведка работала отлично. Выявлялся караван, вертолёт выбрасывал такие группы километров за десять-пятнадцать до точки назначения. Дальше группа шла левыми тропами. На предполагаемом месте выхода каравана из ущелий на равнину мы окапывались, маскировались в трещинах скал и двое-трое суток ждали.

Обычно наперёд выходила охрана каравана. Прове-рят, осмотрятся на местности, опасности не выявят, затем выводят навьюченных верблюдов для перегрузки на машины. Если караван малый, мы вступали в бой. Если достаточно большой, передавали данные, дожидались пехоту с десантурой. Добивали караваны чаще всего боевые вертолёты и уже без нас. По решению задачи, по команде старшего группы я вызывал на точку наш неопознанный вертолёт, мы собирали задницу в горсть и летели на базу. Зачастую не вступая в контакт даже со своими.

Первый раз, когда пошли на задание, сухпай набрали как на три китайские армии. Нагрузились, как ишаки. А потом мучились от тяжести лишней поклажи. Потами изливались. В следующие выходы стали себя жалеть, брали только воду, и что быстро восполняет силы: сухофрукты, шоколад и орехи. Уже чищенные. А тем более от консервов, когда их разогреваешь, душок исходил по всему ущелью. Демаскировал присутствие...



Снова армия

Итак, в декабре 1987 года в армии я не восстановился. Остался работать кабельщиком-спайщиком четвертого разряда в ЭТУС. До шестого дошёл. Потом стал бригадиром и замом начальника кабельного цеха. В 1990 году я уволился с ЭТУСа, переругавшись с главным инженером. Он наглеть начал, требовать лишнего. Подумал после всего и снова вернулся пока ещё в советскую армию...

Прихожу в батальон к командиру, прошу отношение, если место мне есть. Командиром тогда только назначили майора Петросяна, а кадры нужны всегда. Военкомат моментально выписал расчетную повестку и выдал полный расчёт. Медкомиссию проходил уже в январе девяносто первого. Со мной пришёл ещё один прапорщик.

Наши личные дела у командира на столе лежат, ли-стает он их и выводит: «У меня дисбат здесь, что ли? Один уволенный, разжалован, восстановлен в звании. Этот тоже уволен ранее по статье?» А взял обоих. Мне предложил должность начальника Р-241 ЗАС-телеграф, месяц испытательный срок. Выписали бумажки на обмундирование, на складе знакомые: «О, Толя, сколько лет, сколько зим?» «Вот, пришёл служить обратно. Давайте, одевайте меня!»

Начальник вещевого склада научает: «Повседневку дам, большего не надо. Шинель не бери. За неё деньгами потом заберешь!» Получил я брючки на выхлоп, значит, ботиночки, курточку, кителёк, фуражечку. Ну и афганку-эксперименталку с козырьковой кепчонкой.

Приоделся, выхожу первый день на службу. Машину надо смотреть, технику принимать? Иду в парк, командир роты чёрт знает где. Два взводных и два прапора в роте. Развал армии тогда в разгаре был. Кадровый состав разбегался, как только личные дела на руки получали.

Взводных не поймаешь. Только если на развод яви-лись. Одного начальник штаба берёт в наряд, другой ис-паряется, до следующего утра его как и не было. В парке встречаю Юру Голохвастова: «Юра, ты начальник 240-й, а где моя 241-я!» «В карауле!» «Как в карауле? Боевая машина и в карауле? Засовская? Нихрена себе!»

Покрутился в парке, посмотрел технику. Техник То-лик Ушаков ходит весь в мазуте. Спрашиваю: «Толя, какая машина заводится в роте?» «Никакая!» «Как так? Ты техник роты, чумазый ходишь, в моторах копаешься – заведи хоть какую-нибудь!» «Никакая не заводится!»

На следующее утро машина моя в парке стоит. От-крываю задний отсек, а там как после аламана. Аламаном туркмены называли разбойный набег на аул. Внутри всё будто штыками исколото, приборы разбиты – аппаратура не подлежит ремонту. Открыл передний отсек, стойки пустые, телеграфные аппараты искорёжены на вылом.

