Шлюмбергера из 230-а

Приезжать к девяти утра раз в неделю, когда у тебя три выходных и три дня с парами в половину первого, — сущая пытка. Вынужденная разговорчивость её смягчает. Много сил уходит на поддержание театра радушия и живого интеллекта. Котелок хоть и варит, а каша в голове неотвратимо простывает. Особенно тяжко, когда вас двое на паре. Заранее знаешь, что число желающих принять участие в дискуссиях о связанных и обусловленных синтаксемах стремится к нулю, и не можешь позволить себе махнуть рукой на будильник: «Ай, сами разберутся!» Приходится ехать. Один плюс — репутация.
Надо сказать, я хорошо устроилась. Ещё с первого курса присвоила место у окна: тут и розетки, и компьютер прикрывает, и вид на дворик чудесный. Моя соседка на подоконнике — вялая шлюмбергера, знакомая со мной ещё с первого курса. Узнав её имя, мы с девочками посмеялись. Вася написала для неё табличку на двойном листочке в клеточку: «МЕНЯ ЗОВУТ ШЛЮМБЕРГЕРА». Но скоро листок пропал.
Сегодняшним утром, больным ростком на почве трёхчасового сна, моё внимание привлекал не синтаксис русского языка, а цветущая шлюмбергера. Могу поклясться, что на прошлой неделе не было даже бутонов. Бабье лето на дворе, и декабрист уже отсчитывает дни до Нового года. На перемене я заметила это сонной Сане, однако она безразлично пожала плечами.
Клянусь, я бы и не заводила об этом речи, если бы на следующей неделе не обнаружила шлюмбергеру голой, без единого розового лепестка. К третьему курсу, как оказалось, я не совсем разучилась верить глазам и прислушиваться к интуиции. Объяснить настолько стремительное изменение было невозможно. Я подняла на уши весь немногочисленный приход кабинета 230-а. Саня осталась верна себе, а Вася сказала, что я, наверное, перепутала. В конце концов, чего только ни происходит в нашем богоспасаемом университете. Всё это от лукавого, ваши цветы с потешными названиями. Вон, за окном скамейка с ангелом и чёртом, ты кого слушаешь? Признаться, мне ни тот, ни другой не нравились, с их овальными лицами. Но в тот момент оба бронзовых истукана казались куда более внятными собеседниками, чем мои подруги.
Больше речей на темы, заведомо не имеющие развития, я не заводила. Мы с шлюмбергерой молча смотрели друг на друга, усталые и пыльные , — следовательница и преступница, утомлённые противостоянием. На следующей неделе, обнаружив мою подругу убранной розовыми лепестками, я ни капли не удивилась. Абсурд цвёл и пах. В дань традиции я написала на квадратном листке «МЕНЯ ЗОВУТ ШЛЮМБЕРГЕРА» и положила его между кладодий, ближе к земле. Завершив обряд имянаречения, подняла глаза и заметила странную девушку за окном. Она сидела на криво стоящей изумрудной скамейке, уперев локти в колени. И всё в ней было не так: кислотно-зелёная ушанка, какие обычно продаются в сувенирках в переходе, черный пуховик до колен и блестящий, как лакированные туфли, красный чемодан. А на дворе стояла такая жара, что хоть в Неву ныряй. Когда девушка подняла голову и длинные чёрные волосы-занавес открыли мне её лицо, я различила в ней китайскую студентку. Это многое объясняло. Интерес мой тут же пропал, и я стала готовиться к занятию.
За обсуждением структурных схем я совсем забыла об аномальной китаянке во дворе. Только в 12:09, собирая вещи, я украдкой бросила взгляд за окно. Девушка сидела там же, однако теперь она плакала, уткнувшись лицом в колени и мелко дрожа. Ноги сами понесли меня из Школы к Скамье советов, но к моему приходу она была пуста. Я невольно позавидовала прыти незнакомки, сумевшей исчезнуть без следа с огромным чемоданом и в вырвиглазной зелёной шапке. Впрочем, времени на размышления и зависть не было — нужно было успеть занять место в столовой.
