Девушка из Куала-Лумпура. Сборник

ДЕВУШКА ИЗ КУАЛА-ЛУМПУРА


В книгу вошли 7 произведений автора, написанных в период с 1990 по 2025 годы.


ДЕВУШКА ИЗ КУАЛА-ЛУМПУРА


1.

Безденежье накатило как-то сразу.
Все началось с жены, точнее с ее мужа.
После эмиграции в Соединенные Штаты второй муж остался без работы. Вроде рассчитывали, что это будет не долго, но не зря говорят, человек предполагает, а Господь располагает.
Короче, Игорь решил дать им в долг. Приятель собирался в Нью-Йорк, и деньги (бай кеш) Игорь передал через него.
Опять же не зря говорят: «Пришла беда, открывай ворота».
У дочки обнаружили липому. Надо было делать операцию.
Короче деньги были почти на нуле.
В какой-то момент Игорь даже запаниковал. Но потом собрался и взял себя в руки.
У Игоря был один актив. Актив – это его одноклассник. Во время Перестройки одноклассник разбогател и занялся… издательским бизнесом. Несколько раз, когда они встречались, одноклассник предлагал Игорю издательский проект (одноклассник  намекал на большие деньги), но Игорь уходил от конкретики, и вот, кажется, его время пришло.
Время от времени Игорь подумывал о перспективах, предложенных одноклассником. Но до реальных усилий дело не доходило.
...Офис одноклассника располагался в районе метро "Алексеевская". Недалеко от дома, где жил Шукшин.
Не так давно на литературном небосклоне уже прогремела «бомба». «Тропик Рака». Так-что с "кассовым" названием романа заморачиваться не пришлось.
«Девушка из Куала-Лумпура, или В тропиках раком».
Однокласснику название понравилось.
Правда, он поставил условие. "Порнуха, порнуха и еще раз порнуха. Причем, чем "круче", тем лучше".
Договорились об авансе в размере трех тысяч долларов.
Эти деньги Игорь планировал потратить на приобретение двух туристических путевок Москва-Куала-Лумпур. Чтобы почувствовать малазийский колорит.
Свою квартиру Игорь решил сдать на два месяца, чтобы рассчитаться с долгами. И хотя около месяца, им надо было жить вместе, дочка с мужем не возражали.
Теперь надо было найти турагентство с "удобоваримыми" ценами.
Остановился на компании "Амбассадор".
Несмотря на солидный бренд,  "Амбассадор" дал скидку в размере 35 процентов. И персонального менеджера.
До знакомства с Малайзией Игорь решил не браться за роман.
Ну, и надо было сделать мелкий ремонт.
Вызвать сантехника, заменить один ключ... Ну вот, вроде все.


2.

Самолет до Куала-Лумпура улетал из Москвы в 16-30.
До аэропорта Шереметьево Игорь решил добраться на такси.
Первый "звоночек" просигналил, когда он долго не мог дозвониться до менеджера.
Менеджер должна была привезти билеты прямо в Шереметьево.
Менеджера все не было.
Игорь подошел к стойке регистрации...
И тут получил ответ.
Пассажира с его фамилией в списке не было.
По инерции он еще пытался совершить какие-то телодвижения, пока окончательно не понял, что "Амбассадор" его просто обманул.
Домой пришлось возвращаться уже на автобусе.
Хорошо еще, что он договорился со съемщиками квартиры, что они заедут в 10 утра.
Вечером Игорю позвонила коллега из университета. В его окружении слухи распространялись быстро. Коллега предложила Игорю снять квартиру в Сергиевом Посаде на два месяца.
Деваться было некуда. И утром он взял курс на Загорск.

3.

В Загорске Игорь уже бывал раньше.  «Раньше» - это во время попытки поступить на постановочный факультет Института кинематографии. Еще до знакомства с женой.
 Как всегда «абитуру» разместили  в общежитии на Галушкина. Компания подобралась приятная. Молодые художники и даже одна «киновед».  «Киновед» сама забрела «на огонек». У нее сломался утюг, и Игорь выступил в роли «реаниматора». Возрождение утюга решили отпраздновать при участии шампанского. Понятно, что «спонсором» выступил Игорь.
«Киновед» жила в комнате одна. Так уж случилось, что у «киноведа» сломалась еще и застежка на брюках. И Игорь выступил в качестве «ремонтера» широкого профиля. Наверное, шампанское дало о себе знать. Но о желании «киноведа» Игорь узнал лишь тогда, когда она попыталась и у него «отремонтировать» молнию на джинсах…
На следующий день абитура решила смотаться в Загорск. День был выходной. Солнечный. Настроение было прекрасное. Игорь всегда хотел купить томик Библии. На территории соответствующих магазинов не было. Игорь обратился к "аборигену". Однако цена, которую тот «загачил», была запредельной.
… Родственница коллеги жила в пятиэтажном доме недалеко от Лавры.
Получив ключ от квартиры, Игорь решил прогуляться по Лавре. Но «делу – время, потехе – час».
Чтобы «запуститься», Игорь купил бутылку белого вина и около трехсот граммов «столичной» колбасы...
Завалившись на диван, Игорь решил потихоньку брать «быка за рога».
…Первый  раз настоящую «порнуху» он увидел в седьмом-восьмом классе.
«Моделью» была темнокожая девица. Причем, не столько обратила на себя внимание «модель», сколько ее клиент. Он был в… черных носках.
…Первый «порнографический рассказ» он прочитал, когда ему  исполнилось около шестнадцати. В рассказе шла речь о барине и его крепостных. Дело было в бане. «Стойку!» – то и дело кричал барин. После чего крепостные девки принимали соответствующие позы.
Много раз Игорь благодарил себя за то, что так и не прочитал «Тропики рака». (Несколько раз брался, но до конца так и не осилил.) Сейчас он выступал в роли, путешественника, который отправлялся в неведомый тур. Причем не его ведут по маршруту, а сам он выбирает, куда и как двигаться дальше. «Могу так, а могу и этак!»
…Если брать серьезную литературу он бы выбрал «Лолиту» Набокова.
Перебирая воспоминания, Игорь убедился, что «полноценным авторским правом» обладают только истории из его жизни. Короче, надо было искать яркий «свежак».
Как ни крути, но особые эмоции вызывали темы, связанные с «ремонтом молнии на джинсах». 
Приятель рассказывал, что таким «ремонтом» он однажды занимался с подругой в больнице. Тогда «подружка» была в коридоре, а приятель снаружи – на пожарной лестнице.
…С «ремонтом» были и отношения с девушкой, которой он помог перенести огромный чемодан в «Шереметьево». В аэропорту можно было снять душевую кабину.
…На «ремонт» опирались и отношения с двумя подружками в поезде. Когда одна подружка оставалась на нижней полке, а другая – на верхней…
Ну, что там еще?
…Тоже в поезде. Когда он оставался с соседкой в купе (соседи по купе тогда отправились в вагон-ресторан).
…Запомнилась история, которая случилась с ним в Крыму. Где он познакомился с семейной парой. Муж занимался бегом трусцой. И вот пока он «бегал»... Короче, вы понимаете, чем в это время он занимался с его женой..
Однако возникал вопрос. Как эти сюжеты перенести на «литоснову», с учетом "техзадания" одноклассника?
Вечером (до часа ночи) Игорь проковырялся за столом, но ничего оригинального в голову не шло. 
Пришлось подключать снотворное.

4. «Мистер Питкин в тылу врага».

Его первые "тактильные" отношения с девочками начались у него с фильма «Мистер Питкин в тылу врага».
Детство его протекало в Николаеве. После окончания Кораблестроительного института отца направили усиливать газовые турбины на Военно-морском флоте. А мать – лаборантом в системе «Заготзерно».
"Заготзерно» было авторитетной организацией. У него даже был свой клуб с концертным залом. (Однажды Игорь даже заснул в этом зале во время просмотра документального фильма).
У клуба была своя афиша и свой перечень фильмов, которые можно было лицезреть на протяжении месяца. И главное допотопная черно-белая комедия «Мистер Питкин в тылу врага».
Игорь был наслышан об этом фильме, но увидеть его так и не доводилось.
У Игоря была знакомая кассирша. Каждый раз Игорь за полчаса подходил до кассы  кинотеатра, чтобы взять место на первом ряду.
Вот и в тот день Игорь дождался, когда появится кассирша, купил место на первом ряду. Он особенно не торопился. Однако случилось невозможное. Когда он стал подходить к своему месту, он увидел, что его место оказалось… занятым. На нем сидел какой-то мужчина, у которого был билет на это же место.
Как случилось, Игорь уже не помнил, но на одном месте расположились двое: Игорь и соседская девочка. Было тесновато, но девочка по-дружески обнимала его, а он обнимал ее.
Игорю такой «культпоход» в кино понравился. И даже больше, если бы он был в кино без девочки.
Потом был пионерский лагерь в селе Троицкое, за тридцать километров от Николаева.
Тут тоже был просмотр кинофильма с девочкой, и даже поцелуи «в щечку» в кинотеатре под открытым небом.

5.

Однако "по-настоящему" серьезные отношения с девушками возникли у него первый раз в Новочеркасске. На берегу реки.
После девятого класса.
…Игорь был вторым на очереди. Первым был «друг детства».
Девушку звали Наташей.
Она лежала на спине и рукой помогла Игорю попасть туда, куда было нужно.
Потом они случайно встретились в городе.
Наташа была с подружкой. Зашли в кафе-мороженое. Платили девчонки.
Потом трое отправились домой к подруге  Натальи.
И теперь уже Игорь был первым...
Правда, все испортил разговор Натальи «насчет замужества».
- А ты бы взял меня в жены?- в лоб спросила она.
Игорь как-то замялся и сразу не ответил.
Было видно, что в присутствии подруги Наталья рассчитывала на другой ответ.
Больше встреч у них не было.
…Игорь всегда нравился женщинам. При виде Игоря они преображались.
До сих пор Игорю было непонятно, почему он женился на своей жене. В постели жена была «никакой», скорее исполняла чуждую ей повинность. И когда около двадцати лет назад она заявила, что уходит от него, он отреагировал на это довольно спокойно.

6.

Через две недели «поезди в Куала-Лумпур» Игорь решил еще раз посетить Лавру.
Сегодня в Лавре было особо многолюдно. Причем преобладали женщины.
Без всяких видимых причин к нему обратилась женщина.
– Вы можете мне помочь? – спросила она. – Я хочу уехать в Москву.
Сказано это было так, как будто речь шла о билете в Лондон или Париж, как минимум.
Билет до Москвы стоил около ста рублей.
Сумма «не астрономическая».
Игорь достал из кармана сто рублей…
Увидев «сотку», женщина зло сказала:
– Я хочу уехать в Москву. Вы можете помочь мне?
Кажется, назревал скандал.
Разрулить «конфликт» помогла пожилая женщина.
– А ну, иди отсюда, попрошайка, – сказала она.  – Я тоже хочу в Москву…
После этих слов «попрошайка» сразу сникла и растворилась в толпе.
– Вам надо к батюшке, – сказала Игорю пожилая женщина.
– Думаете, поможет? – попытался свести все к шутке Игорь.
Женщина неопределенно наморщила лоб.
– Всем помогает. Может, и вам поможет…

7.

Лену убили в десятом классе.
Ее застрелил старший брат по неосторожности.
Между двумя братьями разгорелся конфликт. Один выстрелил в другого из «малокалиберки». Особо не целясь.
Они жили в частном доме. Пролетев большую комнату, и прихожую, пуля попала Лене прямо в сердце.
Лену хоронили всей школой. Игорь запомнил их первую встречу. Она сидела на школьном диване. И с легкой улыбкой слушала Игоря.

8.

Владивосток.
Во Владивостоке родители находились в длительной командировке.
Недалеко от их дома располагалось университетское общежитие. Там размещали «низкобалльников».
Несколько раз Игорь с приятелями заходили в общежитие.
Игорю нравилась Лариса. Кажется, и Игорь нравился ей.
В общежитии было несколько комнат.
Однажды он зашел в «общагу» один. В комнате была одна Лариса. Она лежала на застеленной кровати на спине. И не сводила с Игоря слегка улыбающегося взгляда.
До сих пор Игорь не понимал, почему он не смог тогда перейти к «активным действиям».
Была еще одна студентка Оля. Она жила в Хабаровском крае и однажды привезла из дома двухлитровую банку с красной икрой.
(Что-то перепало и Игорю.)
Несмотря на разность в возрасте, между девушками разгорелся спор, кому будет «принадлежать Игорь».
(Претендентов на «руку» Игоря было немало.)
Однажды Игорь услышал «кусок» спора:
– Понимаете, это «мой мужчина»! –  страстно говорила Ольга. – «Мой»…
(Речь шла о Игоре.)
Мысленно выбирая из двух девушек (Ларисой и Ольгой), Игорь больше склонялся к Ольге.

9.

Через две недели «корпения» над рукописью Игорь понял, что их проект «насчет тропиков» медленно катится к катастрофе.
Игорь не понимал, как ему писать. Даже о том, чем «эротика» отличается от «порнографии» внятно теперь объяснить не мог.
"Стойку"! - крикнул барин (не "работала").
В значительной мере свою самонадеянность при выборе "поездки в Куала-Лумпур" Игорь объяснял наличием у него докторской степени по филологии (его докторская  называлась "Теоретические  и методические подходы к формированию "прозы Перестройки"). Понятно, что такой удар по "интуитивному"  ничем хорошим закончиться не мог.
Но, чтобы так "врюхаться", он не ожидал.
В субботу Игорь опять направился в Лавру.
В Лавре он обратился к женщинам, которые продавали иконы.
Женщины сразу повели его к батюшке.
Общаясь с батюшкой, Игорь долго не мог объяснить в чем суть его проблемы. Бэкал-мэкал. Со стороны он, наверняка производил впечатление "клинического идиота".
- Вы - очень хороший человек, - на прощание сказал ему батюшка. И потом добавил: "Очень хороший!"


10.


После Лавры Игрь купил виски (пил он только Ballantines).
В течение суток Игорь опустошил всю бутылку. И утром принял судьбоносное решение. Идти сдаваться на милость однокласснику.


11.

Одноклассник долго не отвечал.
Игорь еще  немного подождал.
По истечении двух суток, Игорь решил ехать к однокласснику в офис.
В Москву.
В офисе была одна помощница.
Всех девушек Игорь делил на три категории. "Черненькие", "беленькие" и "рыженькие".
Помощница была из числа "беленьких".
- Я могу пообщаться с вашим шефом? - спросил он.
- А вы что, ничего не знаете, - вопросом на вопрос ответила она.
- А что, я должен знать? - с признаками веселья сказал Игорь.
- Он... умер.
- Как умер? - еще не согнав улыбку, спросил Игрь.
Помощница только развела руками.
- Когда?
- Неделю назад.
Только сейчас Игорь вспомнил, что последний разговор с одноклассником был у них почти полтора месяца назад.
- Причина? - спросил Игорь.
- Вы же знаете. Он долго болел, - сказала пощница.
Нет, этого он не знал.
Помощница полезла в шкаф и извлекла из него увесистый пакет.
- Это вам, - сказала помощница.
Игорь развернул пакет...
Тридцать тысяч долларов.
- Вы меня разыгрываете? - спросил Игрь.
Помощница еще раз развела руками.
- Да, еще.
Она протянула ему тонкий конверт...
Игорь развернул конверт...
На листке, который находился внутри него было напечатано только восемь слов:
"Я знал, что у тебя ничего не получится".


12.

Игорь и помощница вышли из офиса.
Это была девушка с "говорящим лицом".
Посматривая на нее, Игорь удивился, как мог он не понять, что произошло что-то страшное.
Игорь предложил зайти в кафе.
В кафе он заказал бутылку красного вина ("Агора"), суп "Том-ям"... Себе он заказал дополнительную порцию риса...
Выпили.
Девушка была классная.
Игорь решил внести поправки в свою классификацию.
"Черненькие", "рыженькие" и "светленькие".
- Вы - москвичка? - спросил он.
- Нет, я из Ярославля.
Игорь взглянул на часы.
- Вы торопитесь? - спросила она.
- Нет, - сказал Игорь.
- Я тут недалеко живу...
- А можно напроситься к вам в гости? - в тон ей спросил он.
Девушка улыбнулась и ничего не ответила.
Было понятно, что можно.
Ольга напомнила ему ту самую девочку из детства. С ней он смотрел "Мистера Питкина". Она так же прижималась к нему...
Давно к нему так никто не прижимался.
- Давай, поедем к тебе в Ярославль? - неожиданно предложил он.
- Давай, - легко согласилась она.
- Прямо счас?
- Прямо счас, - улыбнулась она. 


2025



ДЕТИ ТРАВЫ



Киносценарий

Жанр фильма: Юридическая комедия.

Эпиграф к фильму: «Все хорошее в жизни либо незаконно, либо аморально, либо ведет к ожирению».





E-mail: isaevalex@list.ru


Александр Исаев

ДЕТИ ТРАВЫ

Киносценарий

1.

В эту ночь Марку Цукенбергу, адвокату из Нью-Йорка, приснился страшный сон.
Он плывет под водой в каком-то темном гроте. Вокруг никого. Внезапно он замечает двух молодых женщин, которые устремляются к нему. Охваченный необъяснимым страхом, Марк устремляется наверх. Женщины все ближе… Смеясь, они пытаются схватить Марка за ноги. И тут он видит, что это не женщины. Это русалки. Женщины с рыбьими хвостами. Яростно отбиваясь,  Марк устремляется к поверхности воды…
Открыв глаза, Марк еще какое-то время лежал без движения. Затем он поднялся с постели, открыл холодильник. Чтобы унять сердцебиение, взял с полки пачку транквилизатора. Извлек из нее несколько таблеток, запил их водой из стакана...
Перед тем как вернуться в постель Марк подошел к окну. Огромное число «38» ярко светилось неоном на соседнем многоэтажном доме, как раз напротив его окон.

Его завтрак носил больше символический характер. Стакан апельсинового сока, чашка кофе…
Позавтракав, Марк облачился в строгий костюм, надел кеды… Вообще-то это были не кеды, а дорогие кожаные туфли в виде кедов, но издалека их  было трудно отличить от кед, что придавало Марку странноватый, экстравагантный вид.
И уже в дверях Марк вспомнил, что не взял с собой ветчину. Он достал из холодильника кусок ветчины, завернул его в бумагу и сунул сверток в портфель.
Выйдя из подъезда высотного дома, Марк направился в сторону стройки. Там в пластмассовой контейнере обитали его подопечные. Недавно ощенившаяся худая некрасивая собака со своим выводком. Марк достал из портфеля сверток с ветчиной и, развернув бумагу, положил ветчину на землю. Собака выбралась из контейнера и стала есть... Познакомились они недавно. Именно этим можно было объяснить ту настороженность, с которой собака посматривала на него.

2.

Марк снимал крошечный офис в бизнес-центре на Парк Авеню.
Вместе с Марком в лифте поднималась высокая брюнетка. На две головы выше его. С грудью чудовищного размера. Брюнетка не сводила с Марка пристального плотоядного взгляда. Казалось, еще мгновение и она бросится на него. Именно поэтому он с радостью обнаружил, что лифт остановился, и Марк наконец может покинуть его.

