Историческая грамматика русского языка

                “Была бы нитка, дойдём и до клубка”

Курс истории русского языка закончился ещё в четвёртом семестре, а я продолжаю свои паломничества в библиотеку, перебирая тускло-серые учебники Иванова, просматривая каждую жёлтую страницу едва ли не под микроскопом, ища тот самый.
“184”, — незаметно пишу на развороте, в уголке. Сгорбившись над партой, листаю очередную “Историческую грамматику”. Стою спиной к библиотекарше. Она меня запомнила, могу судить по её глазам. Поначалу она глядела с недоумением, потом — с интересом, а теперь скучала, уже не надеясь на развязку. Я прекрасно понимаю её чувства.
— Здравствуйте, можно, пожалуйста, “Историческую грамматику русского языка”? Учебник. Иванова.
Я вздёргиваю голову на неожиданный звонкий голос, казалось, над самым ухом. У окошка стоит девушка и протягивает библиотекарше читательский билет, а свободной рукой берёт карамельку из пиалы. Я и не слышала, как она вошла. Последнее время на уме одна “Историческая грамматика”. Только она и оживляет меня. Интересно, с какой вероятностью учебник с моим числом на развороте достанется этой девушке? Она и сама похожа на учебник: спина ровная, плечи широкие, решительные. Кожа желтоватая, гладкая. Снимая портфель, шуршит курткой, как страницами.
Когда девушка, получив книгу, проходит мимо меня к выходу, я опускаю голову и продолжаю перелистывать страницы.
И этот пуст… Сейчас же сдаю его, разочарованная лишь слегка. Как известно, самые сильные чувства обязательно неожиданные. Потому, боюсь, когда наконец найду тот учебник, обрадуюсь ему лишь самую малость.
Выхожу из библиотеки. Пора на пару. Опять буду витать в облаках и растерянно молчать на заданные вопросы, делая вид, что расслышала их.
***
И вот, теперь уж недели две как мне попадаются только “Грамматики” с моими пометками: 27, 3, 16, 180… Спрашиваю у библиотекарши:
— Извините, а сколько у вас всего экземпляров?
Оживляется. Лицо её тут же светлеет. Она мигом что-то нащёлкивает в компьютере и с придыханием произносит:
— Двести три.
Вот так новость. Последнее число, которое я надписывала на обороте, было двести два. Фортуна решительно меня ненавидит, раз так и не улыбнулась мне за все эти томительные семестры. Или, может быть, кто-то нарочно увёл учебник? Потерял? Не сдал и выпустился?
Поблагодарив библиотекаршу, выхожу и в задумчивости бреду обратно к филфаковскому дворику.
“Это она, — пронзает меня у Вавилонской башни. — Девушка-учебник”. Но тотчас же гоню мысль. Каков шанс? Меньше процента. Однако не таков же ли был шанс наткнуться на нужную мне книгу? Таков. И с каждым новым приходом в библиотеку он не возрастал. Самое обидное, что я не могла ничего с этим поделать. А теперь (вероятно, по недосмотру жестокой Фортуны) мне впервые выпадает шанс действовать.
Не успев проговорить про себя принятое решение, бросаюсь к зданию факультета. Первым делом бегу в Королевский коридор через Седьмое небо, оттуда — в Главный. В голове — её широкие плечи, кожаный портфельчик на ровной спине. Да, теперь припоминаю. Я не раз видела эти плечи на лекциях по зарубежной литературе. Она всегда сидела у окна, а я — на самом заднем ряду, у розетки. Для филологов все дороги ведут в Турецкий кабинет. “И там же расходятся”, — мысленно вскрикиваю с нетерпеливой горечью. Как назло, история зарубежной литературы тоже давно закончилась.
Обежав половину факультета, останавливаюсь у бюста Вербицкой. Всё-таки это безрассудно — искать её сейчас. В шесть часов-то… Рассудив так, с тяжёлым сердцем отправляюсь домой.
***
Вот уж третий день как я ношусь с девушкой-учебником как с писаной торбой. Сама эта девушка стала синонимом учебника. Последнее время на уме она одна. Лишь она и оживляет меня. А её нет. Невольная похитительница моего счастья, спокойствия. Не могу учиться, и это уже не на шутку тревожит.
Говорят, испытания посылаются сильным, однако это легко опровергается на практике. Онлайн-курсы, например, тоже посылаются всем, но не все с ними справляются. А вот то, что не страшны злыдни в три дни, но страшны в три года, сказано верно. Почти столько же я и ищу ту несчастную “Историческую грамматику”, и ведь мне скоро защищать диплом. Как прикажете его защищать, если я думать ни о чём другом не могу, кроме “Грамматики”? Вопрос ненужный и до смешного трагичный.