На следующей неделе шлюмбергера снова не цвела, ни одного розового лепестка не лежало рядом с горшком. Моей записки тоже не было. Китаянка не вернулась. Честно говоря, я бы удивилась куда больше, если бы она снова там была. И когда ещё через семь дней шлюмбергера распустилась, а моя записка как ни в чём не бывало красовалась на том же месте меж кладодий, девушка оказалась там опять. В этот раз она, одетая в ту же шапку и тот же пуховик, не сидела, а нахаживала вокруг своего чемодана нервные круги. С самого начала пары я не могла оторвать от неё глаз. В половину десятого не выдержала и вышла из кабинета, но, как и в прошлый раз, от таинственной незнакомки не осталось и следа. Это меня по-настоящему разозлило, и я вернулась в кабинет. Стоило мне занять своё место, раздражение сменилось изумлением, а затем первобытным ужасом: китаянка всё так же кружилась вокруг чемодана с потерянным взглядом. Она была слишком глубоко в своих мыслях, чтобы носиться с поклажей по всему дворику.
Я едва дождалась перерыва. Стоило кабинету опустеть, как я потянулась к окну, задев цветы шлюмбергеры, и дрожащей рукой три раза в него постучала. Девушка подскочила и стала лихорадочно озираться. Я постучала ещё раз, и только тогда она меня заметила. Её влажные густые глаза были широко распахнуты. Она так рванула в мою сторону, что на этот раз подскочила уже я. Прижатые к стеклу руки сжались в кулаки, рыдания смяли её лицо, как комок сырого теста. Я, как умела, жестами и мимикой попыталась её успокоить и спросить, что же, собственно, стряслось. Девушка помотала головой, выудила из кармана телефон и трясущимися пальцами принялась что-то печатать. Я, сгорающая от тревоги и любопытства, считала секунды, переводя взгляд с её лица на телефон и обратно. Наконец, со звонким стуком китаянка приложила к стеклу экран с открытым онлайн-переводчиком.
«Меня зовут Ли Вэнь…» — мысленно я рассмеялась. Китайский этикет. Даже в такой ситуации невозможно не представиться.
«Меня зовут Ли Вэнь. Спасите пожалуйста! Я не могу уехать из России. Я должен вернуть книгу моему профессору до семи часов. Прошло уже два месяца. Пожалуйста спасите».
Первой мыслью было написать в чат бадди. Я опустила глаза, чтобы взять собственный телефон, но взгляд мой упал на шлюмбергеру. В нос ударил сладковатый запах, более сильный, чем обычно. Все её яркие, ядовито-розовые венчики были обращены ко мне. По какому-то странному наитию я не стала никому писать, а наскоро собрала все свои вещи и накинула тренч, надеясь успеть до возвращения преподавательницы. Когда я уже поднялась из-за стола, руки, движимые всё той же необъяснимой силой догадки, машинально потянулись к цветочному горшку. Он оказался тяжелее, чем выглядел. Я сняла его с треснувшего бурого поддона и прижала к груди. Кивнув Ли Вэнь, я твёрдым, решительным шагом направилась вон из Школы. Благо, по пути не встретила ни преподавательницы, ни одногруппниц, ни даже других студенток. Толкнула спиной тяжёлую металлическую дверь…
Меня внезапно обдало таким морозом, что я на мгновение забыла, где нахожусь. Лестница вверх была усыпана стоптанным снегом. Холод отступал под натиском удивления, овладевшего мной. Я медленно, как загипнотизированная, поднялась по скрипучим ступеням и вышла на заплатанный, потрескавшийся асфальт. Несколько мгновений потребовалось мне на то, чтобы прийти в себя. Лишь выйдя из оцепенения, я ринулась к окнам кабинета 230-а. Уже через несколько шагов сухой снег облепил мои тряпочные балетки белыми махровыми носками.
Ли Вэнь всё так же стояла у окна, ослепительно яркая и чёткая, как помарка. Когда я со снежным скрипом приблизилась к ней, она, румяная и разгорячённая, бросилась ко мне. В её бледных пальцах мягкой обложкой вперёд была стиснута тонкая книга «Вид и время русского глагола в аспекте РКИ», которую Ли Вэнь держала перед собой, словно икону. Жестами, инфинитивами, существительными в именительном падеже и онлайн-переводчиком нам удалось выстроить коммуникацию.
Ли Вэнь, по её словам, уже несколько десятков раз проживала день своего отъезда из России — 24 декабря, — в который я, по всей видимости, угодила. Перед отъездом она должна была занести своей научной руководительнице книгу в кабинет 230-а, но не смогла его найти. Между тем, самолёт в Шанхай улетал в половину пятого.