Его помощница Джуди как раз готовила кофе.
- Привет, Джуди! - кивнул Марк и, не дожидаясь ответа, направился в свой кабинет.
- Привет, Марк! – по-приятельски кивнула Джуди.
Расположившись за своим столом перед экраном монитора, Марк приступил к изучению электронной почты.
 - Кофе? – донесся из приемной голос Джуди.
 - Да, можно, - не отводя глаз от монитора, ответил Марк.
Джуди появилась в дверях кабинета с чашкой кофе в руках.
- Звонил Джонни Пуччини,- ставя на стол чашку кофе, сказала Джуди. – У него какая-то важная новость.
- Спасибо, - не отрывая глаз от монитора, кивнул Марк.
Было бы удивительно, если бы новость от Джонни Пуччини была бы не важной. И в этот момент раздался сигнал Скайпа.
Джонни Пуччини говорил по мобильному с улицы на фоне какого-то старинного фонтана.
 - Марк, - не тратя время на приветствие, сразу взял быка за рога Джонни, - пришел твой звездный час! С этого мгновения ты становишься самым великим адвокатом всех времен и народов. Твои именем будут называть лучшие университеты мира, о тебе будут создавать баллады… Как ты относишься к законам симметрии?- почти без перехода продолжил Джонни.- Ты признаешь существование законов симметрии или ставишь их под сомнение?
Марк издал какой-то неопределенный звук.
 - Признание симметрии – это обязательное условие наших дальнейших действий, - продолжал Джонни. - Скажи ясно: «Я признаю законы симметрии».  Или «Я не признаю законы симметрии».
 - Я признаю законы симметрии, - обреченно подтвердил Марк.
 - Тогда вопрос первый. Как называется процесс по расторжению брака?
 - «Процесс по расторжению брака», - изрек Марк.
 - Марк, это очень важно. Тогда, как можно назвать процесс по расторжению брака одним словом?
 - «Бракоразводный»,- вздохнул Марк.
 - Тогда, будь добр, напиши на листе бумаги слово «бракоразводный».
Марк взял чистый лист бумаги и написал слово «бракоразводный». Спорить с Джонни было бесполезно. Себе дороже.
 - Тогда еще одна просьба. Возьми зеркало. Подчеркиваю. Это очень важно.
 - Джуди, не сочти за труд,- попросил Марк.
Джуди, которая до этого иронично следила за их диалогом, протянула Марку пудреницу.
 - Теперь так, - продолжал руководить процессом Джонни. - Поднеси зеркало к слову «бракоразводный». Что мы видим?
 - «Йын-дов-заро-карб», - по слогам прочитал Марк.
 - Да, нет, - перебил его Джонни. - Ты не понял. Вот смотри. По закону симметрии в мире все должно быть симметрично. Если есть «бракоразводный» - то есть «бракоразрушительный» - процесс, то должен быть его антипод. «Бракосводный», «бракозащитный» процесс. Ты понял? Это дырка в законе! Чтобы что-то хорошо спрятать, надо положить на самое видно место. «Бракозащитный» процесс вытекает из права стороны, которая не хочет, чтобы брак был разрушен. Если у одной стороны есть право на разрушение брака, то у другой должно быть право на сохранение брака. Теория идеального права.
 - Ну, хорошо, - сказал Марк. - А как на практике разрешить конфликт между сторонами? Скажем, одна сторона хочет, чтобы брак был разрушен, а другая нет. Ведь у первой стороны тоже есть свое право.
 - Марк, - Джонни просто светился от радости, он видел, что Марка заинтересовала эта идея, - все гениальное – просто. Никаких крайностей. Истина всегда посредине! Теперь самое главное. Я нашел идеального клиента. Это молодой ученый. Типичный «ботаник». Биолог. Приехал с женой из России. Ну, и она тут же променяла его на водителя грузовика. Но не это главное. Главное, что он ее все еще любит, и у него не встает на других телок. Представляешь? Абсолютно. У него даже есть заключение врача. Вот, я и решил, что лучшего адвоката, чем ты ему не найти. Сразу говорю. Денег у него нет, но мировой славой он тебя обеспечит.
- Ну, это понятно, - по-прежнему просматривая почту, кивнул Марк.
- Пойми, мы все находимся в плену у стереотипов. «Нельзя одновременно поддерживать интимные отношения и с прежним, и с новым мужем одновременно, потому что нельзя никогда». А вот папуасы Новой Гвинеи плюют на эти стереотипы. У них муж, который решил взять себе молодую жену, обязан не только содержать старую жену, но и периодически поддерживать с ней интимные отношения. Понимаешь? Обязан! Короче, жена «ботаника» просто обязана поддерживать супружеские отношения, как с новым, так и с прежним мужем. Скажем, по четным дням - с одним, по нечетным, –  с другим. Теория идеального права!
- Представляю заголовки газет, - улыбнулся Марк.- «Адвокат-хиппи» хочет превратить Америку в Новую Гвинею».
- Ну, насчет папуасов – это я так, между нами. Не для медиа.
- Как Париж? - решил сменить тему Марк. - Все еще праздник, который всегда с тобой?
- С Парижем мы расстались, - сказал Джонни. - Он меня разочаровал. Париж уже не тот. Я сейчас в Праге. Кстати, сегодня Прага становится мировым центром юриспруденции. Не поверишь, пиво – тридцать центов литровая бутылка. Преподаю теорию права в одном продвинутом колледже.
- Понятно, - сказал Марк. - Мне надо подумать.
- Пойми, - серьезно произнес Джонни, - этот процесс сделает тебя адвокатом Номер Один.
- Хорошо. Я подумаю.
Марк вышел из Скайпа.
- Что у меня сегодня? - спросил он Джуди.
Джуди раскрыла блокнот.
- В четырнадцать-тридцать – лекция в университете. В девятнадцать – ужин с восьмой женой по поводу годовщины расторжения вашего брака.
- Восьмой? - недоверчиво переспросил Марк.
- Седьмой, - Джуди перелистнула страницу, - была Клара Воллентайн. Все ходы записаны!
Марку не оставалось ничего другого, как согласиться.

3.

Марк Цукенберг стоял перед студенческой аудиторией.
- В теории права есть один парадокс. Представься себе ситуацию. Пираты захватывают небольшое островное государство. Смещают законно избранное правительство и устанавливают свою власть. Затем они принимают свои законы, которыми должен руководствоваться суд при принятии решений. Теперь скажите. Будут ли законными решения суда, опирающиеся на такую нормативную базу? Можно ли считать их легитимными?
- Разумеется, нет, - подал голос один из студентов. - Суд принимает решения на основе законов, принятых органом, получившим власть законным путем. В данной ситуации нелегитимность органов власти очевидна.
- Отлично! - сказал Марк. - Другие мнение есть?
- Мне кажется, надо рассматривать эту коллизию с позиции источника права, - взял слово Майкл – темноволосый парень в очках, лучший студент в группе. - Народа данной страны. Если народ одобряет такие законы, то решения суда являются легитимными. Несмотря на пиратский захват органов власти.
- Спасибо, Майкл, - сказал Марк. - Я привел этот пример для того, чтобы показать, что единого рецепта на все случаи жизни в теории права нет. Все зависит от конкретной ситуации. Есть только единые принципы. Кстати, сегодня утром мне позвонил один мой приятель и рассказал об одном деле. Молодой биолог с женой эмигрировали в Соединенные Штаты из России. Как водится, «бывшая» тут же «уволила» биолога и вышла замуж за водителя грузовика. А у биолога после этого парня возникли проблемы с другими женщинами. Короче, у него пропала эрекция. Так вот он хочет на этих основаниях обязать жену расторгнуть новый брак и вернуться к нему. Ваше мнение? Есть ли у него шансы выиграть процесс?
- Никаких!- донеслось с задних рядов.
- А что записано в их брачном контракте? - поинтересовался Майкл.
- Особенность ситуации в том, что брак был зарегистрирован без брачного контракта,- ответил Марк.
- А разве такое возможно?
- Они из России, - улыбнулся Марк.- Там все возможно.
Прозвенел звонок.
- Давайте, обсудим эту ситуацию на следующем занятии. Будем считать это вашим домашним заданием.
У выхода из аудитории его дожидалась Энни, одна из лучших студенток, кажется, не равнодушная к Марку (в аудитории она сидела за первым столом).
 - Мне бы хотелось сказать буквально несколько слов по поводу бракоразводного процесса, - сказала Энни.
 - Да, Энни, я тебя внимательно слушаю.
 - Во Франции жил один писатель, летчик. Антуан де Сент-Экзюпери. Он погиб во время Второй мировой войны. Однажды он сказал. «Мы в ответе за всех, кого приручили».
 - Ты думаешь?- спросил Марк.
 - Уверена, - улыбнулась Энни.

4.

 Марк Цукенберг и его восьмая жена Сьюзан Камински сидели за столиком  дорогого ресторана.
 - За шестую годовщину расторжения нашего брака!- улыбаясь, подняла Сьюзан бокал с шампанским.
 - Во имя святости!- поддержал ее игривый тон Марк.
 - Как поживает твой приятель?- спросила Сьюзан.- По-прежнему скрывается от американского правосудия?
 - Ты же знаешь,- поморщился Марк.- Это случилось за два дня до ее совершеннолетия.
 - Роли не играет,- парировала Сьюзан.- Хоть за минуту! В решении суда ясно сказано. «Джонни Пуччини – педофил». Дура лекс – сед лекс! Суров закон, но это закон.
 - Джонни – талантливый юрист. Может быть, самый талантливый из всех, кого я знаю.
 - Ну, как же, - иронично отреагировала Сьюзан. - Теория идеального права! Читала. А на мой взгляд, это полный бред. Бред психопата, начисто оторванного от реальности. Кстати, у меня есть любопытная статья о психопатах. - Сьюзан взяла смартфон. - Вот, послушай, тебе это будет полезно…   
Марк снисходительно приготовился внимать Сьюзан.
- Сначала небольшой тест. Какая эпитафия тебе наиболее близка?
Майкл задумался.
- «Воду, которую тебе не дали при жизни, вылили на твою могилу!»
- Прекрасно! Я так и думала. Теперь слушай. «Характерные признаки психопатии у мужчин. Склонность к навязчивым идеям. Проблема социальной адаптации. Мстительность, коварство. Пациенты с данным заболеванием стремятся к общественному признанию. Для многих из них характерна склонность к созданию «сверхценных идей». Все они считают себя едва ли не мессиями, призванными спасти человечество. Они быстро вдохновляются какой-либо идеей, но так же быстро и сдуваются…
(Шутливыми гримасами Марк стал комментировать слова Сьюзан.)
- Как правило, это избыточно подозрительные люди. Они лживы, хитры, изворотливы…
(Сидящие за соседним столиком уже стали с недоумением посматривать на Марка.)
- Психопаты придумывают себе множество врагов, - продолжала Сьюзан, - и всю свою жизнь подчиняют борьбе с ними. Все они считают себя недооцененными в полной мере и в результате обижены на весь белый свет… Обрати внимание: «… вылили на твою могилу». Для них характерна театральность, эпатаж…» Вот, скажи, зачем тебе кеды? Покажи мне хоть одного нормального человека, который бы носил одновременно смокинг, джинсы и кеды? Что ты этим хочешь доказать?
- Счет! - попросил Марк вовремя подвернувшегося официанта. - А это все в догги-пэк.
- Ты завел собаку?- с ехидцей поинтересовалась Сьюзан.
- Можно сказать, что так.
- «Проблема социальной адаптации»! - подняла палец Сьюзан. - Что и требовалось доказать.

5.

На стройке было уже темно.
Включив фонарик на смартфоне, Марк подошел к знакомому контейнеру и, разорвав догги-пэк, положил его со всем содержимым на землю.
Из контейнера выбралась собака и принялась за еду. Марк отметил, что в этот раз ее хвост совершил нечто, похожее на виляние.
- Кто здесь?- раздался голос сзади.
К Марку приближался немолодой мужчина, сторож стройки, с фонарем в руке.
- Извините, мистер, я вас не узнал, - рассмотрев Марка, сказал сторож.
Кажется, он был слегка подшофе.
- Мы с парнями тоже кормим ее,- видно было, что сторожу хотелось немного поболтать.- Она хорошая собака. Плохо, что у нее совсем нет шансов. Она некрасивая. Ее никто не возьмет к себе в дом. Так и проведет всю жизнь под открытым небом. Я маленький человек, но даже у меня есть Шанс…
Марк вопросительно взглянул на него.
Сторож задумался, чтобы уточнить этот Шанс:
- Я могу выиграть в лотерею!

6.

Войдя в квартиру, Марк, не раздеваясь, подошел к окну.
К огромному числу «38», которое светилось на соседнем доме, добавили еще слово «годовщина».
«38 годовщина».
Марк взял телефон и набрал номер Джуди.
Джуди уже спала.
- Джуди, мне нужна твоя помощь. Давай, встретимся завтра на нейтральной территории. Ровно в 10.
- Заметано, - кивнула Джуди.

7.
 
Они сидели за столиком летнего кафетерия.
- У меня серьезные проблемы, - начал разговор Марк.
- Финансовые?
- Метафизические.
- То есть?
- Меня преследует число «38», - пояснил Марк.
- В каком смысле?- недоуменно уточнила Джуди.
- Ты слышала когда-нибудь про «З8-ю годовщину»?- в качестве доказательства Марк предъявил фото на экране телефона (на нем была изображена та самая «38-я годовщина»).
- Бред какой-то, - в унисон ему отреагировала Джуди.
- Вот и я о том же. Ты говорила, что у тебя есть хорошая гадалка. Ты бы не могла дать ее координаты?
Джуди стала искать номер гадалки в телефоне.
Подошел официант и положил счет на стол.
Марк взглянул на счет и продемонстрировал его Джуди:
- Полюбуйся! Тридцать восемь долларов ноль-ноль центов!
- Офигеть! - только и смогла сказать Джуди.

8.

Гадалкой оказалась пожилая афроамериканка.
- Тридцать восемь, тридцать восемь… - выслушав Марка,  задумчиво повторила она.- Число состоит из тройки и восьмерки. В сумме будет одиннадцать. А сумма двух единиц дает цифру «2». Цифра, прямо скажем, не очень. Вот, я говорю сейчас и чувствую, как по мне бегут мурашки. Нет, мистер, нет. Я не могу помочь вам. Это очень опасно. От этого числа надо держаться подальше.
Гадалка поднялась из-за стола, тем самым давая понять, что разговор закончен.
Марк полез в карман за деньгами.
- Нет-нет, мистер. Не надо никаких денег, - испуганно произнесла она. – И уже в дверях шепнула ему на ухо. - Кому-то вы перешли дорогу.
И указала пальцем в небо.

9.

Рано утром Марку позвонила Джуди.
- Марк, звонил некто Виктор Поляков. Биолог из России. С подачи Джонни Пуччини. Я могу дать ему твой телефон?
- Да, конечно.

10.

Марк и Виктор Поляков сидели в небольшом ресторане.
Марк сразу потянул на себя одеяло.
- Виктор, не буду скрывать. У тебя есть только один шанс. Предъявить суду заключение о проблемах с эрекцией.
- Я понимаю! - закивал Виктор.
- Завтра мы идем к специалисту, - говорил Марк. - Он должен предъявить заключение, что у тебя вообще ни на кого не встает. Ты понимаешь? Вообще Ни На Кого.
- Я понимаю, - кивнул Виктор.
У Марка зазвенел телефон.
- Все. До завтра.
Марк уже стал отвечать.
Виктор постарался вклиниться в разговор.
- Марк, цена вопроса?
Марк поднял указательный палец.
- Вообще Ни На Кого! Все вопросы потом.
Оставив наличные за завтрак на столе, Марк устремился к выходу из ресторана.

11.

В университете Марка задержала его студентка Энни.
- Как продвигается ваш бракоразводный процесс? - спросила она.
- Отлично! – не вдаваясь в детали, улыбнулся Марк. – Кстати сегодня у меня первая встреча с судьей. Если хочешь, можешь составить мне компанию.

12.

Марк и Энни сидели в зале суда.
Судья изучала материалы, которые вручил ей Марк.
(Конечно, слово «материалы» сказано довольно сильно. Фактически речь шла об отборной «порнухе».)
- Кто подписал заключение? – обратилась к Марку судья.
- Доктор психологии, Ганс Мюллер, - с достоинством ответил Марк.
- Тогда на сегодня все, - сказала судья.

13.

«Вудсток навсегда».
Вечером Марк отправился на заседание клуба «Вудсток навсегда».
«Заседание клуба» было сказано слишком помпезно. Фактически речь шла об очередной встрече непрофессиональных музыкантов.
Войдя в помещение клуба, Марк тут же увидел Сьюзан Камински с ее подругой… судьей Марка.
«Засветив» себя, Марк сел на последний ряд концертного зала.
Через какое-то время Сьюзан Камински оставила судью и подошла к Марку.
- Привет, Марк, - протокольно Сьюзан чмокнула Марка в щеку.
Марк отвесил Сьюзан такой же поцелуй.
- У нас есть шанс? – тихо спросил Марк.
- Без комментариев! – лучезарно улыбнулась она.
Сьюзан вернулась к своей подружке.
А Марк через какое-то время поднялся и, под звуки «Отель Калифорния», покинул клуб.

14.

Вернувшись домой, Марк вспомнил, что не покормил собаку.
Он уже собирал «собачий ужин», когда раздался звонок в дверь.
Это была Энни.
Было ясно, что Энни не совсем понимает зачем она здесь.
- Составишь компанию? - спросил Марк и по проторенной дороге направился на стройку…

15.

Утром их разбудил телефонный звонок. Звонила Джуди.
- Смотри новости! – выпалила она.
Марк и Энни сидели на постели.
- И еще, - сообщила диктор. – Известный в узких кругах адвокат Марк Цукенберг, больше известный как «адвокат-хиппи», доверенное лицо русского ботаника Виктора… Полякова, обратился в суд Нью-Йорка с иском о признании незаконной нормы, НЕ требующей согласие бывшего супруга при расторжении брака. По информации, полученной от другого адвоката, Джонни Пуччини, основанием для обращения в суд Виктора Полякова … стало отсутствие у него эрекции после развода. По мнению Джонни Пуччини, жена Виктора Полякова должна поддерживать интимные отношения как с новым мужем, водителем грузовика, так и со старым, попеременно. Разобраться в этой непростой ситуации, мы попросили лидера Независимого профсоюза водителей грузовиков Питера Квикли.
На экране телевизора возникло лицо профсоюзного лидера Питера Квикли.
- Что за хрень?  Какой-то ботаник будет дрючить наших телок, даже без нашего согласия, - возмущался Питер Квикли.
- Он даже не член нашего профсоюза, - вмешался один из участников массовки.
- Точно, - поддержал его Квикли. - Так дела не пойдут.
На экране опять возникло лицо диктора.
- Хочу обратить внимание. Решения суда пока нет. Есть только исковое заявление, одобренное Джонни Пуччини, который, кстати, в настоящий момент скрывается от американского правосудия, - с иронией закончила диктор.
Диктор перешла к другому сюжету.
Сидевшая на постели Энни взглянула на Марка, как на победителя.