На четвёртый день моих блужданий по факультету и рассматривания спин студенток в давке у холодильников вижу её. Стою рядом с ней, близко, почти дыша в шею. Пахнет сладко и тепло. Тут мне впервые представляется возможность разглядеть её профиль, точно из бумаги вырезанный, задумчивый, отрешённый. И мне страшно лишний раз пошевельнуться, выдать своё присутствие. В толпе она была словно спрятана, и стоять к ней близко ощущалось точно так же, как быть накрытой с нею одной шалью. Обратиться к ней сейчас значило бы ровно то же, что выстрелить в лань на водопое или сказать маленькому ребёнку, который долго и старательно прятался, “я тебя нашла!” Поэтому я следую за ней в Главный коридор, не стесняясь толкаться и наступать на чужие ноги. И только у кафедры русской литературы, где толпа голодных студенток редеет, я осмеливаюсь к ней обратиться лёгким прикосновением к плечу и сопутствующим “извините”. Бумаголицая девушка тут же оборачивается, и её сердитое безучастное выражение сменяется на добродушно-любопытное, стоит только встретиться нашим глазам.
Ну что ж, как репетировала… Поднимаю руку в приветственном жесте:
— Привет. Меня зовут Кристина. Вы… ты меня не знаешь. Я по делу, это важно. Слушай, ты брала в библиотеке “Историю грамматики русского языка”, да? Серенькая такая книжечка. С красным вензелем. Иванов. Так вот, дашь мне её ненадолго? — попутно тыкаю ей в руки другой учебник, вытащенный на ходу из сумки; этот с номером, тридцать восьмым. — Я пока тебе свой дам. На следующей неделе верну.
Да, спонтанно. Но нет, не откажет. Не должна. Не может. Не имеет права.
Девушка глядит на меня удивлённо, совсем как та библиотекарша в мои первые визиты.
— Зачем?
— Мне… нужно. Пожалуйста.
Она делает шаг ко мне, а я ненароком пячусь. Невесомо касается моего плеча и отводит с прохода к стене. Пока она молча размышляет, я пытаюсь прочесть ответ на жёлтой бумаге её лица. Но напечатанные на ней серые глаза невыразительны. Брак. Читать невозможно.
— Расскажи, — просит.
— Нет.
— Тогда не дам.
— Расскажу, когда дашь.
— У меня с собой нет.
Я всплёскиваю руками. Что ни день, то радость. Но это ничего. Она уже попалась, никуда теперь не денется. Будет так же сгорать от любопытства, что ни спать не сможет, ни учиться. Спрашиваю:
— Принесёшь завтра?
— Если обещаешь рассказать.
— Обещаю.
Говорю “обещаю”, но лгу. Так легко и просто. Натурально, как никогда раньше. Прежде не умела врать. Сама себе удивляюсь, а она верит. Поправляет и запахивает свою обложку в клеточку, отвечая:
— Принесу завтра. На этом же месте дам, в большой перерыв.
Киваю и опять пихаю тридцать восьмой учебник ей в руки. Она улыбается и берёт. Только теперь, опомнившись, спрашиваю:
— А тебя как зовут?
— Злата. Езерская.
— Где учишься?
— На отечке.
Изображаю одобрительное удивление:
— Это хорошо.
Злата смеётся. Я растерянно отвожу взгляд, с досадой гадая, что её рассмешило.
— До завтра, получается, — говорит мне, не переставая улыбаться, — Кристина.
Так мы и расстаёмся, и у обеих, верю, душа не на месте. От радости смягчается сердце: расскажу ей всё-таки секрет учебника. Не настолько ведь я жестока, чтобы мучить неизвестностью человека, стремящегося к знаниям.
***
Как обещано, так и выполнено. На другой день прихожу к двери кафедры русской литературы заранее, ровно в полдень. А Злата уже на месте. У меня подрагивают руки и живот. Я даже не отвечаю на её тёплое “привет”. Уголок её рта чуть дёргается вверх, состаривая лицо лет на десять. Она протягивает мне серый учебник. Я протягиваю обе руки навстречу. Как только чувствую под пальцами холодную обложку, распахиваю его беспощадно и первым делом проверяю разворот. Он чист и непомечен. Фортуна вознаграждает верных. Начинаю листать с остервенением, почти отрывая страницы. Перед взором мелькают “Введение”, “Фонетика”, “Морфология” и, наконец, “Синтаксис”. И всё слова, слова, слова… Мудрые слова. От падения редуцированных до простых предложений. Чистые буквы и строки, как и в остальных двухстах двух “Исторических грамматиках” Иванова, которые я пролистывала предыдущие два года.