Время поджимало, и у меня, подогреваемой необходимостью быстро принимать действенные решения, созрел план. Я властно забрала книгу у Ли Вэнь.
— Я отдам. Сама. Я. Потом. Ты полетишь домой. Я провожу.
По её глазам было ясно, что она не поняла ни слова (как такие попадают на обмен?), но готова идти за мной на край земли, не задавая вопросов. Не тратя времени на дальнейшие объяснения, я махнула рукой, приглашая Ли Вэнь следовать за собой, и направилась к выходу из дворика.
Каждые несколько секунд я оглядывалась посмотреть, не отстаёт ли она. Конечно, с большим чемоданом ей было нелегко, и на лестницах я помогала его переносить, одной рукой держа увесистый горшок с шлюмбергерой. К тому же, как назло, в фойе была жуткая толкучка, словно закончилась третья пара. После того как меня несколько раз больно пихнули локтем, а Ли Вэнь наступили на ногу, я отбросила все нормы приличия и пошла к турникетам напролом. По расчищенному пути, дыша мне в затылок, семенила Ли Вэнь.
Мы едва успели заскочить в подъехавший двадцать четвёртый автобус. Там я открыла карту метро и стала объяснять Ли Вэнь, как мы будем добираться до аэропорта. Она кивала и, кажется, даже что-то понимала. Мы обе отдышались и немного успокоились. Времени было достаточно.
Я поправила тяжёлый горшок в руках и взглянула на шлюмбергеру. Растение ритмично покачивалось, как скучающая барышня в гамаке. Мне почему-то показалось, что оно мне кивает. Ли Вэнь сидела, задумавшись, и держалась за поясок моего тренча. Её неподвижный взгляд был направлен на чемодан с дребезжащими в такт автобуса колёсиками. Я же стояла на страже нашего пути.
На углу Большого проспекта Васильевского острова и 8-й линии автобус остановился и открыл двери. Вместе с несколькими пенсионерками вошёл бодрящий зимний воздух. Сразу за остановкой живо и призывно светилась вывеска «Цветовик». На витрине сидел пухлый плюшевый мишка, а перед ним — тут меня прошиб холодный пот — горшки с шлюмбергерами, и один — в его лапах. Их мясистые, необыкновенно длинные кладодии хищно раскинулись по подоконнику, как огромные жирные щупальца с ярко-розовыми разбухшими присосками. Перед тем, как автобус тронулся, я успела заметить в глубине магазина несколько кашпо ровно с такими же цветами.
По приезде на Василеостровскую у меня подрагивали коленки. Мы вскарабкались по лестнице в метро и пробились к кассе через плотный поток остроплечих людей. Ли Вэнь не отступала от меня ни на шаг и всё норовила заглянуть мне в лицо.
— Здравствуйте! — выпалила я кассирше неестественно громким голосом и наклонилась к стеклу почти вплотную. — Багаж оплатить. Один чемодан.
— Двадцать тысяч рублей, — равнодушно ответила та, не глядя на меня.
— Сколько? Двадцать тысяч? У нас один чемодан.
Кассирша кивнула.
У меня глаза на лоб полезли. Я извинилась и попятилась от кассы, увлекая Ли Вэнь за собой, в сторону. Слышала, как участилось её дыхание. В этот раз решение созрело даже быстрее, чем тогда, в университете.
— Значит, так, — начала я, разговаривая, скорее, с собой, чем с Ли Вэнь, — возьмём такси…
— О!.. Такси, такси!
— Эконом. По платке не поедем. Денег нет. И так успеем. Так даже лучше, чем на метро. Идём!
Всё ещё неся цветочный горшок в левой руке, правой я в порыве страха и решительности самостоятельно выволокла чемодан Ли Вэнь на улицу и спустила его по лестнице.
— Твой имя. Что? — просипела Ли Вэнь.
— Имя? Кристина.
— Кристина? Очень хорошо. Спасибо.
Мало что вводило меня в растерянность так же сильно, как преждевременная благодарность. Я отмахнулась, бурча:
— Да пока не за что, — и вызвала такси.