16.

С чувством исполненного долга Джонни Пуччини поедал «образец китайской кухни» на фоне уже знакомого фонтана в Праге.
Сидевший рядом незнакомец, очень похожий на «Хемингуея», протянул руку к картонному стакану с лапшой, который держал в руке Джонни.
- Что ты такое ешь? – спросил «Хемингуей».
Джонни протянул ему свой стакан с лапшой. И слегка прищурившись, стал смотреть на солнце.

17.

Ночью Марку не спалось.
Он поднялся с постели и долго с смотрел на «38-ю годовщину».
Неслышно подошла Энни.
- Что-то случилось? – спросила она.
- Мы проиграли процесс, - сказал Марк.
- Откуда ты знаешь? – спросила она.
- «38-я годовщина», - сказал Марк. – Двойка. Она приносит мне неудачу.

18.

Утром ему позвонил Виктор Поляков.
- Марк, ты уже в курсе?
- К сожалению, - сказал Марк.
- И что теперь делать?
- Не падать до выстрела! – заставил себя улыбнуться Марк.

19.

Все утро по телевизору крутили сюжет о решении судьи по иску Виктора Полякова.
Один телеканал даже купил права освещать историю отношений Джонни Пуччини с его «жертвой».

20.

Это случилось через два дня после решения судьи по иску Виктора Полякова.
Утром к дому, где проживает «новый муж» бывшей жены Виктора Полякова, подъехал автомобиль. Из него вышли трое мужчин с двумя упаковками баночного пива, и направились к дому «нового мужа».
- Мы члены профсоюза водителей грузовиков, - начал первым тот, что постарше. – Ты мог бы поговорить с нами?
- Без проблем, парни! -  приветливо отреагировал Майкл, - «новый муж» бывшей жены Виктора Полякова.
- Короче, у меня был напарник, - начал старший из визитеров. – У него была жена. Короче, пока он был в рейсе она завела шашни с одним футболистом…
Майкл не совсем понял, куда клонят визитеры.
- Так это еще не все! – продолжал старший визитер. – Начинала она с одного, а потом пропустила через себя всю футбольную команду…
Майкл не понимал, куда клонит визитер.
- Ну, короче. Она подцепила какую-то заразу. И заразила моего напарника. Так это была не просто зараза, а зараза-всех зараз. Как лечиться от нее никто не знал. Так мой напарник стал подопытным кроликом. Он ушел с работы и стал ходить в больницу, как на работу. Он даже купил себе портфель, чтобы выглядеть более солидно.
Майкл ничего не понимал, но парни ему нравились.
- Мы видели по телевизору про вашу историю. И скажу тебе честно, мне этот ботаник понравился. Чем-то он даже напоминает моего напарника. И вот мы думаем, как бы мы жили, если бы у нас не стоял… Понимаешь?
Кажется, только теперь Майкл понял, куда клонят визитеры.
- Может, ты еще раз подумаешь, как разрулить ситуацию…
Майкл ничего не сказал.

21.

Поздно ночью Марк опять подошел к окну и увидел, что «38-ю годовщину» стали демонтировать.
Чтобы не разбудить Энни, Марк тихо позвонил в авиакомпанию и заказал билет до Анкориджа.

22.

В аэропорту Анкориджа Марка встречал эскимос на оленях.
Добравшись до стойбища, Марк переспал в юрте и на следующее утро эскимос покатил его в крошечный городок, где родилась «жертва» Джонни Пуччини.
Эскимос остался с оленями на морозе, а Марк вошел в помещение, отведенное под регистрацию новорожденных.
Узнав имя «жертвы» и дату ее рождения, регистратор несколько раз проверил родившихся «3 марта».
- Простите, мистер, но «3 марта» у нас никто не рождался.
Марку оставалось только поблагодарить его.
Эскимос стал «заводить» оленей, и тут из помещения регистрации выбежал регистратор:
- Мистер, я нашел!
Марк вернулся в помещение.
- Только один момент, сказал регистратор. Она родилась не «3 марта», а «8 марта».
Теперь Марку стало все понятно.

23.

Через сутки, попрощавшись с эскимосом, Марк уже входил в здание аэропорта.
Джонни не сразу ответил.
- Джонни, у меня для тебя новость, - сказал Марк. - Ты больше не педофил.
- Почему? – спросил Джонни.
- Она исправила «тройку» на «восьмерку».
- Зачем она это сделала? – спросил Джонни.
- Я не знаю, - честно сказал Марк.
- Вот, сука! – только и мог сказать Джонни.


24.

И было утро.
К дому Майкла подъехал автомобиль, из которого вышел Виктор Поляков.
Рядом стоял грузовик Майкла.
Виктор подошел к веранде.
Майкл уже собирался в рейс.
- Виктор, что тебе привезти из Канады? - спросил Майкл.
- Виктор, собирает бейсболки, - сказала «бывшая» Виктора Полякова.
- Заметано! – кивнул Майкл. – Только без «засосов». Я это не люблю!
- Не обещаю! – нагловато отреагировал Виктор.
- Останешься без бейсболки! – пообещал Майкл.
Майкл сел в кабину грузовика, несколько раз посигналил и нажал на газ.


2025



ГАМЛЕТ, ИЛИ ИСТОРИЯ ОДНОГО БЕЗУМИЯ


Пьеса в 2-х действиях

По мотивам трагедии Вильяма Шекспира «Гамлет, принц датский»

Жанр: драмеди



ПЕРВЫЙ АКТ

Сцена 1.


Датское королевство.
Кладбище.

Могильщик роет могилу, мурлыча себе под нос.

«Повесим собачков, а шкуры посымем, и мясом накормим свиней… Пове-сим собачков, а шкуры посымем, и мясом накормим свиней…»

Появляется Гамлет в рясе монаха.

Г а м л е т: Какие небесные рулады!

М о г и л ь щ и к (стаскивает с головы нахлобучку). Благословите, святой отец!

Г а м л е т (осеняет могильщика крестным знамением). Бог в помощь!

М о г и л ь щ и к. Благодарю вас, святой отец!

Г а м л е т.   И кто автор сих волшебных строк, если не секрет?

М о г и л ь щ и к (вздохнув). Сие мне неведомо. Эту колыбельную напева-ла мне моя матушка. А ей моя бабка. А ей моя прабабка. Короче имя ав-тора скрывает мгла веков.

Г а м л е т.  Я всегда считал, что воистину поэтическую натуру можно найти только на кладбище.

(М о г и л ь щ и к продолжает рыть могилу.)

Г а м л е т. Погоди!

(Г а м л е т поднимает с земли колпак с бубенцами.)

Г а м л е т.  Это никак последнее пристанище скомороха.

М о г и л ь щ и к. Так оно и есть. Йорик – королевский шут. Я вижу, вы не из наших краев.

Г а м л е т. Можно сказать, что так.

М о г и л ь щ и к. Йорик – любимый шут короля Гамлета.

Г а м л е т.  Не тот ли это Гамлет, который тронулся?

М о г и л ь щ и к.  Да, нет. Тронулся сын короля. Гамлет-сын. А Гамлет-отец как был при своем рассудке, так при нем и оставался до последнего часа.

Г а м л е т. Как интересно! А от чего тогда тронулся молодой Гамлет?

(Могильщик оглядывается по сторонам.)

М о г и л ь щ и к.  Поговаривают от несчастной любви.

Г а м л е т. Принц? От любви? Век не бывало!

М о г и л ь щ и к.   А вот тронулся!

(Гамлет недоверчиво покачивает головой.)

Г а м л е т. И кто та пассия, которая разбила сердце принца?

М о г и л ь щ и к. Офелия!

Г а м л е т. Офелия?

М о г и л ь щ и к. Она самая. Дочь королевского советника Полония.

Г а м л е т. И чем ей так не угодил принц?

(Могильщик разводит руками.)

М о г и л ь щ и к. Женская душа – потемки! Простите, святой отец. Я дол-жен торопиться.

(Гамлет с колпаком в руках уходит с кладбища.)



Сцена 2.

Замок короля.

На огромном гобелене изображена сцена из жизни Христа.

(На сцене король и его главный советник Полоний играют в огромные шахматы.)

К о р о л ь. Полоний, как проводит время принц?

П о л о н и й. Ваше величество, последнее время Гамлета часто видят на… кладбище.

К о р о л ь. Что он там делает?

П о л о н и й. Общается с могильщиками, ваше величество.

К о р о л ь.  О чем они беседуют?

П о л о н и й. Они обсуждают… метафизику, ваше величество.

К о р о л ь.  С могильщиками - метафизику?

(Полоний разводит руками.)

К о р о л ь.  Они знают, кто их собеседник?

П о л о н и й. Гамлет выдает себя за монаха, ваше величество.

К о р о л ь.  Как продвигается письмо королю Англии?

П о л о н и й. Письмо почти закончено, ваше величество.

К о р о л ь. Я хочу посмотреть.

Полоний разворачивает свиток и протягивает его королю. Король углуб-ляется в чтение письма.

(Король и Полоний уходят.)


Сцена 3.

На сцене появляются Гамлет и Горацио (призрак человека, который видит лишь Гамлет).

Г а м л е т. Горацио, сегодня я видел Йорика. Разумеется, на кладбище. «Пред кем весь мир лежал в пыли, торчит затычкой из щели!» Кстати, меня не любит Офелия. А вот я от нее без ума. Это о пользе посещения кладбища…

Г о р а ц и о. Принц, вас просит о встрече начальник стражи.

Г а м л е т. Причина?

Г о р а ц и о (испытывая неловкость). Принц, речь идет о вашем… отце.

Г а м л е т. В смысле?

Г о р а ц и о. Ваше величество, он может рассказать об этом только с глазу на глаз.

Г а м л е т. Ну, так веди его!

(Горацио уходит и вскоре возвращается с начальником стражи.)

Г а м л е т (начальнику стражи). Ну, не тяни.

Г о р а ц и о. Принц, разрешите покинуть вас.

(Гамлет кивает.)

(Начальник стражи пытается подобрать слова.)

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и. Ваше величество, это может показаться неве-роятным, но стража трижды видела… дух вашего отца.

Г а м л е т. Ну, ну…

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и. А последний раз король даже снизошел до общения со мной...

Г а м л е т. Говори!

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и. Не могу, ваше высочество.

Г а м л е т. Приказываю. Говори!

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и.  Король рассказал, как он умер...

(У Гамлета начинает подергиваться голова.)

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и.  Его убили!

Г а м л е т.  Кто?

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и.  Его брат!

Гамлет:

Клавдий?

(Начальник кивает головой.)

Г а м л е т.  Я так и думал.

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и.  Король заклинал, чтобы вы отомстили за него…

Г а м л е т.  Оставь меня!

(Начальник стражи убегает.)

Гамлет остается на сцене один.

Г а м л е т (после раздумий).  Быть или не быть! Вот в чем вопрос…



Сцена 4.

Замок короля.

Появляются король и Полоний.

К о р о л ь. Полоний, меня беспокоит Гамлет. Чем он занят?

П о л о н и й  (едва сдерживая улыбку). Ваше величество, как правило, он дискутирует сам с собой…

К о р о л ь (раздраженно). Человек не может говорить сам с собой. У него должен быть собеседник.

П о л о н и й (крутя пальцем у виска). Это какой-то "Горацио". Гамлет называет его своим другом.

К о р о л ь. Понятно. Полоний, ты должен стать моими глазами и ушами. У меня плохое предчувствие.

П о л о н и й.  Слушаюсь, ваше величество!

(Король и Полоний уходят.)



Сцена 5.

Появляются Гамлет и Горацио.

Г а м л е т. Горацио, я просил тебя позвать комедиантов!

Г о р а ц и о. Принц, комедианты ждут вас.

(Появляются комедианты.)

Г а м л е т. Друзья! Приближается День рождения нашего любимого короля! Я хочу сделать ему подарок. Я хочу, чтобы вы разыграли пьесу из жизни королей. «Сага о Горвендиле». Как младший брат убивает старше-го, а затем берет в жены его жену. Убежден что король будет без ума от нее. Сразу предупреждаю, я не стесняю вашу фантазию. Если вы уйдете за пределы повествования, так сказать, немного приврете, не беда. Главное, чтобы младший брат убил старшего. Чтобы пьеса понравилась королю. Вперед, друзья! К наградам Мельпомены.

(Гамлет, Горацио и комедианты покидают сцену).



Сцена 6.

Замок короля.

Кабинет советника короля.

Полоний пишет письмо.

П о л о н и й. Слуга!
(Появляется слуга.)

П о л о н и й. Слуга, позови Лаэрта и Офелию.

Появляются дети Полония: Лаэрт и Офелия.

(Полоний целует детей в лоб.)

П о л о н и й.  Дети, мне предстоит поездка в Англию. Дорога дальняя. Случиться может всякое. Я хочу, чтобы вы на всю жизнь запомнили мои слова. Не только запомнили, но и передали их детям и внукам. Так слу-шайте. В Дании король – это не человек. В Дании король – это Судьба. Благослови вас Господь.

(Полоний на прощание целует детей.)

П о л о н и й. Офелия, останься.

(Полоний и Офелия остаются вдвоем.)

П о л о н и й. Офелия, тебе нравится Гамлет?

О ф е л и я. Отец, я боюсь его!

П о л о н и й. Офелия, Гамлет – безобидный малый. Поверь, его следует опасаться в последнюю очередь. Кстати, в детстве вы были дружны. Ты, Гамлет и Лаэрт. Помнишь ваши проказы? Я не зря сказал, что король – это Судьба. А на смену королю всегда приходит… принц. Постарайся по-нравиться Гамлету. Это совсем не трудно. Например, Гамлет любит свою мать. Значит ты должна напоминать ее. Держать себя, как королева. Ост-рить, как королева. Носить наряды, похожие на наряды королевы. Надо немного потерпеть. И тогда все нам вернется сторицей. Ну, все. Ступай.

(Офелия уходит.)

Полоний остается один и долго смотрит в окно.



Сцена 7.

«Бал любви».

Доносятся звуки клавесина.

Появляются Гамлет и Горацио.

Г о р а ц и о. Принц, вы идете на бал?

Г а м л е т. Разумеется! Объявлено, что это будет «Бал любви». Бал – это то немногое, что отличает одних сучек от других.

Г о р а ц и о (смеется). Принц, вы несносны!

Г а м л е т. Знание природы всех сучек говорит, что тут я достоин самого высокого балла. А стало быть, кому как не мне верховодить таким балом.


(На сцене появляются танцующие. Среди них королева и Офелия. Офелия в таком же карминном платье, как королева).

Г а м л е т. Горацио, взгляни на Офелию. Не правда ли, она прекрасна? Сказать, что я охвачен страстью, не сказать ничего. Друг, не мог бы ты найти место, где мы бы могли уединиться.

Г о р а ц и о. Охотно, принц!

(Гамлет и Горацио убегают.)



Сцена 8.

Появляются Гамлет, Горацио и Офелия.

(Гамлет опускается на колени и начинает что-то искать на полу.)

Г о р а ц и о. Что вы ищите, принц?

Г а м л е т. Я ищу место, где обитать мне будет особенно приятно. Эврика! Кажется, нашел. Я решил поселиться у Офелии под юбкой. Видите, ее юбка напоминает шатер…

Г о р а ц и о.  Принц, у меня нет слов!

Г а м л е т. Что тебя так удивляет, Горацио? Если есть такой сорт мужчин как «подкаблучники», то бишь живущие под каблуком, то по закону симметрии должны быть и те, кто обитают у прелестниц под юбкой… Логика, Горацио, великая сила!

(Гамлет пытается приподнять подол Офелии и просунуть голову между обручами).

Г а м л е т. Горацио, помоги мне…

(Офелия пытается уйти.)

Г а м л е т. Куда же вы, Офелия? Тут хватит места для всех…

(Кажется, Гамлет застрял между обручами).
Горацио смеется.

Офелии наконец удается уйти.

Г а м л е т (вслед уходящей Офелии). О, женщины! Вам имя «вероломство»…



Сцена 9.

День спектакля.

Гамлет в шутовском наряде.

Появляются король и королева.

К о р о л ь.  Гамлет, говорят ты автор пьесы?

Г а м л е т.  Вас ввели в заблуждение, ваше величество. Я всего лишь скромный компилятор…

(Удар литавр возвещает о начале представления.)

На малой сцене двое. Актер (король), и актриса (королева).

А к т е р (в роли короля). Любимая, наконец! Я изнемогаю от страсти. По-чему так долго?

А к т р и с а (в роли королевы). Долго не мог заснуть мой муж, твой стар-ший брат.

А к т е р (в роли короля). Почему ты не дала ему яду? Тогда бы он заснул вечным сном и не был бы помехой нашим утехам…

А к т р и с а (в роли королевы). Не торопись! Всему свой час.

А к т е р (в роли короля). Легко сказать: «не торопись». «О чем мечтаю лично я? Жить под подолом у тебя…»

(«Браво!» – кричит Гамлет.)

А к т р и с а (в роли королевы). Шалунишка! Однако сначала ты должен убить старшего брата и стать королем Дании. Втроем под одним подолом нам будет тесно…

(Настоящий король кричит).
- Прекратить! Немедленно прекратить! Кто разрешил? Убрать комедиан-тов!

(Комедиантов прогоняют.)

Настоящий король в ярости, он почти убегает со сцены…



Сцена 10.


Королева ждет Полония.

Входит слуга:

- Ваше королевское величество, прибыл советник Полоний!

К о р о л е в а. Пусть войдет!

(Входит Полоний.)

К о р о л е в а. Что говорит двор о спектакле?

П о л о н и й (уклончиво). Ваше величество, двор любит Гамлета, и молит Небеса, чтобы они вернули Гамлету рассудок…

(В этот момент раздается голос Гамлета: «Повесим собачков…»

П о л о н и й. Ваше величество, с вашего позволения я пережду здесь...

(Полоний скрывается за гобеленом).

Появляется Гамлет.

Г а м л е т. Дорогая мать, спешу вас порадовать. У меня открылся дар провидца. Мне было открыто Небесами, кто станет вашим новым мужем и как вы избавитесь от брата моего отца…

(В этот момент за гобеленом раздается громкий звук.)

Г а м л е т. Кто это? Да, тут крысы!

(Выхватив шпагу, Гамлет устремляется к гобелену и пронзает его шпагой.)

Г а м л е т. Быть или не быть!
(Гамлет опустошает бокал вина. Он уверен, что убил короля).

Потрясенная королева приходит в себя.

К о р о л е в а. Гамлет, что ты натворил!

Г а м л е т.  Я убил зло во плоти!

К о р о л е в а.  Как ты будешь жить после этого?

Г а м л е т.  Я убил короля-братоубийцу!

К о р о л е в а.  Небеса, сжальтесь над нами! Бедный Гамлет! Ты убил Полония…


(Конец Первого акта)






ВТОРОЙ АКТ


Сцена 1.


Лаэрт ждет короля.

(Входит король.)

К о р о л ь (обнимает Лаэрта). Лаэрт, мне трудно подыскать слова. Это Судьба!