Закрыл КУНГ, пошёл в штаб. В строевой части беру бумагу, пишу рапорт. Рапорт командиру на стол: «Технику такую принимать не буду! Аппаратная годится только на списание!» Выслушал меня комбат, пораскинул мыслишками: «Ты хорошо батальон знаешь? Походи по парку, посмотри всю технику? Доложишь потом что и как!»

Батальон в то время получил радиостанцию косми-ческой связи, состоящую из трёх или четырёх машин. Аппаратная, электропитающая, антенная и вроде ещё какая-то. Осмотрел машины – все опечатаны, на замках. Кроме электропитающей. Сунулся внутрь, там должны стоять два двигателя от ГАЗ-24 и к ним два генератора – двигателей нет! И от электрощитовой одна коробка осталась.

Доложил комбату, утром пошли смотреть. Командир батальона, я, командир второго взвода – мой непосредственный взводный старший лейтенант Базаров. Двух бойцов с собой взяли. С электропитающей машиной всё подтвердилось. «А у кого ключи от остальных машин?» – заревел комбат. Ключей ни в секретке, ни вообще найти не смогли. Силами бойцов вскрыли замки на основной аппаратной. Залезли смотреть: всё вверх дном, ЗИПы пограблены, вынимаем блоки из стоек – плат нет. На которых много разных деталей из драгметаллов. Аппаратную закрыли, опечатали, повесили замок. Ушли на обед.

После обеда вызывает комбат: «Подписывай приказ, что ознакомился!» Читаю: назначить исполняющим обязанности командира роты. «Товарищ майор, это значит, что мой испытательный срок кончился? Вы же месяц давали, а месяц не прошел?!» «Ничего, – щерится комбат, – Я тебя уже понял!» Так я стал командиром роты. Подо мной два взводных старших лейтенанта и два прапора.

На следующий день решили провести инспекцию на Кадушке. Приезжаем: разорительный аламан, по всей видимости, на нашем батальоне не остановился, а прошёл и через запасной район. Раньше на постаменте стояла списанная ГАЗ-69 с аппаратурой. Вместо ГАЗ стоит дырявый остов БТР, некогда валявшийся в разных местах полигона. Зато АЗИ (антенна зенитного излучения) торчит как на боевом дежурстве. Высотой постамент метра четыре, подмена, значит, без крана не обошлась.

Идём, где раньше стоял ряд технических и прочих КУНГов, зияли пустые фундаменты. Всё пропало в неиз-вестном направлении. Железные двери классов в учебном корпусе заварены. Дальше пошли смотреть бункер штаба дивизии. Там тоже двери заварены, землей засыпаны. На узле связи коммутатор, учебный класс и спальное помещение. Два бойца в нём жили. Заходим. Один боец сидит, второго нет. Уехал за продуктами три дня назад.

Потом в объединённом парке комендантской роты, батальона связи и химбата проверяли наш бокс НЗ. Между боксами химбата и нашим НЗ метра три. В стене нашего пролом. Комбат вызвал ответственного, а тот: «Ай-вай, откуда мне знать? Я приду в неделю раз, посмотрю печати и всё. Если печать хреновая, заново опечатаю и снова под охрану сдаю!» Бокс НЗ был тоже основательно пограблен.

«И кто здесь за всё ответственный?!» – ревел комбат. А гадать не надо: за бункер отвечала комендантская рота, остальное за батальоном. Разборки до поисков виновных привели к осознанию: дело ясное, что дело тёмное!

Технику надо было восстанавливать, ставить на ко-лёса. Начали с малого. По всему парку искали, что где открутить в пользу дела, и без мародёрства. Стаскивали всё в ремонтные боксы. За месяц силами роты восстановили оперативную группу. БТР с Р-145 починили, КШМ-142 запустили, ещё 240-ю аппаратную на базе Урала привели в работоспособность, 409-ю поставили на колёса. Аппаратная ЗАС-телеграф была не разграблена. Потом сняли с НЗ 241-ю – всё, опергруппа батальона в боевом строю.

Вот так я вернулся в армию уже умирающей страны, дальше всё отошло Туркменистану, но это будет уже другой историей...