После оплаты на моей карте осталось ровно ноль рублей и ни одной копейки. Мы стояли у шавермичной на Среднем проспекте и ждали «розовый седан 603». Я с удвоенным вниманием изучала знакомую, но теперь казавшуюся чужой и плотоядной местность, хотя ничего подозрительного не находила. Декабрь потихоньку начинал кусаться, пока что игриво. Мой тренч был плохой бронёй от его ледяных зубов.
Ли Вэнь с завидным упорством что-то долго печатала в телефоне задеревеневшими от мороза пальцами, а потом повернула экран ко мне: «Дорогая Кристина, спасибо, что нашли время помочь мне! Я действительно ценю ваши усилия. Если вы приедете в Китай, я тоже помогу вам, вы можете положиться на меня». Я вымученно улыбнулась, приложила ладонь к сердцу и признательно кивнула. Мы обменялись ещё несколькими устными «спасибо», прежде чем на проспект свернул розовый седан. Среди чёрных, серых и белых машин он особенно выделялся, и невозможно было его проглядеть. Автомобиль остановился прямо перед нами, багажник автоматически открылся. Водитель не вышел помочь нам загрузить чемодан, и совместными усилиями мы с Ли Вэнь справились сами. Одним словом, эконом.
Салон оказался тесным, со спёртым воздухом, без ремней безопасности. Я забилась в угол — прямо за водительским креслом, — поместив на колени горшок с шлюмбергерой, как ребёнка или щенка. Такси тронулось, и я стала смотреть в окно. Город крутился в нём, как в серо-пенопластовом калейдоскопе, жужжал, как муха в ладонях.
Закружилась голова, и пришлось закрыть глаза. Водитель вёл так, словно права у него были куплены: он резко тормозил, ускорялся и замедлялся по понятным только ему соображениям. Машина передвигалась рывками. Окна не открывались, а на все мои просьбы он молчал. Я зарылась лицом в цветы и глубоко вдохнула. Ноздри защекотало, и мне полегчало, даже удалось открыть глаза и внимательно осмотреться. Ли Вэнь сидела бледная, без шапки и в расстёгнутом пуховике, обливаясь потом. Я предложила ей понюхать шлюмбергеру. Когда она вдохнула и подняла лицо, румянец вернулся к её щекам. Она повертела головой и, увидев водителя, ахнула. Я выглянула из-за спинки переднего сиденья и проследила за взглядом Ли Вэнь. Всё, что получилось увидеть, это раскинувшиеся по его плечам, как волосы, тёмно-зелёные кладодии. В зеркале заднего вида отражались торчащие из его глазниц бело-пурпурные остроконечные лепестки. Мы с Ли Вэнь одновременно отшатнулись и вжались спинами в наши сиденья, боясь издать малейший звук.
Такси петляло по городу, ехало дворами, узкими улицами, вклинивалось в пробки, а я больше не смела ничего сказать водителю. К счастью, он довёз нас до Пулково. Мы выскочили из салона, едва машина остановилась, выхватили чемодан из багажника и, не поблагодарив и не попрощавшись, бросились к входу в аэропорт.
Внутри было светло и многолюдно, нас обдало свежим запахом нормальности. Мерный стук колёсиков чемодана успокаивал и заземлял. Лишь встав в очередь к металлоискателям, мы смогли перевести дух. Взгляд цеплялся за всякие мелочи: груда бутылок с водой на низком столике, мигающее табло, высокие потолки, перекрещенные чёрными металлическими балками… Куда делись ангелы с самолётными крыльями?
Мы без проблем преодолели проверку на входе, что в сложившихся обстоятельствах меня приятно удивило. Времени оставалось ровно столько, чтобы пройти все необходимые процедуры и сесть на самолёт. Сверив номер рейса, я повела Ли Вэнь на сдачу багажа. Как выяснилось, радоваться было рано.
Женщина за стойкой, получив паспорт Ли Вэнь, продолжала смотреть на неё в ожидании. Заметив её растерянность, она добавила тихим замученным голосом:
— Справка о транспозиции.
Я сочла своим долгом вмешаться:
— Что, простите?
Женщина совершенно спокойно перевела на меня взгляд. В нём читалось лёгкое презрение.
— Справка о транспозиции, — повторила она. — Её выдают на языковых курсах в двух экземплярах: настоящего в контексте прошедшего и прошедшего в контексте будущего.
— Это как?