Л а э р т. Ваше величество, о судьбе говорил наш отец незадолго до смер-ти…

К о р о л ь. Словами горечь утраты не заменить. Однако ты должен пом-нить всегда. Гамлет не убивал вашего отца. Вашего отца убила болезнь Гамлета. Главное не поступки, главное намерения!

Л а э р т. Ваше величество, отец никому не причинил зла, ни одному жи-вому существу. Будь проклят безумец, поднявший на него руку.  Будь проклято чрево…

К о р о л ь (почти кричит). Лаэрт, остановись! Чтобы потом не пожалеть о своих словах…

(В покои короля заглядывает младший советник и жестами пытается объ-яснить, что ему необходимо сказать королю что-то очень важное.)

Выслушав советника, король подходит к Лаэрту.

К о р о л ь. Лаэрт, будь мужчиной! Будь проклят этот день. У тебя больше нет сестры. Офелия пополнила ряды самоубийц.



Сцена 2.


Король за столом.

Появляется младший советник.

М л а д ш и й  с о в е т н и к. Ваше величество!

(Король жестом приглашает младшего советника войти.)   

К о р о л ь. Я решил отправить Гамлета в Англию. Англичане хорошо ис-целяют душевные болезни. Сопровождать Гамлета будут Розенкранц и Гильденстерн. Подготовь письмо королю Англии, тонкими намеками из-ложи причину «путешествия» Гамлета. Немедля пригласи Гамлета. Помни: промедление смерти подобно.

М л а д ш и й  с о в е т н и к. Слушаюсь, ваше величество!


Младший советник уходит, и вскоре слышится голос Гамлета: «Повесим собачков…»

К о р о л ь. Гамлет, я принял решение отправить тебя ко двору короля Ан-глии. Я не вечен. Пришло время подыскать тебе достойную супругу, бу-дущую королеву Дании. Будут ли у тебя пожелания?

Г а м л е т. Ваше величество, у меня есть только одно желание. Чтобы у моей супруги приятно пахло изо рта.

К о р о л ь (едва сдерживая себя). Думаю, с такой задачей англичане спра-вятся.

По виду короля ясно, что аудиенция закончена.

(Отвесив шутовской поклон, Гамлет уходит.)

К о р о л ь (младшему советнику). Пригласи королеву!

М л а д ш и й  с о в е т н и к. Слушаюсь, ваше величество!

(Появляется королева.)

К о р о л ь. Гертруда, даже мое терпение имеет границы. Я принял реше-ние. Гамлет немедленно отправляется в Англию. Держать безумца при дворе становится опасным.

К о р о л е в а. Я целиком полагаюсь на мудрость вашего величества. Решение короля – закон для подданных.

К о р о л ь. Благодарю, королева.

(Королева уходит.)

 К о р о л ь (младшему советнику). Позвать Розенкранца и Гильденстерна.

(Появляются Розенкранц и Гильденстерн.)

К о р о л ь. Вы отправляетесь в Англию. Будете сопровождать принца. Цель миссии: оградить Гамлета от… опрометчивых поступков. Возможно английская почва будет для него более полезна, чем датская. Ступайте.

Р о з е н к р а н ц  и  Г и л ь д е н с т е р н. Слушаем, ваше величество.


(Розенкранц и Гильденстерн уходят.)

Король остается один.



Сцена 3.

Горацио один на сцене.

На сцене появляются Гамлет.

Г о р а ц и о. Чем закончилась аудиенция у короля, принц?

Г а м л е т. Король посылает меня в Англию.

Г о р а ц и о. Причина?

Г а м л е т. Чтобы не воняло изо рта.

Г о р а ц и о. Простите, принц.

Г а м л е т. Какой повод? Меня отправляют на поиски новых сук, одна из которых согласится стать моей супругой. А вот в реальности… Думаю, я переборщил с «Сагой о Горвендиле».

Г о р а ц и о. Вы отправляетесь один?

Г а м л е т. Меня будут сопровождать два напыщенных дурака. Ро-зенкранц и Гильденстерн. Однако тут маячит выигрыш. Эти болваны наверняка повезут письмо от короля. Что будет в нем предсказать нетруд-но. Моя задача подменить письмо. «Вот будет-то переполох, когда подвох наткнется на подвох…»

Г о р а ц и о. Гениально, принц!




(Полгода спустя)


Сцена 4.


Датское королевство.

Замок короля Дании.
 
На троне восседает король.

В церемониальный зал входит младший советник.

М л а д ш и й  с о в е т н и к. Ваше высочество, посол короля Англии!

(Входит посол короля Англии.)

П о с о л   к о р о л я   А н г л и и. Ваше величество, прежде всего мне бы хотелось начать с цели моего визита. Нет необходимости говорить о брат-ских чувствах, которые наши страны питают друг к другу. Однако по-следняя ваша просьба, я не боюсь этого слова, обескуражила короля Ан-глии.

К о р о л ь. О чем речь?

П о с о л   к о р о л я   А н г л и и. Речь о щекотливой просьбе в части гос-под Розенкранца и Гильденстерна...

К о р о л ь. Ничего не понимаю.

(Посол короля Англии протягивает королю письмо.)

П о с о л   к о р о л я   А н г л и и. Прошу, ваше величество!

(Король торопливо читает свое письмо.)

К о р о л ь.  Письмо подложное!

П о с о л   к о р о л я   А н г л и и.  Ваше величество, мы рады, что вы рас-сеяли наши сомнения.

К о р о л ь.   Где сейчас пребывает Гамлет?

(Посол Англии разводит руками.)

П о с о л   к о р о л я   А н г л и и.   Сие нам не ведомо!

К о р о л ь.   Прошу передать королю Англии нашу сердечную благодар-ность и заверить его в нашей братской любви!

(Посол короля Англии уходит.)

К о р о л ь  (младшему советнику). Кажется, мы недооценили этого безум-ца. Немедленно сюда Лаэрта!

(Входит Лаэрт.)

К о р о л ь.   Лаэрт, немедленно собирайся в Англию. Без Гамлета не воз-вращайся!

Л а э р т. Ваше величество, Гамлет в Дании. Сегодня утром его видели на кладбище…

К о р о л ь.  Мне надо подумать. Значит, так. Мы объявляем турнир по фехтованию. Победителя ждет приз… Какой? Придумайте сами. «Вот бу-дет-то переполох, когда подвох наткнется на подвох».



Сцена 5.


На сцене Гамлет.

(Появляется Горацио.)

Г о р а ц и о. Принц, король объявил о турнире по фехтованию. Победите-ля ждет приз.

Г а м л е т. Пустые хлопоты! Даже ребенок знает, что лучший фехтоваль-щик Дании – это я.

Г о р а ц и о. Принц, это ловушка!

Г а м л е т.  Я почти уверен в этом! Не получилось в Англии, думают, что получится в Дании…

Г о р а ц и о. Яд и шпага?

Г а м л е т.  Именно!



Сцена 6.


Начинается турнир по фехтованию.

Бьют литавры.

Король дает последние наставления Лаэрту.

К о р о л ь. Назад пути нет. Либо он – либо мы. Никакого чистоплюйства. Гамлет прекрасный фехтовальщик. Шпага, яд. И еще раз яд. Кашу маслом не испортить. Я отдал команду смазать шпагу ядом и добавить яд в кубок с вином.

(Перед началом поединка организаторы турнира проверяют оружие.)

О р г а н и з а т о р   т у р н и р а. Прошу убедиться, что шпаги не боевые!

(Назначенные королем проводят проверку.)

О р г а н и з а т о р   т у р н и р а. Обе шпаги безопасные!

(Гамлет и Лаэрт становятся в стойку.)

Появляется королева и берет кубок с отравленным вином.

К о р о л ь. Ваше величество, вам не нужно пить вина!

К о р о л е в а (с вызовом). Отчего же «не нужно», если королева хочет ви-на!

(Королева поднимает кубок.)

К о р о л е в а. За твой успех пьет королева, Гамлет!

(Королева выпивает вино.)

Начинается поединок…

И тут Горацио замечает кровь на груди Гамлета.

Г о р а ц и о. Принц, у вас кровь!

Г а м л е т.  Плевать!

Г о р а ц и о. Шпага боевая!

Г а м л е т. Опять крысы?

(Гамлет вырывает шпагу из руки Лаэрта и убеждается, что его шпага - бо-евая.)

Г а м л е т  (бросая свою шпагу под ноги Лаэрта). Бери мою!

(Гамлет вступает в бой и наносит удар Лаэрту боевой шпагой.)

Г о р а ц и о. Принц, королеве плохо!

(Королева падает.)

Гамлет устремляется к матери…

Л а э р т. Принц, вино отравлено!

Г а м л е т  (устремляется к королю). Быть или не быть!

(Гамлет пронзает короля шпагой и опускается на пол.)

 Г а м л е т.  Горацио, я гибну!



(Год спустя)


Сцена 7.


Англия.

Монастырь католической церкви.

По сцене начальник стражи короля Клавдия.

(Появляется монах.)

М о н а х. Брат мой, епископ ждет тебя.

Монах проводит начальника стражи в келью епископа, а сам уходит.

(Начальник стражи опускается на одно колено и целует руку епископа.)

Е п и с к о п. Сын мой, что привело тебя к нам?

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и.  Я хочу исповедаться.

Е п и с к о п. Слушаю тебя, сын мой.

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и.   Я самый великий грешник на земле.

(Эпископ поднимает голову.)

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и.   Я оклеветал короля Дании. Я обвинил его в преступлении, которое он не совершал. Я обвинил его в убийстве старшего брата. Я рассказал об этом племяннику короля, принцу Гамлету. После этого Гамлет поклялся убить короля.

Е п и с к о п  (еще не веря в услышанное). Какую выгоду ты получил?

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и.   Меня подкупил старший советник короля Полоний. Руками Гамлета Полоний хотел убить короля. Деньги мне были нужны для свадьбы дочери.

Е п и с к о п.  Гамлет жив?

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и (качает головой). Он был убит на турнире.

Е п и с к о п.  А король?

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и. Король погиб от шпаги Гамлета. Святой отец, сжальтесь надо мной…

Е п и с к о п. Почему ты решил исповедаться?

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и.   Господь не оставил мое вероломство безна-казанным. Сначала умерла моя дочь, потом умерла моя жена…

(Начальник стражи падает на колени.)

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и.   Святой отец, сжальтесь надо мной. Для ис-купления грехов я готов на все!

Е п и с к о п.  Расскажи мне о Гамлете. Каким он был?

Н а ч а л ь н и к   с т р а ж и.   До помрачения Гамлета любили все. И он любил всех. Если бы он стал королем, это бы был самый справедливый король на земле…

Е п и с к о п.  Мне надо решить. Ступай!

(Начальник стражи почти убегает.)

На сцене остаются епископ и монах.

М о н а х. Святой отец, неужели Господь может простить такой грех?

Е п и с к о п (покачав головой). Есть грехи, за которые прощения не быва-ет. И ныне. И присно. И вовеки веков. Аминь!


2023



БЕЛКА - ДОЧЬ СТРЕЛКИ

Пролог.


     "Жила-была  девочка. Не было у нее ни матери, ни отца.  Пока жива  была
тетка  - сестра  матери, девочка  жила с  ней. Когда  тетка  умерла,  пришли
незнакомые люди  из ЖЭКа, унесли  куда-то  всю  мебель,  а  девочку отдали в
детдом. Воспитатели девочку невзлюбили. Девочка была  какая-то странная, все
время что-нибудь выдумывала.  То у  нее мать  -  разведчица, а отец - первый
(засекреченный) космонавт, бесследно пропавший в космосе. То  он у нее - уже
кубинец, друг Че Геварры, погибший за  свободу и  независимость всех народов
Латинской  Америки...  Как с  ней  все  намучились! И  на  ночь  в  кладовке
запирали,  и  без   обеда  оставляли...  Пока  не  подсказала  одна  женщина
попробовать лечить ее электричеством.  В смысле, электрошоком! Только  это и
помогло. Но девочка оказалась хитрюгой. Она как выдумывала все раньше, так и
продолжала выдумывать. А вот рассказывать об этом перестала..."


1.    
    
     1995.
    

     Одесса. Школа-интернат для умственно отсталых детей.


     На сцене  школы-интерната шла  генеральная репетиция.  Ставили "Горе от
ума". Чацкого играл даун Сережа. Он стоял посреди сцены в черном цилиндре.
     -  Пойду  искать  по  свету,  -  по  слогам  декламировал  он,   -  где
оскорбленному есть чувство...
     Сережа запнулся.
     - Есть чувство...
     К  директору   школы-интерната,  наблюдавшей  за  ходом  репетиции,  на
цыпочках подошла завуч.
     - К вам корреспондент из "комсомолки", - тихо сказала она.
     - Был сигнал? - насторожилась директриса.
     -  Да, нет!  Ей нужен  материал  по соцадаптации.  Где наши  выпускники
работают, чем занимаются...
     -  Понятно,  -  не  без  облегчения   вздохнула  директриса.  -  Ну-ну,
вспоминай, дружок, вспоминай!..
     Кабинет директора школы-интерната больше походил на оранжерею.
     -  Контингент  у   нас,  сами   понимаете,  специфический,  -  говорила
директриса, поливая цветы из  лейки. - В  основном,  это  дети  алкоголиков,
наркоманов, проституток. Дети  отбросов общества. В лучшем случае, тут можно
рассчитывать на законопослушных пациентов  психушек.  Гены, они, знаете, и в
Африке - гены!..
     -  А  в  худшем?  -  спросила  девушка  в  черных  очках,  перебиравшая
картотеку.
     - В худшем? Ну, это тюрьма. Подворотня. Вендиспансер, наконец. Да, мало
ли!
     Поставив лейку, директриса подошла к столу.
     -  Ну,  что  тут у  нас?  - она  взяла три карточки,  которые  отложила
корреспондент.  -  Ба!  Знакомые  все  лица. Гарфункель, Ипатова,  Тупицына.
Святая троица!  Как вы их удачно отсортировали... Луиза  Тупицына! Умереть и
не встать...  Можно  еще раз  ваше  удостоверение,  -  неожиданно  попросила
директриса.
     Девушка протянула ей синюю корочку.
     Директриса раскрыла удостоверение, жестом попросила приподнять очки.
     - Похожа? - улыбнулась девушка.
     - Не-а, - возвращая удостоверение, покачала головой директриса.
     В коридоре послышались торопливые шаги, в кабинет заглянула завуч:
     - Я извиняюсь!
     Она подошла к директрисе и шепнула ей на ухо:
     - Сереже стало плохо!
     - Хорошо, я сейчас подойду, - недовольно кивнула директриса.
     Сережа лежал прямо на  сцене.  Вокруг него  суетились  воспитательницы.
Одна из них, приподняв его голову, пыталась нахлобучить на него цилиндр.
     -  Ну, что случилось?  - наклонившись  к Сереже,  спросила директриса.-
Тебе плохо? Тебе стало плохо?
     - Тебе стало плохо, - послушно повторил Сережа.
     - А теперь лучше?
     - А теперь лучше.
     Из-за кулис показалась завуч.
     - Ты что? Оставила ее одну? - удивилась директриса.
     Завуч растерянно развела руками.
     - С ума сошла!
     ... Директриса быстро шла по коридору. Завуч едва поспевала за ней...
     Вот, наконец, ее кабинет...
     Директриса распахнула дверь...
     Так и есть!
     Девчонки в кабинете уже не было.
     - Где картотека?  - вне себя от ярости  закричала  директриса.  - Сука!
Убью!


2.

     Гарфунель, Ипатова, Тупицына  и девушка в черных очках сидели в беседке
на  территории детского  сада.  Игровая  площадка  была  пуста. У детей  был
"мертвый час".
     - Семьдесят  седьмой год стал  для наших спецслужб,  без преувеличения,
роковым, - рассказывала  девушка в черных очках. -  Брежнев дряхлел прямо на
глазах. Последние годы он держался только благодаря электронным таблеткам...
     (Ипатова и Тупицына слушали ее, затаив дыхание.)
     Наши секретные  ученые  создали  их специально  для  членов  Политбюро.
Попадая  в организм  человека,  они дают электрический  разряд и  тем  самым
активизируют  нервные окончания... Запад  знал об  этом! Всю свою финансовую
мощь бросил он на  то, чтобы помешать руководству Советского Союза  заменить
Брежнева достойным преемником. Цель была одна - Андропов! Самый умный, самый
неподкупный  и самый осведомленный руководитель нашего  государства.  Долгие
годы  возглавляя  КГБ  СССР,  Андропов  собрал  компромат   на  всех  высших
должностных лиц страны. Как никто другой  он знал о том, что представляет из
себя переродившаяся партноменклатура. И понимал,  что ставку  надо делать на
молодых. У  Андропова  был  план. Придя  к власти,  он  хотел за  одну  ночь
заменить  всех  руководителей в  государстве. Начиная с министров  и  кончая
председателями  колхозов. Для этого ему нужны были  свои  кадры: экономисты,
военные,  юристы, работники  культуры  и  искусства.  Ученые подсчитали, что
только  одна  смена  руководства  позволила бы  увеличить валовой внутренний
продукт  страны,  как  минимум, в  три  раза.  Что  позволило бы нам  уже  в
двухтысячном году превзойти по этому показателю Соединенные Штаты Америки...
     (При этих словах Гарфункель недоверчиво поморщился.)
     Но и  Запад не  дремал. К  тому времени ЦРУ  удалось  завербовать  трех
членов Центрального Комитета,  двое из  которых впоследствии  вошли в состав
Политбюро. Подобно раковой опухоли поражали  они армию, прокуратуру,  КГБ. И
если раньше им приходилось действовать исподтишка,  то  теперь они орудовали
почти  в  открытую... За один только семьдесят седьмой год Андропов  потерял
почти  всех  своих "птенцов".  Тех, с  кем он  связывал свои надежды.  Самых
честных, самых работоспособных, самых исполнительных. И когда в  восемьдесят
втором Андропов все же пришел к власти, начинать ему пришлось практически  с
нуля.
     Девушка в очках закурила.
     - Воистину разведчиками от  Бога, - продолжила она, - считали в Главном
Управлении КГБ членов группы старшего лейтенанта Стрелковой. "Стрелки". Моей
матери. Вера  Тупицына,  украинка. Дина  Ипатова, татарка. Абрам Гарфункель,
немец.  Ваши  родители.  Им  поручали  самые  сложные,  самые  ответственные
задания. И счет смертям они открыли первые... Мне сейчас трудно говорить  об
этом. Но я  дала себе клятву продолжить дело матери и ее друзей. Чего бы мне
это ни стоило!
     - А почему вас зовут "Белкой"? - спросила Тупицына.
     - Мать назвала меня в честь своей подруги -  Лизы Белкиной,  погибшей в
гостинице  "Интурист"  при  выполнении  особо важного задания.  Еще  вопросы
будут?
     - Брежнев,  Андропов, таблетки,  - покачал головой  Гарфункель. -  Бред
какой-то!
     - Встать! - приказала Белка.
     Гарфункель поднялся.
     - Руки по швам!
     Гарфункель опустил руки...
     И в этот момент Белка, двумя ладонями сразу, резко ударила его по ушам.
     Гарфункель схватился за голову...
     - Так учили драться в НКВД!- пояснила Белка подругам.
     Она взглянула на часы.
     - В два часа у меня важная встреча. У вас будет возможность убедиться в
достоверности моих слов.