И тут поднимаю глаза на Злату, но сперва не могу рассмотреть её лица. В полутени этой части коридора её и без того тусклые, бледные черты сливаются во что-то мягкое и однородное. Только мелкие чёрные зрачочки двумя чернильными капельками обозначаются на помятой коже. Они уже знают, что я ничего не нахожу. И ничего не найду.
Гляжу в них потерянно и постепенно начинаю вновь различать нос, брови, губы… Обе молчим. Она опускает взгляд на страницы, а я не могу оторвать глаз от неё. И ни о чём не могу думать. Спрашивает:
— Ты ищешь пометки?
Жадно стерегу каждое её слово, а она сжимает губы в тонкую, едва ли не пунктирную линию, опять пряча их под кожей. Как-то неожиданно стала робкой и испуганной вся её манера. Но нет, не промолчит. Не должна. Не может. Не имеет права.
— Извини, я всё стёрла…
Открываю рот и вместо слов издаю полустон-полухрип. Злата вздрагивает и поспешно отнимает у меня учебник. Я закрываю лицо ладонями. Мне жарко, и я ненадолго глохну. Но вот уже становится холодно. Отвожу руки от лица и снова вижу перепуганную Злату, снова слышу разговоры из очереди за кофе неподалёку. Одновременно несколько. Слишком громкие, слишком чёткие.
На вопрос Златы медленно моргаю с кивком. По моей спине пробегают холодные мурашки, и в следующий же миг на меня нисходит чудовищное безразличие, лёгкость, почти радость.
— Э, да всё равно.
Становится смешно и немного досадно.
— Я не знала, я просто…
— Говорю же: всё равно, — отрезаю с раздражением на её оправдания и на своё равнодушие.
Ухожу. А она за мной не следует. На следующую пару я не иду, а сажусь на красные кожаные подушки у библиотеки. Хочу поплакать, но слезы не идут. Хотя в носу щекочет, а глаза щиплет, получается только прерывисто выдохнуть. Видимо, притупились все чувства, износились за время поисков. Думаю, это к лучшему.
***
На следующий день в Главном коридоре меня отлавливает Злата, и я к своему удивлению рада нашей встрече. Её скованное выражение лица меня даже смешит. Мы обмениваемся приветствиями: моё — очень смелое, её — очень неловкое, — и Злата отдаёт мне тридцать восьмой учебник.
— Всё хорошо? — спрашивает робко, как бы невзначай.
Я, ожидавшая подобных расспросов, вздыхаю.
— Да.
— Точно?
— Точно.
— Прости, я не специально. Я просто всегда стираю пометки в библиотечных книгах, я…
— Не бери в голову, правда. Не так уж это было важно, — говорю искренне и не лукавлю, а всё равно выходит приторно-театрально, поэтому тут же понижаю тон и серьёзно объясняю:  — Понимаешь ли, Злата, есть орлы, а есть лягушки. И их природа предопределена и неизменна. Пока лягушка допрыгает до Италии, орёл уже круг сделает и в Россию вернётся.
— Что это значит?
— Значит то, что эти пометки мне всё равно бы никак не помогли.
— С чем?
Блаженно неведение. Порой искреннее недоумение очаровательно, но ему можно умиляться лишь тогда, когда оно идёт от сердца, а не от головы. Непонимание того, что сование носа в то, чем, очевидно, не хотят делиться, вызывает только раздражение. Я глубоко вздыхаю и открываю рот, чтобы единым грубым выражением оборвать наше едва завязавшееся знакомство, но вместо этого произношу:
— Это были пометки моей… подруги. Ты наверняка о ней слышала, если ходила в разговорный клуб: Василиса Одинцова. Но она уже два года как поступила по обмену в Италию. Василиса была вспышкой — короткой, но яркой и жгучей, до сих пор слепит. Хотя, ты знаешь, таких людей ведь не существует. Это фата-моргана, она только кажется. Приятная галлюцинация. Вырастая, мы, возможно, и бросаем читать сказки, но не перестаём любить их. Опасно, когда люди сами становятся сказками и излучают волшебство.