Женщина вздохнула и демонстративно закатила глаза. У меня не было сил на раздражение. Я повернулась к Ли Вэнь и указала на её чемодан. Вместе мы открыли его и стали искать какие-нибудь дополнительные документы, кроме уже известных нам. Единственным бумажным носителем была тетрадь с конспектами, упражнениями, вложенными листами раздаточного материала... Я машинально её полистала, судорожно соображая, что делать дальше. Женщина за стойкой вздохнула опять:
— Да давайте уже сюда!
Когда я растерянно протянула ей тетрадь, она вырвала её из моих рук и вынула красную ручку из нагрудного кармана. Её глаза, внезапно озарившиеся почти театральным дружелюбием, устремились на Ли Вэнь.
— Добрый день! Как у вас дела?
Заикаясь и теребя ушанку, Ли Вэнь выдала, как заученное:
— Хорошо. И вы?
— «А у вас?» — поправила женщина и что-то пометила в тетради. — У меня тоже хорошо. Сегодня среда?
— Да, сегодня среда.
— Вчера тоже была среда?
— Нет, вчера была не среда. Вчера был вторник.
— Завтра тоже будет вторник?
— Нет, завтра будет не вторник. Завтра будет… завтра… — Ли Вэнь всхлипнула и выстраданно простонала, — завтра будет четверг…
— Что вы делали вчера?
— Я… ходила в магазин.
— Отлично! — женщина сделала ещё несколько пометок и просмотрела раздаточный материал.
Она взяла один лист, сложенный пополам, разгладила его, что-то подписала и поставила печать. Этот лист женщина оставила себе, а всё остальное вернула Ли Вэнь, выдала ей посадочный талон и пожелала счастливого пути.
Я проводила Ли Вэнь до таможни.
— Ты всё-таки умеешь говорить по-русски?
— Чу-чу.
Время поджимало. Мне хотелось сказать Ли Вэнь что-нибудь напутственное, что было бы ей понятно с её слабым А1. Слова вырвались сами:
— Завтра будет четверг.
Глаза Ли Вэнь налились слезами. Она обняла меня, обвивая руки вокруг моей шеи, а я лишь прижалась лицом к её плечу, мягкому и тёплому, поскольку держала тяжёлый горшок с шлюмбергерой — немой невольной свидетельницей этой трогательной сцены.
Когда Ли Вэнь исчезла из вида, я не стала задерживаться и побежала вон из аэропорта к автобусной остановке. Мне повезло запрыгнуть в тридцать девятый в последний момент. На ходу я приложила БСК к датчику, но он отказывался читать карту, перепробовав несколько терминалов, я поняла, что злоключения сегодняшнего дня далеки от завершения. Подлинный ужас охватил меня, когда все вошедшие расселись, и единственными стоящими оказались я и кондукторша — в противоположных концах автобуса, как дуэлянтки. Все места были заняты. Автобус набирал скорость. Кондукторша, у которой на плечах вместо головы стоял бурый пластиковый цветочный горшок с качающейся шлюмбергерой, двинулась вперёд, не спеша, проверяя оплату проезда у таких же шлюмбергероголовых пассажиров.
Я металась, как муха в закрытой комнате, то прячась за стеклянной перегородкой, то выходя из-за неё, не имея ни малейшего представления, что мне делать. Никто, казалось, не обращал на меня внимания, либо вовсе не видел. В конце концов, я села на корточки у мест для инвалидов, под поручнем, приподнимая горшок так, чтобы он закрывал моё лицо. Дрожащей рукой я протянула листочек с надписью «МЕНЯ ЗОВУТ ШЛЮМБЕРГЕРА» приблизившейся кондукторше вместо своего проездного. Когда устройство в её руке пикнуло и она пошла дальше, я облегчённо выдохнула и позволила себе выглянуть из-за цветка. Миновало. Меня всю колотило, руки ныли, лодыжки сводило, пальцы на ногах онемели. Мои попутчики были молчаливы и погружены в себя (а ещё вкусно пахли), за что я была им благодарна.
Я не засекала времени, но, по сравнению с такси, автобус довёз меня до нужной остановки довольно быстро. Световой день уже завершился к тому времени, как я вышла на Московской. Вокруг — ни души, и только памятник Ленину держит в вытянутой руке гигантское покачивающееся кашпо с тускло светящимися в темноте опасно-розоватыми цветами. Не помня себя, я побежала вниз по лестнице, в метро. БСК, как и ожидалось, не сработала, и я, собравшись с последними силами, последовала примеру волка из «Ну, погоди!»