3.


     Шурочка  Свистальская - пышногрудая блондинка - работала официанткой  в
летнем кафе-мороженом.
     - Белку и Стрелку знал  весь город, -  рассказывала  она.  - Это сейчас
проституток   как   грязи!  А  тогда  тех,  кто  работал  по  "фронцам",   с
иностранцами,  по-другому, по пальцам можно было  сосчитать...  "Кот" у них,
сутенер, другими словами, был такой "Отто Скорцени". Со шрамом!..
     - Тот самый? - вырвалось у Тупицыной.
     - Не скажу,  рыбка!  Врать  не  буду.  Не скажу! Может,  и тот самый...
Пидарюга  был  жуткий!  Я тогда  в "Пассаже" работала. Они там каждый  вечер
тусовались. Такого понагляделась, не приведи господь!
     - Куда же милиция смотрела? - возмутилась Ипатова.
     -  Так  милиция  сама  там паслась. И  милиция,  и  прокуратура, и КГБ.
Поговаривали, - Шурочка перешла на шепот,  -  КГБ  их  само и ликвидировало.
Видать, слишком много чего знали.
     - Шурка! -  окликнула  ее другая  официантка. -  Клиента иди рассчитай.
Упарился весь!
     - Господи,  как  ты меня напугала! - схватилась за сердце Шурочка. -  А
"Скорцени" этот тоже вскоре  куда-то исчез.  Видать, и он слишком много чего
знал...


4.

     Переваливаясь на ухабах почти деревенской  улицы,  такси остановилось у
старого дома  с  верандой.  Из  машины  выбралась  Белка  и, оглядевшись  по
сторонам, вошла в калитку.
     Все четверо сидели за столом на веранде.
     - Как я и предполагала, - говорила Белка, - Куратором группы  был "Отто
Скорцени". В его  обязанности входила связь  группы с Центром, контразведка,
первичный анализ  собранной информации, а также вербовка  новых сотрудников.
Но был еще один человек. Контролер!  Глаза и уши Главного Управления. И хотя
никто не знал его в лицо, любые - я подчеркиваю: любые! - приказы Контролера
были  обязательны  для  всех  членов  группы  и  подлежали  беспрекословному
исполнению.
     Белка поднялась из-за стола.
     -  Я  часто  задаю  себе  вопрос.  Как  могло  случиться,  что  горстке
предателей так легко удалось захватить власть в стране? Почему молчит армия,
прокуратура,  КГБ? Ответ здесь  только один!  Оборотни сумели  внедриться  в
секретную сеть сбора информации и,  заняв в ней ключевые посты, парализовать
деятельность спецслужб.
     Белка закурила.
     -  В  разведшколе  нас  учили найти  в  цепи  фактов главное  звено  и,
ухватившись за него, размотать уже всю цепь до конца. Восстановив разведсеть
и заменив дефектные звенья  своими людьми, мы сможем собрать все силы в один
грозный кулак и в назначенный час обрушить его на Москву.
     - Эй, есть кто на палубе? - донеслось с улицы.
     У калитки стояла женщина в домашнем халате.
     - Кто это? - спросила Белка.
     - Соседка. Тетя Зина, - пояснил Гарфункель. - Мы у нее молоко берем. Он
сбежал с веранды и подошел к калитке.
     -  Давеча вас  не было,  почтальонка приходила, - сказала тетя  Зина. -
Телеграмму оставила. "Стрелковой Б." Есть такая?
     - Есть, - забирая телеграмму, кивнул Гарфункель.
     - Плохая телеграмма, - предупредила тетя Зина.
     Прочитав телеграмму, Белка закрыла глаза рукой.
     - Я знала, что рано или поздно это должно было случиться. Прочтите!
     Тупицына взяла телеграмму.
     -  В  Буэнос-Айресе убит Рэм. Подпись:  Г.Г.,- прочитала  она. -  А кто
такой "Г.Г."?
     - Генерал Громов, - держась рукой за сердце, пояснила Белка.
     - Может "скорую" вызвать? - предложила Ипатова.
     - Не надо. - Белка заставила себя улыбнуться. - Сейчас все пройдет.
     - "Скорую" вызывать? - почти синхронно поинтересовалась тетя Зина.
     - Не надо! - крикнул Гарфункель.
     - Ну, слава  Богу! -  Тетя Зина перекрестилась  и, пропустив мотоцикл с
коляской, перебежала через дорогу.
     Тупицына слушала Белку, приоткрыв рот.
     - Он был для меня как отец. Больше, чем отец. Он научил  меня стрелять,
прыгать с  парашютом. С ним  я постигала искусство  рукопашного боя. Долгими
зимними вечерами, сидя  у  камина,  он рассказывал  мне о  матери.  Он любил
Стрелку  и не  считал нужным  скрывать  это. Иногда  мне кажется, окажись он
рядом с ними в те роковые дни, и все было бы иначе...
     Белка вздохнула.
     -  Рэм  был  той  последней ниточкой, которая связывала меня с Центром.
Теперь я осталась совсем одна.
     - А мы? - подала голос Ипатова.
     Белка улыбнулась.
     -  Вы  славные  ребята. Но этого  -  увы!  - мало.  Разведка  не терпит
дилетантов. И жестоко мстит им.


5.

     Директор школы-интерната принимала ванну.
     Внезапно стукнула входная дверь.
     - Кто там? - испуганно воскликнула директриса.
     В ванную вошел мужчина.
     - О, господи! Как ты меня напугал!
     Мужчина остановился перед зеркалом.
     - Ты все еще  сердишься на меня? -  спросила директриса. - И совершенно
напрасно. Поверь, эта  негодяйка совсем не то, что ты думаешь. Это  бандиты.
Самые заурядные бандиты.  Картотека им  нужна,  чтобы узнать, где живут наши
дебилы. Потом их похищают и  продают  на органы. Такие случаи уже были. Все!
Поцелуй меня. Ну! Иначе я обижусь.
     Мужчина   присел  на  край  ванны.  Тыльной  стороной  ладони  погладил
директрису по щеке...
     Она закрыла глаза...
     Схватив директрису за горло, он сунул ее голову в воду...


6.


     -  Итак,  перед  нами  стоит задача, - говорила  Белка.  - Восстановить
агентурную сеть Андропова.
     Друзья внимательно слушали ее.
     - В  каком направлении будем двигаться?  С  чего начнем? Ну-ну, смелее!
Ваши предложения.
     - Можно дать обявление в газету, - предложил Гарфункель.
     - "Юные андроповцы ищут друзей", - съязвила Ипатова.
     - Так, еще.
     - Можно устроить вечер встречи ветеранов спецслужб, - не сдавался Гар-
     функель.
     -  И тут же оказаться  под колпаком  спецслужб  предателей, - в тон ему
добавила  Белка. -  Какие  еще варианты? Помните:  парадоксальное мышление -
главное оружие разведчика.
     - Может сделать значок? - робко предложила Тупицына.
     - Как ты сказала? - переспросила Белка.
     - Ну, значок такой  сделать. С фотографией Андропова.  Ну, и походить с
ним везде.
     - Так-так...
     - А еще лучше - наколку! - загорелась Ипатова.
     -  Слушайте! -  воскликнул Гарфункель.  - Я такую наколку  уже видел. В
бане. Нет, в натуре!


7.


     Они  сидели  за столиком  летнего кафе и  слушали  рассказ  человека  с
наколкой.
     - С  Ингой мы  учились в  одном классе. Я был старше ее на целых десять
лет. Как сейчас помню нашу первую  встречу. Я, спортивный, уверенный в себе,
вхожу в  новый класс... И  буквально сталкиваюсь  с ней. Однажды  наш  класс
отправился  на  прогулку  в горы. Мы  с  Ингой поднимались  первые. Внезапно
снежная  лавина  сошла с  гор  и  отрезала нас  от  одноклассников. Темнело.
Начиналась  пурга.  Выбиваясь  из  последних сил, мы набрели  на заброшенную
сторожку.  Я быстро развел  огонь в печи  и предложил Инге раздеться. Так мы
стали мужем и женой. Там  же  - на  высоте три тысячи  метров - мы поклялись
друг другу в вечной любви.
     Белка и Ипатова не сводили с него завороженного взгляда.
     -  В тот  день мне не  здоровилось. И меня отпустили  со  службы раньше
обычного.  Открыв своим ключом входную дверь, я очутился  в  прихожей. Из-за
неплотно  прикрытой  портьеры  до  меня  доносился голос  Инги,  заглушаемый
звуками музыки.  Резким движением руки  я откинул портьеру...  И остолбенел!
Инга, моя  Инга,  совершенно нагая, танцевала  в объятьях штурмана  дальнего
плавания.  И  хо-хотала! О,  как она  хохотала!  Красная  пелена закрыла мне
глаза. Позабыв обо всем  на свете,  я ударил ее.  Вилкой!  За  это  мне дали
четыре года. По одному году за каждую дырочку.
     Гарфункель покосился на Белку.
     - Долгими зимними  вечерами, лежа на нарах,  я  спрашивал себя, за  что
судьба  так жестоко обошлась со  мной? И  не находил ответа.  Я возненавидел
весь белый свет. Я стал стукачом! Однажды  меня вызвали к начальнику лагеря.
Кроме него в кабинете сидели еще двое незнакомых мне  мужчин. Они предложили
мне сотрудничать с КГБ. Я дал согласие. Дальнейшее вам уже известно.
     - Эти двое были людьми Андропова? - спросила Белка.
     - Да, они утверждали, что входят в тайную структуру, которая замыкалась
непосредственно на председателя КГБ.
     - А начальник лагеря? Что с ним? Он жив?
     - Начальника не  стало через день после этой  встречи. Во время  обхода
лесопильного цеха он поскользнулся  на банановой кожуре, и циркулярной пилой
его перерезало пополам.
     - В какой мере мы можем рассчитывать на вас? - спросила Белка.
     - В  какой  мере? - усмехнулся человек  с  наколкой. -  Поймите, у меня
никого нет. Я совершенно одинок. Единственное, что у меня  осталось в жизни,
- это моя страна. Мой народ! Ради них я готов на все. Понимаете? На все!
     -  Хорошо, я подумаю, как  использовать вас с максимальной пользой  для
нашего общего дела, - сказала Белка и встала из-за стола.


8.


     Ночью, при свете керосиновой лампы, Белка читала вслух секретный доклад
Даллеса.
     - "Окончится война,  и мы  бросим  все,  что  имеем,  на  оболванивание
советских людей. Посеяв  хаос в умах, мы подменим их  ценности на фальшивые.
Причем, помощников  мы найдем в самой  России. Литература, театр, кино будут
прославлять  самые  низкие  человеческие чувства.  Мы  будем насаждать культ
секса, насилия, предательства. В управлении  государством мы будем создавать
неразбериху. Бюрократизм и волокита будут возводиться в ранг добродетели. Мы
будем культивировать хамство, пьянство, ложь и обман. Особую ставку мы будем
делать на  молодых людей. Мы превратим их в циников  и  космополитов. И лишь
немногие будут понимать, что происходит с Россией! Таких  людей мы превратим
в посмешище. Мы  сделаем их отбросами общества". Аллен Даллес. "Тайная война
против СССР".
     Белка закрыла книгу.
     - Пора спать. У нас завтра будет трудный день.


9.


     Солнечным    июньским    днем    Шурочка    Свистальская    развешивала
свежевыстиранное белье на крыше пятиэтажного дома.
     Она уже заканчивала: оставался один пододеяльник и две наволочки.
     Сзади что-то хрустнуло.
     Шурочка оглянулась...
     И  в это  мгновение сильный толчок в спину сначала  оторвал  ее ноги от
крыши, а затем неумолимо стал приближать к ней тротуар...


 10.


     Все четверо сидели на веранде. На этот раз докладывала Ипатова.
     -  Дежурство,  осуществленное  сотрудниками Гарфункелем и  Тупицыной  в
районе автовокзала,  в период с четырнадцатого  по двадцатое июня, показало.
Значки с фотографией Андропова у населения интереса не вызывают. Поводом для
контактов не являются.
     - Сколько всего было отмечено контактов? - спросила Белка.
     -    Четыре.    Дважды   у    сотрудника    Гарфункеля   интересовались
местонахождением автобусных касс.  И два раза неизвестные мужчины предлагали
сотруднику Тупицыной удовлетворить страсть противоестественным образом.
     - Понятно, -  повертев в руках значок  с фотографией  Андропова,  Белка
положила его на стол. - У тебя все?
     - Да, вроде все.
     - Хорошо, садись.
     - А может андроповцев вообще уже не осталось? - подал голос Гарфункель.
     -  Это исключено,  - покачала  головой  Белка.  - Этого  не может  быть
потому, что не может быть никогда!  Просто  мы не там  ищем. Кстати, какой у
нас сегодня день?
     - Среда.
     Белка подошла к расписанию на неделю, пришпиленному к стене.
     - Что у нас сегодня по расписанию? "Политучеба", - прочитала она. - Кто
делает доклад?
     Ипатова красноречиво посмотрела на Гарфункеля.
     Гарфункель молча встал.
     - Тема доклада? - поинтересовалась Белка.
     - "Сучья война", - набрав полные легкие воздуха, выдохнул Гарфункель.
     - Ну, что же. Пусть будет "война", - кивнула Белка. - Начинай.
     - Ну, короче. Раньше были воры и были "суки", - начал  Гарфункель.  - У
воров были  свои законы. Вор должен был не пить, не курить. Помогать  другим
ворам. Манать всю власть  и "мочить" тех, кто вершит беспредел. А "суки" все
эти законы имели в виду. Короче, между ними началась война. "Суки" входили в
барак и спрашивали: "Кто тут вор?" По закону воровской чести вор  должен был
встать и сказать: "Я - вор!" Ну, и его тут сразу начинали "мочить"!
     - Все?
     - Все.
     - Ну, и какой вывод? - спросила Белка.
     -  А  какой тут  вывод? - пожал плечами  Гарфункель.  - Всех нормальных
людей "замочили", одни суки остались.
 

11.


     Стояла глубокая ночь.
     -  Смерть Брежнева и  приход к власти  Андропова,- рассказывала Белка,-
совпали с  Большим парадом планет. Последний раз  его наблюдали  пятьсот лет
назад.  Новый  парад планет означал  для  Советского  Союза  упадок и полный
развал. Андропов знал  об  этом и делал все возможное, чтобы переломить  ход
истории. План Андропова был гениально прост. Он знал, с каким вожделением
     Запад  смотрит  на   наши  природные   богатства,   и  принял   решение
использовать их в сложной многоходовой игре.
     Кодовым  названием операции была "Перестройка". Андропов хотел провести
ее в три этапа.  Первый этап предусматривал КАК БЫ начавшуюся демократизацию
общества.   Выборы  депутатов.   Гласность.  Так   называемую  экономическую
реформу... На этом этапе нам должен был сильно помочь американский миллионер
Джордж  Сорос,  большой  друг   Советского  Союза,  неутомимый  пропагандист
"открытого общества".
     Затем следовало внедрение наших спецслужб в мировую финансовую систему.
Заложив  наши полезные ископаемые, через подставные фирмы КГБ получал доступ
к многомиллиардным кредитам, которые, в свою очередь, шли на скупку полезных
ископаемых других стран.
     Скупив  таким  образом  все  ископаемые,  в  "Час  Икс" КГБ должен  был
объявить о повышении цен на сырье ровно в десять раз, что вело к неминуемому
разорению большинства промышленных предприятий  Запада. А затем  за бесценок
скупить их.
     Возглавить  "Перестройку"  Андропов  поручил Горбачеву.  Более  удачной
кандидатуры найти  было трудно.  В  свое время он  вел  непримиримую войну с
погрязшим в коррупции Медуновым, любимцем Брежнева, и после смерти Андропова
стал его достойным преемником.
     Как и Андропов, Горбачев был для западных спецслужб, без преувеличения,
"костью  в  горле".  Искренний  и  неподкупный,  он не  оставлял  Западу  ни
малейшего шанса склонить его на свою сторону.
     И тогда Запад решился на последний шаг.
     В  середине  восьмидесятых, в  Главном военно-морском госпитале США,  в
обстановке  глубочайшей  секретности  был  подготовлен  двойник Горбачева. К
слову сказать, проблемой создания двойников  ЦРУ занималось не один  десяток
лет и, надо отдать ему должное, добилось тут не малых успехов.
     Теперь перед  западными  спецслужбами стоял один  вопрос. Как незаметно
осуществить эту подмену?
     Главным  препятствием  на  их  пути  была  Раиса  Максимовна.  Чуткая и
образованная женщина,  доцент кафедры философии,  она  нежно  любила Михаила
Сергеевича. И подмену заметила бы первой!
     ЦРУ не оставалось ничего другого как готовить двойника еще и для нее.
     Дальнейшее  было уже,  как  говорится, делом  техники. Воспользовавшись
приездом Горбачева за границу, ночью, когда все уснули, ЦРУ осуществило свой
план.
     - А Ельцин? - спросила Тупицына.
     Белка улыбнулась:
     - О Ельцине я вам расскажу в другой раз.


12.


     Ночью, когда все уснули, Гарфункель тихо позвал Ипатову:
     - Танька, ты спишь?
     - Сплю.
     -  Вот,  скажи  мне,  что у нас за  страна такая?  Оборотни,  двойники,
предатели...  А еще говорят:  Родина!  Я как понимаю, Родина - это твой дом.
Это, как одна большая семья. Ты идешь по улице, а тебе все  радуются. Просто
так!  Просто  потому,  что ты есть...  Сильные  помогают  слабым, богатые  -
бедным... А у нас  все друг друга ненавидят. Меня недавно менты на остановке
били. Причем ни за что! Ни один не вступился.
     - Родину  не выбирают, - вздохнув, сказала Ипатова. - Спи. У нас завтра
будет трудный день.


13.


     В  туалет захудалого ресторана вошел человек  с  наколкой.  Остановился
перед зеркалом. Долго изучал себя, затем направился к одной из кабинок...
     Официант в лоснящемся сюртуке, держась двумя руками за живот, шмыгнул в
туалет. Чудом добрался до кабинки, распахнул дверцу...
     И в ужасе отпрянул назад...
     На  четвереньках,  опустив голову  в унитаз, стоял  человек с наколкой.
Весь унитаз был забрызган кровью.


14.


     - Мы не продвинемся в своих поисках ни на шаг, - говорила Белка, - пока
их логика не станет нашей логикой. Их  образ мыслей  - нашим образом мыслей.
Их идеалы - нашими идеалами... Давайте,  попробуем  еще раз. Я  прошу полной
концентрации  внимания.  Итак,  представим  себе.  На  фоне  так  называемых
демократических   преобразований   грядет   широкомасштабное    разграбление
общенародной собственности. К власти приходят  "денежные мешки". Отныне  все
продается  и  все  покупается.  Активно  насаждается  идеология  престижного
потребления. Ставленники олигархии приходят в руководство  КГБ и  делают его
стены прозрачными для западных спецслужб. Однако и в этих  условиях остаются
те  опорные  точки,  внедрившись  в  которые,  можно  оказывать  влияние  на
процессы, происходящие в обществе. Прежде всего, это...
     - Банки! - сказал Гарфункель.
     - Правильно, банки. Записывай! - кивнула Белка Тупицыной. - Еще...
     - Прокуратура.
     - Согласна. Еще...
     - Таможня, - сказала Ипатова.
     - Верно, таможня...
     - А таможня тут при чем? - удивился Гарфункель.
     -  Через таможню на  Запад уходят наши полезные ископаемые,  - пояснила
Белка.
     - Тогда: налоговая инспекция.
     - Отлично!  Налоговая инспекция...  Но  должна быть еще одна структура,
контролирующая  уже   перечисленные,  собирающая   всю   информацию   о   их
деятельности...
     Внезапно Белка остановилась и сделала круглые глаза:
     - Кажется, я знаю, где его искать!