В нашей группе Вася была лучшей. Всё знала, всё успевала и всем полюбилась так же дорого, как и мне. Её слово было законом, так что даже староста ей покорялась. Но именно со мной у Васи установилась особая связь, хотя мы очень редко говорили с глазу на глаз, да и я сама избегала таких разговоров. Мы обе слушали одну и ту же музыкальную группу, любили один и тот же стихотворный размер, играли в одни и те же игры, читали одни и те же СМИ... Словом, мы сходились в очень многих мелочах. Если вдуматься, сходство привычек очень необычно и гораздо более показательно, чем сходство темпераментов и мировоззрений. Вася это понимала тоже, потому что однажды, когда увидела у меня такой же карамельный латте на овсяном молоке, как у неё, шутливо спросила: “Может, это знак?” Верю, что именно он и был. Страшнее всего было работать с ней в паре: не отстать, не возражать и сохранить лицо. Поэтому её редкие промахи меня радовали похлеще автомата за экзамен. Они напоминали мне, что мы обе люди, что расстояние между нами не так уж велико. Что я, может быть, смогу с ней поравняться… И мои утешительные слова, сказанные ей, казались мне заклинаниями, возвращающими в сказку волшебство.
Наблюдая за Васей, иной раз я была готова расплакаться от восторга. Но это, конечно, было бы стыдно, потому что так сильно чувствовать в настоящем мире странно и глупо, и только в книге было бы красиво и романтично. Люди ищут спокойствия и какой-никакой предсказуемости, даже такие сказки, как Вася. Я не хотела волновать её своими непонятными даже мне чувствами, с которыми она ничего не сможет поделать. И только в последнюю неделю перед её отъездом я поговорила с ней по душам. Пока остальные в группе радовались за неё и желали ей счастливого пути, я завидовала тому, что каждая новая высота её учебной жизни давалась ей так легко, как по мановению волшебной палочки. Я полушутливо-полусерьёзно упрекнула Васю в том, что она оставляет нас на растерзание преподавателей, а Вася же ответила, что будет ждать остальных в Милане, а со мной, к сожалению, ей не придётся увидеться так скоро, потому что я в это время буду уже в Риме. Я спросила: как? Она сказала, что зашифровала ответ в “Исторической грамматике русского языка” Иванова и если я смогу его найти, то у меня будет всё, чтобы попасть в Рим.
Теперь замолкаю и жалею, что вообще завела о Васе речь. Злата внимательно глядит на меня всё то время, пока я говорю, а потом добродушно благодарит:
— Спасибо, что поделилась.
Киваю, мол, не за что. Ожидаю, что она начнёт изливаться в комплиментах и извинениях, но вместо этого получаю:
— Уверена, ты со всем разберёшься.
У меня пропадает всякая уверенность, но я храбрюсь:
— Конечно.
Мне нужно идти в Райский уголок, поэтому прощаемся.
***
Минула неделя с моего первого и последнего откровения со Златой. Я стала часто замечать её в коридорах, в столовой, во дворе. Мои глаза как-то сами собой находят её светлое лицо. Наши взгляды пересекаются. Я отвожу свой и не знаю, смотрит ли она на меня или тоже отворачивается. Обычно она меня не трогает, но порою всё ещё здоровается. Однако же сегодня, после последней пары в Высшей школе, выходя из 18-вш, я сталкиваюсь с ней у самых дверей кабинета. Она глядит на меня с извинением и вместе с тем с какой-то решительностью. Хотя я и не рада этой встрече, удивление пересиливает недовольство, и я здороваюсь с ней, а в ответ слышу нетерпеливое:
— Кристина, идём, я должна тебе показать. Я нашла страницу, которую не стёрла.
Злата полностью овладевает моим вниманием и волей. Я было возражаю, мол, покажи сейчас же, здесь же, но она больше ничего не отвечает, мотает головой и спешит к выходу из Высшей школы. Я — за ней. Мы останавливаемся у финно-угорской кафедры, у окна. Вижу, что ей самой не терпится. Она с жадностью, сравнимой с моей, копошится в сумке. Наконец достаёт серую “Грамматику”. Красный узор на обложке сегодня кажутся ярче, а сама обложка — темнее, гуще. Когда Злата начинает листать, я подхожу к ней близко-близко, едва дыша и почти прижимаясь своей щекой к её щеке. От неё пахнет так же сладко, как и прежде, но теперь этот запах душит и щиплет ноздри. И всё равно не смею отойти.
Злата находит ту страницу и показывает мне. Я забираю учебник из её рук, а она всё равно заглядывает в него. Так настойчиво, будто впервые видит. Я не отталкиваю, почти не замечаю, только немного задыхаюсь.