Едва я ступила на эскалатор, как — вжжжж! — он понёсся вниз с небывалой скоростью. Меня рвануло назад. В ушах стоял гул и свист, как от приближающегося состава. Если бы я не взялась за поручень, то полетела бы вниз и уж наверняка разбилась бы. Столы, столбы, фонари, фонари… Затем эскалатор резко остановился. Теперь меня толкнуло уже вперёд. Из моей груди вырвался полувздох-полукрик, и эскалатор вновь быстро понёсся вниз, потом немного вверх и снова вниз, будто пытаясь меня сбросить. Меня кидало, как тряпичную куклу с пришитой к поручню рукой.
Родео закончилось относительно благополучно: на спуске моя хватка ослабла, и я упала на кафельный пол вестибюля, больно ушибив колени. Но горшок со шлюмбергерой я удержала, прижав к груди. Ни лепестка не упало с неё. Мои шаги, моё дыхание были мягкими и глухими, бесконечно громкими в пустом, безжизненном вестибюле. Сладковато пахло лежалыми листьями. Пройдя до ближайших дверей, я прислонилась к стене перевести дух. В горле першило, и я откашлялась. Из моего рта на чистый пол упали розовые лепестки, влажные и измятые. Прежде чем я успела испугаться, чёрные двери с тихим стуком разъехались, словно поезд всё это время стоял и дожидался меня лично. Я вошла, пошатываясь, с готовностью принять любые новые странности сегодняшнего дня.
В вагоне было так же тихо и безлюдно. Я поставила горшок на соседнее сиденье и уставилась в чёрное окно. Вместо шлюмбергеры там отражалась Ли Вэнь, обнимающая меня за шею и прижавшаяся лицом к моему плечу. Моя же собственная фигура оставалась неподвижной. На отражённом лице застыло выражение какого-то интеллектуального испуга. Жжжу-у-у!..
За время пути до Невского проспекта дрожь утихла, но разнылись колени. Ветер из форточки качнул цветок в горшке, и зелёные лапы легко коснулись моих ног. Боль стала потихоньку униматься. Я взяла шлюмбергеру на руки и погладила её цветы. Испуг отступил, сменившись робкой уверенностью. Жжу-у…
Поезд проезжал станции, не останавливаясь, и только перед Невским проспектом стал замедлять ход. Когда он, наконец, замер, открылись лишь ближайшие ко мне двери. Вместе с шлюмбергерой я вышла в вестибюль твёрдым шагом. Поезд закрыл двери и тронулся, уезжая в тоннель. За ним по рельсам бесшумно пронеслись, как диковинные птички, розовые лепестки. Молча проводив их взглядом, я поднялась на зелёную ветку.  Эскалаторы теперь пугали меня до жути, но такие малюсенькие ужики, какие перебирали свои позвонки в переходах между ветками, казались безобидными по сравнению с анакондами на станциях.
На «Гостином дворе» пахло влажной землёй. Я шла мимо ряда чёрных, как волосы Ли Вэнь, дверей, каждая из которых шумно открывалась при моём приближении. Но я целенаправленно шагала к последней. Я не знала, что ждало меня на Василеостровской, но была готова к чему угодно.
Последний перегон я не садилась. Моё отражение улыбалось мне, перечёркнутое наклейкой «Не прислоняться! Do not lean on the door!» По прибытии на станцию, за секунду перед тем, как двери разъехались, Кристина из Застеколья помахала мне на прощание. Передо мной вытянулся эскалатор, длинный, как дракон, и настолько же непредсказуемый. Однако на этот раз дракон спал. Нижние ступени застыли в полудвижении, как выдвинутые ящики каталога. Я опасливо ступила на драконий хребет — он не двинулся, — и медленно начала путь вверх.
Каждая новая ступень давалась тяжелее предыдущей, остановки для передышки делались всё чаще. Эскалатор, кажется, не собирался заканчиваться, а мне было страшно обернуться посмотреть, откуда я поднялась и куда могу упасть. Наконец, начала показываться поверхность: синее стекло пункта досмотра, жёлтые круги на перегородке, банкомат… Я точно выныривала из кристально-чистого и пустого омута. Снаружи было темно и всё так же — ни души. Я села на пол отдышаться и опустила рядом шлюмбергеру.