15.


     - Родные мои! - кочегар долго тискал их в объятьях.  - Как  же вы  меня
нашли?
     Он усадил их за грубо сколоченный стол, стоявший посреди котельной.
     - Можно еще раз ваше удостоверение, - попросил он Белку.
     Белка протянула ему краснокожую корочку с золотым тиснением "КГБ СССР".
     Кочегар  несколько   раз  страстно  поцеловал  удостоверение.  С  явным
огорчением вернул его Белке.
     - Я ж тут как крот! - Кочегар  все еще не мог прийти в себя от радости.
- Ну, ничего! Теперь мы им дадим! Мы их закопаем!
     Кочегар поперхнулся от кашля.
     - Сколько людей в вашей группе? - спросила Белка.
     - В какой группе? - не понял кочегар.
     - Ну, в вашей?
     - А, никакой группы у меня нет, - слегка растерялся кочегар.
     - Вы хотите сказать, что все эти годы работали один?
     - Ну, да! Один.
     - Странно, - задумалась Белка. - Кто вас завербовал?
     - Ну, этот! Как его? - вконец растерялся кочегар. - Со шрамом!
     - "Отто Скорцени"?
     - Вот-вот: Отто Карлович!  Он и  еще один. Анкету, личный листок  - все
как положено! - заполнял сам Карлович. А тот - другой - стоял там у двери. Я
его, по правде сказать, тогда так как следует и не разглядел.
     Белка взглянула на Ипатову.
     - В каком году, вы говорите, это было?
     -  В семьдесят  шестом. Ой, нет, вру!  В  семьдесят седьмом.  Точно!  В
семьдесят седьмом.
     - Понятно.
     - Вы что, мне не верите? - воскликнул кочегар. - А ну, глядите!
     Он  подскочил к стене  и откинул черную шторку,  за  которой  скрывался
портрет Андропова.
     - Ну?
     Так же неистово кочегар осыпал Андропова поцелуями.
     - Да, я хоть сейчас с гранатой под танк!
     Он сунул  пучок  зеленого  лука  в  солонку и  энергично стал  ворочать
челюстями.
     -  Если бы мы сомневались в вашей преданности, то никогда бы не  пришли
сюда, - заверила его Белка. - Какое у вас было задание?
     - Сбор информации. Смотрите сюда! - Кочегар раскинул потрепанную карту.
-  Центр  города. Банк.  Налоговая  инспекция.  Таможня.  Штаб флота.  А моя
котельная - одна!
     - Ну, и какая связь? - не понял Гарфункель.
     Кочегар покачал головой.
     -  Внимательно следите  за  моими  руками.  Машинистка берет  листик  и
вставляет его, правильно, в пишущую машинку. Так?
     - Ну, так.
     - Напечатала. Все?
     - Все.
     - А черновики?
     - ?
     - Черновики привозят мне на растопку!- Кочегар радостно захохотал. "Ах,
вы ручки, мои ручки, ш-шаловливые!..."
     - Гениально! - только и смогла сказать Ипатова.
     - Они  же у  меня все, как на ладони. - И  прокуратура, и Штаб флота, и
КГБ.  Вот,  глядите!  -  Кочегар  схватил  пухлый  гроссбух.  -  "Совершенно
секретно.  Распоряжение  командующего флотом.  В связи  с реализацией  новой
военной  доктрины,  разрешить  продажу  шестидесяти  надводных  кораблей  на
металлолом". Подписал адмирал Желторотов. Все! Высшая мера наказания!
     - Выходит,  они  на двадцать лет все  просчитали, -  задумчиво  сказала
Белка.
     -  Да,  Андропов просчитал  все  на двести  лет  вперед!  -  воскликнул
кочегар. - Все  идет по плану! Что такое реформа? Реформа - это, как ведро с
водой. Надо сначала, чтобы все дерьмо всплыло наверх, а затем аккуратненько
его слить... Да, совсем забыл!
     Кочегар подбежал к котлу и, опустившись на четвереньки, сунул руку  под
обшивку...
     - Вот, Отто Карлович оставил, - протягивая Белке морской кортик, сказал
он. - Велел сохранить.
     Белка взяла кортик.
     -  "Курсанту Желторотову, - прочитала она надпись на  клинке, -  в день
посвящения в лейтенанты". Опять Желторотов! Тут есть какая-то тайна...



16.


     Музей военно-морского флота.


     -  Собирать  экспонаты   для  музея  военно-морского   флота  -   дело
архитрудное, - рассказывал директор музея.  -  Морские офицеры -  это особое
сословие.  Каста!  Причем, абсолютно  закрытая  для  посторонних.  Со своими
законами,  понятиями  о  чести,  долге. Со  своими,  если хотите, тайнами! И
секреты свои  они  раскрывают весьма неохотно...  В  музее я почти  четверть
века, но даже сейчас не могу похвастать, что пользуюсь их полным доверием.
     Белка и Ипатова слушали его, рассматривая огромный фотоальбом.
     В кабинет, с подносом в руках, неслышно вошла секретарь директора.
     Она поставила поднос на стол и также бесшумно скрылась за дверью.
     - Угощайтесь,- предложил директор и первым потянулся за чашкой с чаем.
     Белка и Ипатова последовали его примеру.
     -  Особую  роль  в  воспитании  морского офицера,  в  формировании  его
мировоззрения играет его форма. Да-да, не удивляйтесь! Именно: форма! Кстати,
знаете,  что означает  якорь, обвитый  корабельной цепью? "Связанные  цепями
морского братства, вместе уйдем на дно !"
     - А кортик? - спросила Белка.
     - Кортик? Ну, это особый разговор. Кортик - это  душа морского офицера.
Символ  его  чести  и  достоинства.  Становясь  офицером,  курсант   как  бы
сростается  со  стальным  клинком и  приносит клятву не  расставаться с  ним
никогда. Открою вам один секрет. По закону офицерской чести, даже в  постели
с любимой морской офицер не должен расставаться с кортиком.
     - А что, если он потеряет его? Или, скажем, его украли?
     Директор музея покачал головой.
     -  Это  абсолютно  исключено.  Потеря  кортика   для  морского  офицера
равносильна потере чести. Офицер, потерявший кортик, перестает быть таковым.
Не взирая  на  обстоятельства!  По  неписаным  законам,  офицер,  потерявший
кортик, должен совершить самоубийство.  Только  это  позволит ему  сохранить
лицо. Лицо морского офицера.
     -  Неужели никто из  морских офицеров  никогда  не  терял  кортик? - не
унималась Белка.
     - Никто  и  никогда.  Хотя,  один  случай  все же был. Кавторанг  Попов
утверждал,  что кортик  у него был похищен во  время припадка  эпилепсии. По
этому  поводу  дважды  заседал  Суд  офицерской  чести.  Но к окончательному
выводу, насколько мне известно, тогда так и не пришли...


17.


     Дверь в котельную была не заперта.
     - Дядя Миша!- громко позвал Гарфункель.
     Кочегар не отозвался.
     Внимание Гарфункеля привлекло что-то черное, торчащее из топки.
     Гарфункель заглянул в топку...
     Это были ноги дяди Миши.


18.


     Поздно вечером Белка и Гарфункель выясняли отношения.
     - Три трупа за одну неделю! - почти кричал Гарфункель. - Неслабо!
     Ипатова и Тупицына сидели, потупив глаза.
     - Я плохо улавливаю суть претензий, - спокойно парировала Белка.
     - Претензий? Это уже не претензии...
     - Обвинения? Ну-ну, смелей!
     - Да, обвинения!
     - И в чем ты обвиняешь меня? Если не секрет?
     -   Как  руководитель  группы  ты  должна...  ты   обязана   была   все
предусмотреть и просчитать на сто шагов вперед!
     -  К сожалению, все предусмотреть нельзя,  - сказала Белка. - В "Теории
вероятности" есть раздел "Случайность, или Роковое стечение обстоятельств".
     - Случайность - это непознанная закономерность! - отчеканил Гарфункель.
- Кстати, не могла бы ты показать свое удостоверение?
     -  У меня много удостоверений, - невозмутимо  парировала Белка. - Какое
из них тебя интересует?
     - Ты знаешь, о чем идет речь!
     Белка достала из сумочки красную корочку  с буквами "КГБ.СССР" и сунула
ее под нос вмиг присмиревшему Гарфункелю.
     - Ну? Что тебе еще показать? Я спрашиваю: что тебе еще показать?..
     -  Не  ссорьтесь, ребятки! - неожиданно донесся из  темноты  голос тети
Зины.
     Тетя Зина вышла на свет и опустилась на колени:
     - Во всем виновата я!
     ... Тетя Зина рассказывала:
     - С Желторотовым судьба свела меня еще в  семьдесят седьмом. Я тогда  в
Доме  офицеров  работала.  Буфетчицей. А он - шифровальщиком в Штабе  флота.
Картежник был страшный! Я бывало  уходить собираюсь, мне свет тушить надо, а
он все  с собутыльниками в преферанс дуется. Особенно клеился к нему один со
шрамом...
     (При этих словах Белка и Ипатова переглянулись).
     -  Не из  наших. Из гражданских. Однажды сел с ним "Желторотик" играть,
ну, и проиграл все подчистую. Ну, а отыграться-то хочется! "А  слабо тебе, -
говорит этот со шрамом, - на кортик поставить?" Ему бы, дурачку, отказаться!
Видит же,  что масть  не  идет. А он взял да и  согласился. Ну, и проигрался
вконец! Сидит. Закрыл  лицо рукой.  Плачет.  Слезы  между пальцами  текут...
Потом  поднялся  и вышел.  Я - за ним. Чтоб руки  на себя  не наложил! Когда
гляжу,  лежит  на  полу  кавторанг Попов  в  беспамятстве, пена на  губах. А
"Желторотик" его кортик из ножен достал и в  свои уже сует. Увидел меня, как
закричит:  "Пикни  только! Я тогда всем расскажу,  как ты  у себя  в  буфете
"химичишь"!  Видел, подлец, как  я  конъяк портвейном разводила.  "За это по
головке не  погладят!" А мне же двоих поднимать!  Без отца росли. Время было
трудное. Послевоенное. Вот, я и смолчала. А Желторотов после этого как попер
по  службе, как  попер! До адмирала дорос. Господи, скажи мне кто тогда, что
он половину наших кораблей за бесценок продаст, ей богу, вот этими бы руками
задушила!
     -  Значит  наши  уже тогда  знали,  что  у Желторотова чужой  кортик, -
задумалась Белка.  - И тем не менее,  продолжали продвигать  его по  службе.
Зачем?
     - Вот, и я говорю: зачем! - подхватила тетя Зина.
     - Погодите, погодите... Как вы сказали? Если бы знали, то  задушили  бы
своими руками?
     - Ей богу! Задушила бы!
     - Кажется,  в  этом разгадка и  кроется.  Желторотова  должны убить мы.
Когда у нас День военно-морского флота?
     - В следующее воскресенье, - подсказала Ипатова.
     - Значит, в нашем распоряжении десять, нет, уже девять суток...


19.

     Музей военно-морского флота.


     Секретарь, с подносом в руках, вошла в кабинет директора...
     И, потеряв сознание, рухнула на пол.
     Под потолком, повешенный за шею, висел директор музея.


20.


     - Военный  парад начинается в девять часов утра, - докладывала Ипатова.
-  В восемь ноль-ноль машина  командующего начинает движение от Штаба флота.
На  небольшой   скорости  она  проезжает   по  центральной  улице,  а  затем
сворачивает  на Корабельную набережную.  По традиции  на  этом участке  пути
командующий останавливается у Дворца  пионеров и принимает  поздравления  от
молодежи города.  Вместо  Дворца  пионеров там  сейчас казино.  Но  традиция
осталась. Я думаю, это самое удачное место.
     - Пожалуй, - согласилась Белка. - Что у нас с оружием?
     Ипатова вопросительно взглянула на тетю Зину.
     Тетя Зина раскрыла сумочку и достала из нее гранату "лимонку".
     Гарфункель невольно присвистнул.
     - Теть Зин, откуда?
     - Нашла, - съехидничала тетя Зина.
     -  Сценарий  такой, -  сказала  Белка.  - Ипатова  и  Тупицына стоят  в
оцеплении.  Вы, тетя  Зина,  обязательно  в  чем-то очень  ярком,  с большим
букетом цветом, занимаете место в  первом  ряду. Когда машина с  командующим
остановится, вы  вручите  ему  цветы  и скажите... Я подумаю,  что вы должны
будете сказать... Затем вы  падаете  на  землю, а  Гарфункель  взрывает себя
вмесите  с Желторотовым.  Тут  главное все правильно  рассчитать  и  вовремя
выдернуть кольцо.
     - Слушайте, у меня есть другой план! - воскликнул Гарфункель. - Ночью я
пробираюсь  на  эсминец,  поднимаю там восстание и объявляю себя командующим
флотом!
     - Это исключено! - сказала Белка.- Сигналом для  восстания должно стать
убийство  Желторотова.  В   противном  случае  тебя  сочтут  провокатором  и
уничтожат на месте.
     - А где гарантия, что они поднимут восстание?
     - Ты  плохо  знаешь военных моряков.  В годы войны  фашисты называли их
"полосатой  смертью".  В  глубине  души  они  ненавидят предателей.  И  ждут
условного сигнала.
     - А почему я? Почему именно я должен быть каким-то сигналом?
     -  Но ведь кто-то должен сделать это. Ты же советский человек! Надеюсь,
слова "Родина" для тебя не пустой звук?
     - Родина? - Гарфункель "ухватился за соломинку". - А что такое Родина?
     - Родина? - Белка  улыбнулась. - Это ты, я, весь наш народ. Наша земля,
луга, озера, реки. Наши полезные ископаемые!
     - Я за полезные ископаемые жизнь отдавать не собираюсь, - твердо сказал
Гарфункель.
     Белка покачала головой.
     - Удостоверение.
     - Что?
     - Сдай свое удостоверение!
     - Нет проблем!  - Гарфункель  выгреб из кармана  удостоверение и бросил
его на стол.
     Белка взяла удостоверение. Чиркнула зажигалкой. Языки пламени  охватили
фотографию Гарфункеля.
     - Вот и еще одного человека не стало!
     Оторвав взгляд от огня, Гарфункель устремился к выходу.
     - Кальсоны свои не забудь! - вдогонку ему крикнула Ипатова.
     Стало тихо.
     - Нет, ребятки, - сказала тетя Зина. - "Желторотика" должна убить я.


21.


     День военно-морского флота.


     Тетя  Зина стояла перед  зеркалом в  новом платье  и примеряла шляпу  с
вуалью.
     -   Смотрите,  не  спутайте,-  наставляла   ее   Белка.-   Левой  рукой
протягиваете цветы, а правой - выдергиваете кольцо из гранаты...
     - А слова? - спохватилась тетя Зина. - Я же должна сказать еще слова!
     - Слова? - Белка задумалась. -  Скажите просто: "Флоту от молодежи"!  И
еще. Постарайтесь умереть с улыбкой на губах.
     - Я постараюсь! Ну, что? Посидим на дорожку?
     Опустившись на табурет,  тетя  Зина немного помолчала, затем, чувствуя,
что вот-вот расплачется, поднялась...
     - Тетя Зина! - вырвалось у Тупицыной.
     Тетя Зина махнула рукой и побежала к калитке...
     По  радио,   под  звуки  бравурного  марша,  шла  прямая  трансляция  с
Корабельной набережной.
     - Дорогие  радиослушатели! - доносилось из  радиоприемника. -  Мы  ведем
свой   репортаж  прямо  с   Корабельной  набережной.  Сегодня  тут  особенно
многолюдно.  Вся  набережная украшена разноцветными флажками. Звучит музыка.
Отовсюду доносится веселый детский смех. С  минуты на минуту здесь ожидается
появление кортежа командующего флотом...
     Внезапно в радиоприемнике что-то хрюкнуло, и уже другой - женский голос
торжественно объявил:
     - Внимание! Передаем экстренное сообщение!
     При этих словах все трое молча переглянулись.
     - Полчаса назад, -  сказала диктор,  - на командующего флотом  адмирала
Желторотова   было   совершено  покушение.   Воспользовавшись  доверчивостью
адмирала, неизвестная террористка  нанесла ему два  удара по голове  учебной
гранатой. Нападавшая задержана. В  настоящее время правоохранительные органы
устанавливают  личность задержанной и  мотивы преступления. Что же  касается
самого командующего, то сам он доставлен в Главный военно-морской госпиталь,
где ему  оказывается  первая медицинская  помощь. Как  заверил  нас главврач
госпиталя капитан первого ранга Коновалов, жизнь адмирала вне опасности.
     Все трое сразу приуныли.
     -  Вместе со мной в студии находится заместитель начальника ВЧ 15/33 по
воспитательной  работе   капитан-лейтенант   Соплюха.   Мы   попросили   его
прокомментировать случившееся. Прошу вас.
     -  Уже  не  первый  раз,  -  откашлявшись,  начал  Соплюха, - отдельные
деструктивные силы пытаются втянуть нас в политические разборки. От имени
     офицеров  флота  заявляю. Мы  вне политики!  Военно-морские силы  верны
воинской присяге.  Террор не пройдет!  Мы  требуем  раздавить  гадину! Честь
имеем.
     -  Спасибо!  -  поблагодарила  его  диктор.  -  И   еще  одна  новость.
Неизвестная  террористка, личность которой  так  и  не  удалось  установить,
буквально  несколько секунд назад покончила жизнь самоубийством. Ну, что же,
как говорится, каждому свое!
     Белка выключила радиоприемник.
     - Выходит, Гарфункель был прав, - тихо сказала Ипатова.
     - Предатель не может быть прав, - сказала  Белка. - Просто мы совершили
ошибку. Еще одну ошибку! Чего-то мы не учли...
     - Слушайте! Я фильм один видела - мексиканский, - вспомнила Тупицына. -
Так  там  одного   генерала  должны  были  убить  золотой  пулей.  Может,  и
Желторотова надо было убивать чем-то другим?
     -  Боже  мой!  -  простонала  Белка.  -  Кортик!  Конечно  же,  кортик!
Желторотова надо было убить кортиком. Как же я раньше не догадалась!


22.