Так, я впервые воочию вижу эти пометки. Тупым карандашом подчёркнуты некоторые буквы: согласные — одной чертой, гласные — двумя; кое-какие ещё попарно обведены. Понимаю: эта страница — маленькая часть большого ребуса, который мог бы изменить всё. Злата пристально за мной следит:
— Ну?
— Что “ну”?
— Что скажешь?
Пожимаю плечами.
— Зачем ты мне это показываешь? Ведь бесполезно теперь, когда осталось только это.
— Неужели тебе хотя бы немного не интересно?
— Честно, не очень, — говорю так и чувствую, что не вру, несмотря на то, с каким голодом бросилась на учебник не более минуты назад. Должно быть, по старой памяти. — Что тут зашифровано? полтора слова?
— А можешь их расшифровать?
Я снова всматриваюсь в пометки. Бледный мягкий карандаш почти совсем теряется на старой жёлтой бумаге, но от пытливых глаз скрыться не может. Если читать буквы по очереди, ничего внятного не складывается. Ещё и эти обведённые только прибавляют вопросов… Про себя вздыхаю с некоторым облегчением. Конечно, Вася придумала такой ребус, который мне невозможно решить. Если бы я и нашла этот учебник вовремя, увидела все пометки, то всё равно бы не сообразила. Закрываю “Грамматику”.
— Не могу. Глупости. Не хочу больше об этом, опять о прошедшем; на журавля в небе напрасно зариться.
— Что, и синицы тебе не нужно?
— И пера её даже. Толку-то?
— А я же расшифровала. Всё. По одному этому слову. И по твоему рассказу, — тихо и медленно говорит Злата, неотрывно за мной наблюдая.
От такого настойчивого внимания мне становится не по себе. Замечаю, что Злата смотрит на меня не так, как обычно. Что-то более пронзительное выдают её сузившиеся чернильные зрачки. Едва погасшее любопытство вновь разгорается во мне.
— И что тут за слово?
Злата с удручённым видом отворачивается к окну.
— Тебе ведь не нужно пера.
То, каким голосом она это произносит, едва не заставляет меня расплакаться.
— Злата!.. — вскрикиваю и больше ничего не могу произнести.
Отчаянно присматриваюсь к следам блёклого карандаша. Чёрточки да кружочки, ничего не разберу. Злата следит за каждым моим движением и терпеливо ждёт, что меня настигнет озарение, но, когда я обречённо поднимаю на неё взор, снова отводит взгляд и строго произносит:
— Я только могу сказать, что, судя по всему, Василиса знала, что казалась тебе.
— Жестокая… Что тебе стоит поделиться?
Злата не смотрит на меня. Храбрится, но на самом же деле — я знаю! — боится встретить мои напористые злые глаза.
— Орлица!.. — шепчу укоризненно. — Не смеешь снизойти до лягушки… Все вы такие, гордячки.
Злата вспыхивает и осмеливается ответить на мой взгляд своим, болезненно искрящимся.
— “Историческая грамматика” не даёт ответов и не рассказывает ничего нового, а только показывает путь, понимание которого заключается в сравнительно-историческом подходе. Для нас с тобой, филологов, изучение языка есть изучение себя.
— Зачем ты так мудрёно сейчас говоришь? Умной передо мной хочешь показаться? Это не так сложно. Но нет нужды, я и без того в вас обеих верую!
Я хочу уйти, но держат меня любопытство и деликатность. Пока я пытаюсь побороть первое, Злата решается со мной поделиться.
— “Клубок”, — молвит она тихо и сурово, но поймав мой вопрошающий взгляд, объясняет мягче: — Судя по всему, она зашифровала слово “клубок”, вернее “клубка”, но гласные съехали. Впрочем, многое можно понять по одним согласным. Смотри.
Она указала мне на помеченные буквы. Всего на странице их было семь: “о”, “у”, “к”, “л”, “а”, “б” и “к”. Были обведены в кружок “к” и “л”, а затем “б” и “к” по порядку.
Я пылко возражаю:
— Смеёшься ты надо мной. Для чего ей шифровать “клубок”? Может, тут совсем другой принцип, а не такой, как ты думаешь. Куда тебе Васю понять!
В какую-то одну секунду Злата бледнеет и вырывает учебник из моих рук. Я даже вздрагиваю.
— У меня хотя бы клубок, а ты навсегда оставайся со своей перепутанной ниткой, если тебе так нравится.
С тех пор мы больше не разговариваем.