— Ну, всё, последний рывок, — прохрипела я непонятно кому.
Никто и не ответил. Даже эхо промолчало. Ощущение приближающегося конца пути ободрило меня, и я вышла на мороз. И не узнала места. Фонари горели тускло, опутанные толстыми пульсирующими кладодиями шлюмбергер. Цветки тихо копошились, перебирая тычинками и лепестками, напоминая тропических лягушек или насекомых, убивающих одним прикосновением. Такие же лозы обвивали столбы и ползли по фасадам зданий. Другие, пригретые, румяные цветы стояли в каждом светящемся, янтарном окне строго посередине подоконника.
Хотелось побежать, помчаться сломя голову, но лёд под ногами был влажным и гладким, даже самый осторожный шаг грозил окончиться стремительным падением. Так я побрела, не отрывая ног от земли, вернее, ото льда. Тишина оглушала, не дул и ветер, словно воздух застыл. Живыми тут были только я и шевелящиеся паукообразные венчики.
На полпути к площади Сахарова я стала сомневаться, что смогу дойти до университета. Казалось, меня заключили в ледяной куб: каждый новый шаг требовал больше усилий, а кислорода не хватало даже на то, чтобы прийти в себя и разогнать наползавшую на глаза пелену.
Я уткнулась лицом в шлюмбергеру и глубоко вдохнула, как перед глубоким погружением. Вместе со щекочущим ноздри запахом внутрь меня проникло скромное тепло и разлилось по венам.
Тело двигалось почти на автомате, и очнулась я, когда с полым стуком врезалась в деревянную дверь. Ещё ничего не различая, я нащупала ручку и, дёрнув её, ввалилась внутрь. В тепле темнота перед глазами постепенно растаяла. Вышло различить турникеты. Покачиваясь, я направилась к ним, но меня остановил гнусавый голос вахтёрши.
— Девушка!
Моё сердце забилось чаще. За стеклом вахтёрской каморки, загораживая свет торшера, стояла дородная шлюмбергероголовая женщина. Она была неподвижна, будто восковая. Высоким и срывающимся от страха голосом я спросила:
— Да?
— На вопросы ответьте, — с претензией, чуть ли не по слогам вымолвила вахтёрша.
Я с недоверием подошла к окошку.
— Какие?
— Так, в первую очередь: в каком году был основан наш университет?
Это была возможность перевести дух. Я поправила в руках цветочный горшок.
— В тысяча семьсот двадцать четвёртом?
— Назовите второй критерий Маслова для проверки видовой парности.
Следующий мой ответ прозвучал увереннее:
— Глаголы являются видовой парой, если лексическое значение глагола прошедшего времени совершенного вида совпадает с лексическим значением того же глагола в форме несовершенного вида настоящего исторического времени.
— Существует ли фонема /ы/?
— Само собой!
— Какие вы знаете виды речевой деятельности?
— Аудирование, чтение, говорение и письмо.
— В предложении «На них основано от века, / По воле Бога сСамого, / Самостоянье человека, / Залог величия его.» какого вида синтаксема «самостоянье»?
— Связанная.
— Неверно. Обусловленная.
Эта неожиданная ошибка (которую я до сих пор не признала таковой) разбила мою вновь обретенную хрупкую уверенность.
— Что? Но почему!
— Девушка, вы со мной спорить будете? Сдайте студенческий. Вы отчислены.
— Отчислена?! — несмотря на абсурдность всей ситуации во мне вспыхнули было страх и праведный гнев, но в тот же миг я увидела, как по вахтёрскому столику в мою сторону поползла толстая тёмно-изумрудная кладодия. Затем вылезла ещё одна, и ещё… и потянулись следом: шшш…
Я отшатнулась и врезалась в металлическую перегородку за спиной; под злые вопли вахтёрши проскочила под турникетом и вырвалась снова на холодную улицу, в колоннаду. Но теперь ни холод, ни усталость не имели надо мной власти. Я неслась, и ветер вперемежку с моим дыханием забивал уши. Белые частые колонны рябили в правом глазу. Мои балетки на тонкой резиновой подошве мягко и звонко шлёпали по каменным плитам. Ца-ца-ца-ца! Звуки шагов попрыгунчиками отскакивали от терракотовых стен.