     И  было раннее утро.  На железнодорожном полустанке  Белка прощалась  с
Ипатовой и Тупицыной.
     - Езжайте,  - говорила она, - но помните.  Вы должны  быть кроткие, как
змеи,  и  мудрые, как  голуби.  Ибо восстанет народ на народ,  и царство  на
царство. И будет голод, мор и землетрясения по местам. И соблазнятся многие,
и друг друга будут предавать, и возненавидят друг  друга. И восстанут многие
лжепророки,  и прельстят многих. Истинно говорю вам!  Не верьте  никому.  Ни
красным, ни белым. По делам узнаете их.
     Белка обняла подруг  и, не дожидаясь  того, как вагон  тронется, быстро
пошла прочь.


23.


     Открыв скрипучую  дверь, Белка вошла в  котельную. Подойдя к котлу, она
присела на корточки и просунула руку под серебристую обшивку...
     - Кортик ищешь? - неожиданно раздалось сзади.
     Белка оглянулась...
     У входа в котельную, с пистолетом в руке, стоял директор музея.
     - Вы живы? - вырвалось у Белки.
     - Как видишь! - усмехнулся директор музея. - Руки!
     Он подошел к Белке и свободной рукой обыскал ее.
     - К столу! - приказал он.
     Белка подошла к столу и опустилась на стул.
     - Бери бумагу. Карандаш...
     Белка взяла карандаш.
     - Пиши! Явки, пароли, номера воинских частей. Ключи к шифрам.
     - Я ничего не  буду писать, - тихо сказала Белка. - Я ничего не знаю. А
если бы  и знала, то  все  равно бы  не  сказала. Даже  под самыми страшными
пытками!
     -  Ты  только Тамару Макарову из себя не изображай! - прикрикнул на нее
директор музея. - Понасмотрелись всякой херни, "молодогвардейцы" сраные!
     Директор музея  взял сумочку Белки  и высыпал  ее  содержимое  на стол.
Внимание директора привлекла красная корочка...
     - "КГБ СССР,- прочитал  он. - Стрелкова Белка. Старший уполномоченный".
Бред какой-то!
     Директор взял другую корочку. Теперь уже синюю.
     Белка опустила глаза...
     - "Стрелкова  Б. Корреспондент  "Комсомольской  правды".  М-да! Слушай,
"Стрелкова Б.", ты, случайно,  на учете,- директор повертел пальцем у виска,
- не стоишь?
     Внезапно его осенило.
     -  Погоди-погоди! Стрелкова?  Уж не хочешь ли ты сказать, что ты... Бог
ты  мой, как же я  раньше не допер? Почти одно лицо! Да... Ну, что  молчишь?
Спрашивай! Ты же хотела все знать?
     - Вы - "Отто Скорцени"? - тихо спросила Белка.
     -  Нет, - рассмеялся  директор. - Кличка  "Отто Скорцени" была у майора
Гарфункеля - куратора группы. А я был Контролером! Усекла?
     - Я так и думала. Вы мне сразу не понравились.
     -  Я, милочка, не червонец,  чтобы всем  нравиться! Хочешь, я расскажу,
как  погибла твоя мать, старший лейтенант Стрелкова?  Как ты уже догадалась,
не без моего участия.
     Белка подняла глаза...
     - Нет-нет, к услугам циркулярной пилы я на этот раз не прибегал. Просто
она приставила пистолет к  виску и  нажала на  курок. Зачем?  Во  исполнение
приказа. Моего приказа! Видишь ли, как Контролер Главного разведуправления я
имел  неограниченную власть  над членами группы.  И любые  -  я подчеркиваю:
любые мои  приказы! - подлежали неукоснительному исполнению. Одним  из таких
приказов   был  приказ   о  самоликвидации  группы.   В   связи  со  сложной
международной обстановкой.
     Белка снова опустила голову.
     -  Теперь  тебя, вероятно, интересует,  как мне  удалось  внедриться  в
разведсеть? Поверь, это  было совсем не  трудно. Дело  в том,  что идеальных
Систем в природе не существует. Любая Система рано или поздно дает сбой. Как
говорится, и на старуху бывает  проруха! Что  же касается вашей Системы,  то
она уже изначально была обречена на саморазрушение. Вспомни, кого вы сжирали
в первую очередь? А кто  остался? То-то и оно! Так что продвигаться у вас по
службе было не трудно. Главное: не говори то,  что думаешь, и  думай то, что
говоришь. Карьера Желторотова, кстати, лучшее тому доказательство.
     - Ничего. Все равно победа будет за нами!
     -  Тю-тю-тю! Милочка, ты носик свой давно в зеркале  видела? Плебейский
носик, между  прочим.  "Победа  будет за нами"!  Нет,  дорогая, покуролесили
семьдесят лет - хватит. Вас  к власти пусти  - еще пять  поколений кровавыми
слезами плакать будут. Нет уж, дудки! Я готов  кому  угодно задницу лизать -
немцам,  американцам,  японцам, чтобы только ваши  поганые  мужицкие хари не
видеть. Думаешь, убьешь ты  этого мерзавца, и что-то изменится? Черта с два!
Ты - одна! Понимаешь? Одна!
     - Я не одна. У меня есть Родина.
     - Родина? Твоей Родины давно уже нет. Свою Родину вы пропили, просрали,
проворовали! И главное, что ты это знаешь лучше меня!
     - Врешь, гадина! - крикнула Белка и плюнула Куратору в лицо.
     Носовым платком Куратор вытер плевок.
     - Меня трудно удивить хамством, - сказал он и нажал на курок.

24.



     И было  ясное летнее утро. Вдоль  берега моря, волоча ноги по песку, брел
Гарфункель.
     У  пионерского  лагеря его  внимание привлекла  группа  людей. Судя  по
всему, снимали кино.
     Командовала всеми дама в кепке с длинным козырьком.
     Увидев Гарфункеля, дама подозвала его.
     - Артист? - ткнув пальцем в грудь, спросила она.
     - Артист! - с радостью согласился Гарфункель.
     - Будешь играть у нас начальника гестапо. Ирина, обслужи клиента!
     К Гарфункелю подошла длинноногая девица и подала ему эсэсовский мундир.
     Совершенно  обалдевший,  Гарфункель  стал  натягивать  на себя немецкую
форму.
     - А как ваш фильм называется? - спросил он у дамы в кепке.
     - "Мерседес" уходит от погони".
     - Так был уже один "Мерседес", - заискивающе заметил Гарфункель.
     - Ну,  ничего страшного. Будет еще один.  "Мерседес" уходит  от погони-
2".
     Она подошла к двум молодым актрисам, приглашенным на  роль радисток, и,
критически  оглядев их прически, повела актрис к  столику, за которым  сидел
сам Мастер.
     Весь  стол  Мастера  был  уставлен бутылками с  выпивкой и  тарелками с
закуской. Все руки мэтра были синими от наколок.
     - Вот, наши  радистки! - представила актрис  дама  в  кепке.  -  Юля  и
Наташа.
     - Пострашнее найти не могла? - скривился Мастер.
     - А что? По-моему, неплохие девчонки. Я бы даже сказала: симпатичные!
     Мэтр отвернулся, давая понять, что дискуссия закончена.
     Дама в кепке догнала актрис.
     -  Девчонки, вы что,  обиделись? Да, не обращайте  внимания!  Ну, выпил
мужик. С кем не бывает.
     - Это что, ваш режиссер? - спросила одна из актрис.
     - Бери выше: продюсер!
     - Уголовник какой-то!
     - Он что у вас "сидел"?
     - Да,  "сидел"! Между  прочим,  по сфабрикованному  делу.  Зато  теперь
вышел. Разбогател! И хочет снять кино про немцев. Имеет право!
     Дама в кепке вернулась к столику. Села. Наполнила рюмку водкой.
     - За восходящую "звезду" нашего кинематографа! - подняла она тост.
     И залпом осушила рюмку.
     Предоставленный самому себе,  Гарфункель бродил по съемочной  площадке.
Остановившись  у  черного  допотопного  "мерседеса"  -  главного   персонажа
картины,  Гарфункель  потянул  на себя  переднюю  дверцу.  Дверца  подалась.
Гарфункель забрался на место водителя и стал изображать  из себя  начальника
гестапо, уходящего от погони.
     И тут он увидел ключ, оставленный в замке зажигания.
     Словно во сне, Гарфункель завел автомобиль, затем плавно, как учила его
Белка, отпустил педаль сцепления и нажал на газ...


25.


     По  пустынной  проселочной  дороге  на бешеной  скорости  мчался черный
"мерседес". За  рулем, в  эсэсовском  мундире,  сидел  Гарфункель...  Втянув
голову в плечи, то и дело поглядывая назад, он уходил от погони...



1995





М.Н.С.



  "Погружение в глубину кадра или последовательного ряда
     кадров в состоянии, напоминающем транс, может в любой
     момент уступить место грезам, постепенно теряющим
     зависимость от породивших их экранных образов".

     Зигфрид Кракауэр. "Природа фильма".

     "Каждый кинозритель может заметить, что короткие
     промежутки восприятия фильма в состоянии, подобном
     трансу, чередуются с моментами, в которых
     наркотическое действие фильма прекращается".

     Там же.


     Уже  под  утро он увидел себя во сне... Лунный свет  озаряет  пустынный
спортзал.  Стоя  на  коленях,  он  разбирает  паркетный пода  и двумя руками
начинает выгребать из воды дохлых рыб...
     Издалека донеслось  комариное  попискивание электронных часов.  Все еще
блуждая вдоль границы сна, он подумал, что рыбы -- это плохо, рыбы приносили
их семье несчастье.  Рыбу видела во  сне  и его тетка, сестра  матери.  Щука
лежала на берегу и тяжело дышала. Из распоротого брюха на песок вываливались
осклизлые   внутренности.  Это  было  накануне  того  рокового  дня,   когда
застрелился его двоюродный брат.
     Он уже не спал.  Приподнявшись, чтобы  взглянуть  на часы, он  едва  не
вскрикнул от резкой боли в районе шейных позвонков (кажется, там даже что-то
хрустнуло). Игорь осторожно повел головой -- направо, налево... Опять что-то
щелкнуло!
     Последнее время ему  не писалось. Уже через час корпения над  рукописью
он  становился   неработоспособным:  затылок  наливался   свинцом,  сознание
погружалось в сумеречное, заторможенное  состояние... На днях, разбирая одну
из коробок с книгами (квартиру он получил больше года назад, но книги до сих
пор  лежали в картонных коробках  из-под  "Русской водки"), ему  попался  на
глаза журнал "Наука и  жизнь" со  статьей о хатха-йоге. Несколько упражнений
-- "бумеранг", "березку" и  "стойку  на ушах", рекомендованных для улучшения
кровоснабжения   мозга,   он   вчера   опробовал  на   практике  и,  видимо,
переусердствовал.
     Игорь зафиксировал  голову в одном положении, поднялся с дивана (голова
трещала как с хорошего похмелья) и, подойдя к окну, отбросил штору...
     Кофеварка,  стоявшая на  книге Сергея  Юткевича "Кино -- это  правда 24
кадра в секунду", громыхая, покатилась по полу.
     Даже  для  Подмосковья день выдался  не  по-летнему мглистый.  Тяжелое,
грозовое  небо  провисало над  крышами  типовых  шестнадцатиэтажек.  ("Я  --
урбанист!..") Казалось, вот-вот -- и на землю обрушится потоп.
     Игорь  вышел  в  прихожую и  остановился  перед зеркалом.  Голова  была
наклонена  вправо на несколько градусов. Он поднял плечо,  опустил... Ну да,
так и есть: "Кривелло окривело".
     Кляня  все на свете, и в  первую очередь  себя и всех индийских  йогов,
вместе взятых, с их идиотскими советами, Игорь полез под горячий душ...
     Он укутывал шею в махровое полотенце, когда раздался телефонный звонок.
Звонили из  Зеленограда,  сегодня вечером по путевке Бюро пропаганды кино он
должен  был  выступать  там со  своим  фильмом.  Уже  положив трубку,  Игорь
пожалел, что отказался от служебного микроавтобуса: в принципе, "жигуль" его
был на ходу,  но лишние  полтораста километров для облысевшей резины -- удар
чувствительный.
     Завтракал он  в комнате.  В  кухне, кроме  газовой плиты и  допотопного
холодильника "Саратов", ничего не было. От кофе его уже воротило. К счастью,
чая как раз хватило на одну заварку.
     После завтрака Игорь  откатил югославский сервировочный столик на кухню
и стал одеваться.
     Он был почти готов, когда опять  раздался телефонный звонок. Игорь снял
трубку.
     -- Але, это кладбище?
     Нет, это не кладбище и даже не больница.
     Шуточки!
     Игорь еще  раз взглянул  на  себя в зеркало: черная японская  куртка из
тонкой  плащевки, брюки  мышиного  цвета,  белая сорочка... Порывшись  среди
галстуков, висевших  на  дверце  стенного  шкафа,  он выбрал  "итонский"  --
темно-синий с голубыми полосками.
     Лифт  упорно  курсировал  между   нижними  этажами:  отпустив   красную
светящуюся кнопку, Игорь заспешил по лестнице вниз...
     В  почтовом  ящике  лежали   извещение  о  собрании  членов   жилищного
кооператива  и почтовый  перевод на пятьдесят рублей.  От матери. (Через две
недели ему исполнится тридцать  четыре года.) Деньги были как нельзя кстати.
На  данный  момент он  располагал  семьи  рублями с  копейками. "Свинья!  --
выругал он себя. -- Сегодня же напишу матери письмо".
     "Жигуленок" стоял прямо на улице в нескольких шагах от  подъезда. Видок
у него был,  прямо скажем, не очень: кузов снизу  по борту прогнил насквозь,
оба  передних крыла -- в буграх (результат собственноручной рихтовки). Да  и
то   сказать:   двенадцать   лет!   Для   теперешних  малолитражек   возраст
запенсионный.  Художник-"муралист", у  которого Игорь  приобрел  "жигуль" за
астрономически  дешевую цену  --  две  тысячи рублей,  задал  ему  жару.  На
потолочной обивке, как раз над задним сиденьем, до сих пор сохранились следы
двух женских туфелек... Правда, к ходовой части претензий не было.
     Игорь обошел машину, осматривая протекторы... Да, тех "прокатных",  что
он вывалил  за  письменный стол в  стиле Людовика,  вполне бы хватило, чтобы
"обуть" все четыре колеса.
     Пижон!
     Заехав  на  почту,  он  получил   перевод,   и  вскоре  его  невзрачный
"жигуленок"   уже  мчался   по   трассе,  обгоняя   "Икарус"   --   экспресс
"Домодедово--аэровокзал"...

     В  начале  третьего  года  обучения  в  аспирантуре на него  неожиданно
обрушилась  уйма свободного  времени: программиста, помогавшего  ему считать
математическую модель на ЭВМ, военком призвал на месячные сборы.
     Скорее  чтобы  убить время, Игорь взял  в библиотеке  потрепанный номер
журнала  "Новый  мир",  где  была  напечатана  последняя нашумевшая  повесть
Валентина  Катаева  "Алмазный  мой венец". К автору "Венца" Игорь  относился
иронично-скептически,  по давней памяти  причисляя  к  разряду  несерьезных,
"детских"  писателей. Помните?  "Готов  снимать  любые  фильмы, и  даже  для
детей".
     Меньше недели ему понадобилось, чтобы  проглотить трехтомник писателя и
другие книги его ближайших сподвижников, о существовании  которых напоминала
декодировка, составленная  одним  из читателей "Венца": "Ключик"  --  Олеша,
"Синеглазый"   --   Булгаков,   "Конармеец"  --   Бабель,   "Щелкунчик"   --
Мандельштам...
     Стоявшие  на  книжной   полке  Романков,  Эйринг,  "Теория   абсолютных
скоростей"  и  "Массообменные   процессы  химической  технологии",  "Судовые
парогенераторы"  и  "Теплопередача"  под   редакцией  Лыкова  неодобрительно
теснились, уступая  место "Зависти", "Конармии", "Святому колодцу", "Мастеру
и Маргарите"...

     "КОНТРА"

     "...через месяц в губЧК ей вручили орден боевого  Красного Знамени. "Ты
даже не представляешь, как помогла нам", -- сказали ей. Всю дорогу домой она
плакала,  не  скрывая  слез.  Редкие  прохожие  останавливались  и провожали
удивленными взглядами эту хрупкую девушку с боевым орденом на груди.
     Однажды   ее  остановил  в  подворотне  сосед  по   дому--   щупленький
старорежимный старичок с болонкой на поводке.
     -- Оленька, ради  бога, извините. Все хочу вас спросить. Что случилось?
Почему вы  перестали встречаться  с вашим молодым  человеком? Вы  были такой
прекрасной  парой... Я  сам делал  в  молодости столько  ошибок, о  которых,
кстати,  жалею  до  сих  пор,  и  знаю,  как  тяжело даются  первые  шаги  к
примирению...  Может, я  могу чем-нибудь помочь?  Встретиться, объясниться с
ним...
     Оля покачала головой:
     Нет,  спасибо. Ничего не надо. Савицкого больше  нет. Он был контрой. И
мы расстреляли его".

     Толчком к его первому киносценарию послужила  повесть Валентина Катаева
"Трава забвения": "...трагики и поэты, акмеисты и  неоклассики... разве  вам
не постичь трагической любви штабс-капитана и девушки из партшколы?"
     Сценарий Игорь дописывал во Владивостоке, куда вернулся из Одессы после
окончания аспирантуры.
     Даже самому себе он не мог вразумительно  объяснить,  что заставило его
домыслить   историю,  рассказанную  в  повести,   и  главное:  зафиксировать
увиденные экранные образы на бумаге.
     Приморский союз  писателей  помещался  на  первом  этаже  мрачноватого,
архитектуры   пятидесятых  здания,   с  крыши  которого   прохожим  угрожали
скульптуры колхозницы (со снопом  в руках),  шахтера (с  отбойным молотком),
рыбака (с сетью) и еще кого-то (снизу неясно).
     Сценарий   рецензировал   маститый   писатель.   Рецензия  была   почти
восторженной. Вся рукопись была усеяна по полям  "галочками":  так рецензент
отмечал удачные места. Несколько волнистых линий выделяли даже целые абзацы.
     -- Старик,  у  тебя  кинематографическое  мышление, --  сказал  он  при
встрече.
     Он  же посоветовал предложить киноповесть книжному издательству: обычно
киностудии отдают предпочтение "обкатанному" материалу.
     В издательстве  к  сценарию  отнеслись без энтузиазма: не  актуально, и
вообще...  "любовь  штабс-капитана  и девушки из партшколы".  Антисоветчиной
попахивает.
     Однажды,  проходя мимо пароходской многотиражки, Игорь решил зайти: чем
черт не шутит.
     Газета с куском его  киноповести вышла в канун праздника 8-го марта. До
этого  он  встречал  в литературе  столько описаний  шквала эмоций,  который
обрушивается на молодого автора при знакомстве со своей первой  публикацией,
что  остался почти равнодушным  и к редакторской  правке, трансформировавшей
его симфонический стиль повествования в "чечетку -- спотыкач", и к зверскому
выражению собственного лица, обезображенного редакционным фотографом.
     Отрывок был почему-то озаглавлен: "Такая "тихая" Одесса..."
     В конце  мая Игорь прилетел  в Одессу на защиту диссертации и в этот же
день повез сценарий на студию.
     Сценарий  попал   на  рецензию  авторитетному  режиссеру,  председателю
местного отделения Союза кинематографистов.
     Через  неделю,  оглушенный  ударами  своего  сердца,  Игорь набрал  его
номер...
     --  Старик, ты куда запропастился?  Я  тебя по  всему городу ищу... Что
тебе сказать? Мощно! Одно слово: мощно!  Кое-что,  конечно, надо подчистить,
но в целом впечатляет.
     Встретиться договорились на следующий день.
     Они сидели на скамейке. Режиссер курил, у него мелко дрожали пальцы. Он
старался не смотреть Игорю в глаза.
     -- Старик, я тут показал кое-кому твой сценарий... Мой тебе совет: сунь
его подальше в стол и больше о нем не вспоминай.
     Защита  прошла  успешно.  Во Владивосток он  вернулся почти  кандидатом
наук. А осенью получил подтверждение ВАК.