Когда половина пути осталась позади, сквозь сгустившийся воздух прорвался скребущий, зернистый звук и оборвался. Я резко остановилась и обернулась, тяжело дыша. Лампы за моей спиной оказались потухшими, а из мглы вновь повторился этот звук, так же кратко и пронзительно. Словно что-то тяжёлое и твёрдое тащили по присыпанному песком полу... Идти и проверять, что же это скреблось там, во мгле, мне не хотелось, и я возобновила бег.
Лампы, мимо которых я пробегала, погасали, стоило мне их миновать. Наконец, я выскочила из колоннады, перебежала пустую дорогу и понеслась вдоль голых кустов сирени к ректорскому флигелю, спотыкаясь о волнистую брусчатку. Тот песчаный звук эхом бросался в стены Двенадцати коллегий и дворца Петра II, путался в ветвях деревьев.
Я вломилась в пустую Школу, откуда сегодня всё началось, и машинально, даже в пылу предполагаемой погони оттоптала снег с ног, а потом зашагала к 230-а. Распахнув белую дверь, я вздрогнула. За преподавательским столом сидела незнакомая мне женщина в новогоднем свитере и накинутом на плечи меховом пальто. Она оторвала взгляд от своего ежедневника и мягко, почти незаметно улыбнулась. Видя мою растерянность, она поздоровалась первой:
— Здравствуйте.
— Здравствуйте, — низко, на выдохе проговорила я и тяжело опустилась за парту, ставя перед собой горшок с шлюмбергерой. — Вы «профессор» Ли Вэнь?
— Да, Инна Васильевна. Кошкина.
Руки Инны Васильевны, похожие на бархатные подушки, сложились на столе, скрещиваясь в запястьях. Светлые молодые глаза смотрели на меня с теплотой чугунных батарей. Я сняла портфель и стала судорожно в нём рыться. Когда я нашла ту самую злополучную книгу — «Вид и время русского глагола в аспекте РКИ», — она тоже показалась мне удивительно тёплой, словно живая. Я протянула книгу Инне Васильевне.
— Спасибо, — ответила она, не глядя принимая «Вид и время». — Хорошая вещь. Со мной с бакалавриата. Заменяет мне все конспекты. Открою любую страницу — сплошь пометки, ответы на всевозможные вопросы. Не хотелось потерять. Категория времени — штука сложная. Спасибо, — повторила она после задумчивой паузы, — что помогли Ли Вэнь.
Я сжала дрожащие руки и беспомощно кивнула в сторону горшка:
— Шлюмбергера…
— Ах, да, — без особого участия отозвалась Инна Васильевна. — Красивый цветок, вам нравится? Я в прошлом году унесла домой от неё кусочек, так вот, представьте себе, моя зеленее здешней.
Я кивнула, не зная, что на это отвечать. Инна Васильевна склонила голову и прищурила глаза:
— Устали?
Кивнула опять.
— Что ж, тогда можете идти.
Я содрогнулась от мысли, что мне предстоит выйти на мороз, к тем жутким звукам, к хищным шлюмбергерам на фонарях. При взгляде же на мою попутчицу в буром горшке у меня на душе стало чуть светлее и чуть тоскливее от того, что придётся с нейю расстаться. Я отнесла её на законное место — подоконник в конце первого ряда. Инна Васильевна сосредоточенно перелистывала «Глагол» с околоматеринским выражением на её зефирном лице.
— Я пойду? — переспросила я нехотя.
Моё нежелание уходить не укрылось от внимательного преподавательского взора, однако она не стала предлагать мне задержаться и прийти в себя:
— Да, конечно.
— До свидания.
— До свидания. Хорошего дня.
Открывая дверь, я уже составляла план, как сейчас куплю себе горячий кофе здесь же, около Кинозала, а может, ещё бутерброд из автомата рядом…
Но стоило мне закрыть за собой дверь кабинета 230-а, как коридор наполнился мерным копошащимся шумом, точно тот включился нажатием кнопки. Я застыла и прислушалась.
— А я говорю, что это слишком субъективно!
— Думаешь, поставит автомат?..
— Завтра нужно принести рабочие тетради.
Я круто развернулась и рывком открыла дверь, из которой только что вышла.
Осеннее солнце закидывало в окна свои лучи. На партах лежали раскрытые тетради, ручки, на вешалке — пара лёгких кофт. На подоконнике — нагая шлюмбергера без единого распустившегося цветка.