     "ЗАВИСТЬ"

     "...Ветер  терзал   стропила.   Кричали  дети.   Женщины   сражались  с
пузырящимися подолами. Пионер бил в барабан...
     В  центре  вакханалии был Иван Бабичев.  Лицо  его было искажено, глаза
сверкали демоническим огнем...
     -- Офелия!--звал он. -- На помощь!..
     Черная  тень наползла на землю. В просвете  между тучами возник  быстро
снижающийся цельнометаллический птеродактиль.
     Бабичев хохотал:
     Офелия, убей их!"

     Над  "Завистью"  он  бился  более  года.  Едва   ли  не  каждую  неделю
перечитывал  роман  заново,  но  видеоряд,  эквивалентный  повествованию  и,
главное,  всему  тому,  что  стояло за  ним, найти  не мог... Дальше  общего
впечатления -- предощущения дело не двигалось.

     "...безлюдной,  изнывающей  от  духоты  улицей  южного  провинциального
города катил губкомовский "роллс-ройс". Сзади на раскаленном сиденье жарился
Андрей Бабичев...
     Внезапно  на  дороге  возник  человек,  прижимавший  к  груди  огромную
подушку.
     Раздался визг тормозов...
     Андрей Бабичев побагровел от ярости:
     Это мой брат. Его надо расстрелять!"

     Игорь  включил  настольную  лампу,  торопливо стал  листать страницы...
"Зависть", "Строгий  юноша"... Да, так и есть: "расстрелять". И там, и здесь
споры  заканчивались одним: "Расстрелять!" Олеша одним из  первых предощутил
тот  наиболее   веский   аргумент  который   рано  или  поздно  должна  была
использовать в полемике одна из спорящих сторон.

     "Валя толкнула дверь и... захлебнулась от радости:
     -- Володя!
     Володя --  стриженный под ноль, в  полосатой тенниске--  схватил  ее за
руку. От избытка чувств порывисто прижал к груди:
     Хочешь -- сломаю?
     Валя зарделась от счастья.
     -- Пусти.
     -- Не пущу.
     -- Какой ты...
     Володя сделал шаг назад (голос -- резиновый, скрипучий):
     Я буду поступать в высшую школу НКВД".

     Закончился семинар молодых писателей Сибири и Дальнего Востока. Игорь и
руководитель семинара -- профессиональный кинодраматург уходили последними.
     --  Вы   не  представляете,  насколько  все  это  сложно,   --  говорил
руководитель  семинара. -- Но  даже  если случится чудо и  вашими сценариями
заинтересуется студия, главное разочарование у вас впереди. Диктат бездарной
режиссуры  -- вот тот  камень,  о  который  разбивается  любой  мало-мальски
талантливый замысел.
     -- Где же выход?
     -- Выход один: бросайте все к чертовой матери, пока вас окончательно не
засосало это болото.  Вы кандидат наук,  у вас приличная зарплата. Живите --
наслаждайтесь жизнью! Я вас уверяю, большинство тех, кто имеет дело с  кино,
мечтали бы оказаться в вашем положении...
     Но Игорь его не слышал:
     --  Значит,  выход  один:  пробиваться   в  режиссеры  и   самому  себя
экранизировать.
     Руководитель семинара взглянул на него как на пропащего человека.

     "ВЕРКА-СИСТЕМА"

     "...тампоном на стекло нанесли черную  липкую краску, валиком раскатали
по всей поверхности... Затем эти  же руки взяли кисть подростка и поочередно
стали  проделывать с  его пальцами однообразные операции. Палец прижимался к
стеклу (при этом подушечка становилась черной от краски), затем -- к чистому
листу  бумаги.  К стеклу -- к бумаге...  Галерея  дактилоскопических снимков
разрасталась на глазах. И было в них что-то  такое,  от чего начинало щемить
сердце:  то  ли  детские размеры  отпечатков,  то ли  покорная  обреченность
замкнутых  концентрических  изгибов, то  ли --  при всей своей  схожести  --
уникальность и  неповторимость каждого такого снимка, исцарапанного  линиями
жизни..."

     Однажды знакомый журналист  залучил его на заседание комиссии по  делам
несовершеннолетних.  Из  вереницы  малолетних  правонарушителей  запомнилась
девчонка пятнадцати-шестнадцати лет, удивительно похожая на Ольгу Корбут.
     Игоря  давно   занимал  вопрос  двойников  в   искусстве.   Генотип   и
обстоятельства.  Предрасположенность  и среда.  Роль  случайного  фактора  в
процессе формирования личности. Попытка войти  в одну и  ту же  реку дважды,
чтобы затем проследить: а что было бы, если...

     "Следующей к игровому автомату подошла Система.
     Вначале,  подчиняясь  массовому гипнозу,  она,  как  и другие,  рыскала
"баранкой", стараясь избежать столкновения с движущимися навстречу машинами.
Однако постепенно  эта тактика лавирования в поисках жизненного пространства
стала раздражать. Плюнув на правила игры, она вырулила на середину шоссе.
     Первому автомобилю удалось  проскочить  мимо  нее безнаказанно.  Второй
отделался легкими царапинами... И тут из-за подъема выскочил третий. До боли
сдавив  "баранку",  Система приняла  лобовой  удар.  Отброшенный  автомобиль
остался валяться в кювете.
     Теперь она охотилась на них в открытую. Один.
     Еще  один.  Сплющенные  малолитражки  летели  под  откос.  Кирпич,  как
завороженная, следила за происходящим. А ее автомобиль продолжал  нестись по
дороге дальше..."

     Судьба у повести не сложилась. Ее то  включали в литературный альманах,
то изгоняли  из  него.  Оппоненты  инкриминировали  ему искажение "советской
действительности":  "Все  внимание  автора  сконцентрировано  на  замкнутом,
убогом  мирке малолетних преступников. Создается впечатление,  что подростки
находятся в  социальном вакууме. А где же общественность, школа...  милиция,
наконец?"  До хрипоты Игорь  доказывал,  что только  так  и  не иначе  можно
художественно-убедительно   показать   обреченность   подобного   мирка   на
саморазрушение -- уже изначально, без вмешательства извне.
     В запальчивости он  ссылался даже на  Фрэнсиса Форда Копполу, решавшего
аналогичную задачу во второй части "Крестного отца".
     Противники  повести усматривали излишний  пессимизм  даже  в  финальной
сцене.

     "Горячая, как  кипяток, вода наполнила  ванную облаками  пара.  Система
встала под душ. Она не могла сказать, сколько длилось это блаженство...
     В двенадцать отключили горячую воду.
     Вода из обжигающей сделалась просто горячей, затем теплой, едва теплой,
холодной как лед...
     Система, скрестив руки на груди, мужественно сносила эту пытку.
     Наконец и холодная вода кончилась...
     Верка опустилась на край ванны и заплакала".

     В  июне он получил вызов  из института кинематографии:  "По результатам
творческого конкурса вы допущены к вступительным экзаменам  на постановочный
факультет".  К  вызову -- видимо, по оплошности секретаря  -- была приложена
кратенькая рецензия его  конкурсных работ,  подписанная режиссером, знакомым
ему  по титрам  мультфильма  о проделках  четырех друзей:  удава,  слоненка,
обезьянки и попугая.
     Институт  находился  по  соседству   с   ВДНХ.  Консультацию  проводила
преподаватель  мастерской.  Ничего  конкретного, общие слова... Запомнилось,
что   в   режиссуру  нельзя  тыкаться  холодным,   песьим   носом.  Деланная
доброжелательность на ее  лице нет-нет да и сменялась выражением смертельной
скуки.
     После  консультации  один  из  его  новых  приятелей  пошел в  приемную
комиссию забирать документы.
     -- Одно место на двести человек! Я в такие игры не играю...
     -- Почему одно?  Три?  -- возразил Игорь. Приятель подвел  его к списку
абитуриентов и ткнул в него пальцем.
     -- Тебе это имя ни о чем не говорит? А это?
     Игорь   ничего   не   ответил:   оба   имени   принадлежали   известным
кинорежиссерам. Первое -- седогривому  метру, профессору этого же института,
"истинно народному артисту". Второе -- менее выдающемуся, но  тоже заметному
постановщику новой версии "Красных дьяволят".
     Такие же имена (как ни странно) были и у их сыновей.
     Мастера, набиравшего курс, Игорь впервые увидел в день экзамена. Он шел
по коридору института в сопровождении кучки низкорослых  подмастерьев. На их
фоне он выглядел Геркулесом. Это о его фильме, посвященном великому русскому
композитору,  так обидно  и, кажется,  так  справедливо  отозвался  Григорий
Козинцев.
     Глаза мастера скрывали линзы полупрозрачных очков.
     Пошли первые  двойки.  Экзаменационная  комиссия  работала, как  хорошо
отлаженный  конвейер: "Не  подходишь!  Не  подходишь!.." Причем  наблюдалось
что-то странное: из борьбы выбывали те, у кого, по общему мнению, были самые
высокие  шансы. Умники  в  мастерской  не  котировались. К дальнейшим  турам
допускались  только  "серенькие  мышки".  К  примеру,  как  один паренек  из
сибирской деревни,  который  на тему  "Привычное дело"  написал следующее...
Катит  по  дороге  грузовик, вдруг  --  бах!  --  лопается  скат.  Водитель,
поддомкратив колесо, споро меняет лопнувший скат  на "запаску". Для него это
привычное дело.
     Среди абитуры усиливался ропот:  что это --  маразм или  поиски  нового
Шукшина?  "Да, нет, просто  им нужна "глина", из  которой они  смогут лепить
все, что им вздумается".
     Ясность внес бородатый старшекурсник:
     "Ребята, не будьте наивными. Кроме блатных к  дальнейшим турам допустят
только  тех, кто  обязательно срежется на общеобразовательных предметах. Это
же  ясно  как божий  день... Не тратьте зря времени. На следующий  год будет
набирать  курс  "дядька"  Прудкин,  он  берет простых смертных, вот  тогда и
приезжайте..."
     Пророчества бородатого сбылись: ни Игорь, ни  один из его  новых друзей
ко второму туру допущены не были.
     Год  спустя, приехав поступать в институт вторично,  он  узнал, что оба
"сынка" благополучно перебрались на второй курс.
     Тот простодушный паренек из Сибири в списках студентов не значился.
     Первый семестр  запечатлелся в памяти долгим сумбурным сном. Множеством
обособленных фрагментов-видений.  Казалось,  что  ему,  как и  герою  одного
мультфильма,  удалось  прямо из  зала шагнуть  в  "заэкранье"  и очутиться в
призрачном, потустороннем мире...
     Только  рассудком  можно  было  постичь,  что  бодренькая  старушенция,
спешащая со звонком в аудиторию,-- ХОХЛОВА, что скромный человек  в очках, с
которым  он  едва ли  не  ежедневно встречается  в  коридорах  института, --
ХУЦИЕВ,  что бородатый крепыш за рулем  "Жигулей" --  СОЛОВЬЕВ, что буднично
пьющий на кафедре чай  из десятикопеечного стакана  --  ГЕРАСИМОВ, а сидящая
рядом с ним женщина -- МАКАРОВА...
     Весь первый семестр он знал только  один маршрут: общежитие -- институт
-- общежитие. Обратно после четырех пар и двух-трех  просмотров он буквально
приползал. Ужинал. И до часу ночи готовился к семинарам.
     В разгар  зимней сессии он получил из Владивостока письмо от жены.  Она
выходила  замуж  за штурмана дальнего плавания  и  требовала развода.  Игорь
отправил  ей  заверенное  нотариусом  согласие,  необходимое  для   заочного
расторжения брака.
     В  конце записки, сопровождающей заявление, он не удержался и  дописал:
"Большому кораблю -- большое плавание".

     Ярко-голубой   "Москвич"  включил  левый   поворот,  Игорь  едва  успел
затормозить.

     В  конце  первого  курса  Игорь  влип  в  неприятную историю.  Готовили
курсовые  работы. Свой спектакль он  ставил  по написанной им же  одноактной
пьесе  "Трамвайный  анекдот".   На  генеральном  прогоне  присутствовал  сам
"дядька"  Прудкин.  (Он приступил к съемкам очередной  "опупей", и один факт
появления его в мастерской был уже событием.) Действующими лицами пьесы были
пассажиры трамвая. Мужчина в черных очках читал газету "Правда". Газета была
перевернута вверх  ногами. По  мере  того  как развивалось  действие  пьесы,
мрачнело лицо мастера. Вторую  половину  спектакля он, барабаня  пальцами по
столу, демонстративно смотрел в окно.
     --  Такая  "правда"   нам  не  нужна!  --  когда  затихли  аплодисменты
сокурсников, подытожил он.
     Игорю дали неделю для подготовки другого спектакля. В противном случае:
двойка по курсовому и...
     На  следующий  день он взял  в  библиотеке  сборник  одноактных пьес (в
помощь сельской самодеятельности) и приступил к форсированию одной из них.
     За курсовой по пьесе "Письма с фронта" Игорь -- с учетом былых "заслуг"
-- отхватил четверку. (В конце  спектакля "дядька" -- сам фронтовик --  даже
прослезился.)
     Однако этим дело не  кончилось. "Дядьку" тягали объясняться "на ковер",
где поднимался вопрос об отчислении Игоря из института.
     "Дядька" его отбил: "Первый курс -- не оперился еще,  обкатаем, сделаем
человеком..."
     -- Это только в  театре дают три звонка,  --  сказал он.  -- В  жизни и
одного  зачастую  хватает  по  уши.   Запомни:  настоящее  искусство  всегда
аполитично.И тут же добавил: "По большому счету, конечно".
     Уже на первом курсе Игорь основательно забрался в теорию кинематографа.
Толчком   послужили   споры  с  однокурсниками   по  поводу  его  сценариев.
"Литература!"-- снисходительно  констатировали  они.  (Слово "литература"  в
институте считалось  почти ругательным.)  Этого он не  понимал! Какая же это
"литература", если  он добросовестно стенографировал уже  виденные им кадры?
На что  те  с  улыбкой  разводили  руками:  тут  либо  дано  --  либо нет...
Отсутствие вразумительного  объяснения причин, не  позволявших его сценариям
дотянуться до  уровня КИНОлитературы,  бесило, но вместе с тем он  сознавал,
что столь единодушное мнение не случайно; чего-то он не понимает.
     Прозрение пришло к нему ночью, когда  он  мысленно  пытался  увидеть на
экране две картины из жизни отца.
     Ночь. Горящая  лучина скудно освещает украинскую хату. Посреди  хаты на
непокрытом  столе маленький  гробик, в котором лежит двухлетний  ребенок.  К
столу  приближается мальчик  в холщовой  рубахе,  достает  из  единственного
кармана кусок сахара и прикладывает его к губам братика...
     И еще. Отец рассказывал, как однажды их взвод мотоциклистов-разведчиков
ворвался в деревню, где расположился на  ночлег  штаб отступающего немецкого
корпуса. Во время стрельбы был убит пожилой немецкий генерал. Он выскочил из
окна, как это  нередко изображается в кино, в одних подштанниках. На убитого
генерала  ходили  смотреть  даже  из  соседнего  полка.  Отца  тогда  сильно
поразило, что у генерала были штопаные носки.
     Этот рассказ  на  экран ложиться не хотел. Штопка,  показанная  крупным
планом, не работала. Игорь долго ломал голову: в чем же дело? Где тут собака
зарыта?..
     И в  том, и  в  другом  случае  налицо набор  элементарных  кинознаков,
взаимодействующих...  Стоп!  Взаимодействующих!   Во  втором  случае   этого
взаимодействия не было. По крайней мере, внешнего. Да и сама по  себе штопка
--  это  результат  взаимодействия  иголки,  нитки  и...  человека.  Другими
словами, результат взаимодействия простейших кинознаков.
     Это было открытием.
     Теперь  он мог  печь  киноминиатюры как  блины.  Раньше,  раскадровывая
заданную  тему, он  основное внимание  уделял  поискам сюжета,  позволяющего
организовать  подгоняемый под него  видеоряд. Теперь поступал иначе: брал --
почти  произвольно набор изображений и,  сталкивая их, заставлял работать на
сверхзадачу. Отпала необходимость вымучивать сюжет: теперь он рождался сам.

     Тема: "Привычное дело".

     Сферы поиска места действия  (что-нибудь непривычное) --  тюрьма, морг,
кладбище...
     Кладбище:  земля  -- лопаты --  могильщики --  покойник -- родственники
покойного -- деньги -- водка...
     "...комья  земли  летят  в  могилу...  Кладбищенские  рабочие  лопатами
притрамбовывают  землю  на  невысоком  холмике...  Один   из   родственников
покойного рассчитывается  с  ними  деньгами и водкой... Кладбище  пустеет...
Расположившись по соседству с могилой, рабочие разливают по стаканам водку и
закусывают..."
     Для них это привычное дело.

     Размышляя  над восприятием фильма, Игорь пришел к выводу,  что действие
картины  на  зрителя  не  ограничивается  одним  периодом  киносеанса. Фильм
продолжает жить и влиять на отношение к  нему и после просмотра. Более того,
он пришел к убеждению, что основное воздействие картины как раз и начинается
после  того, как фильм  "утрясется"  в  голове. И в  самом  деле, можно было
привести немало примеров, когда  зрелищная  "легкоусваиваемая"  лента быстро
улетучивалась  из  памяти, и наоборот -- когда  муторные,  тягомотные  кадры
намертво  врубались  в  нее,  раздражая  несоответствием внешней,  кажущейся
простоты полифоничности смыслового звучания.
     Вспоминая полюбившиеся фильмы, он  обратил внимание, что все кадры этих
лент  он   воспроизвести  в  памяти  не  мог,  но  вместе  с  тем  отдельных
запомнившихся опорных кадров было достаточно,  чтобы "помнить"  всю картину.
Игорь  подсчитал:  таких кадров  было  в  среднем два-три  десятка.  Значит,
рассуждал  он дальше, этого числа  было достаточно, чтобы сохранить в памяти
всю ленту целиком. И значит, главный упор при создании фильма следует делать
на эти опорные, "несущие" кадры, подчиняя их интересам интересы других менее
выразительных   картинок,   при   необходимости  умышленно  делая  последние
таковыми...
     Так родилась "Теория опорных кадров".
     --  Транскадровый  монтаж?  -- на  удивление  быстро  уловил суть  дела
губастый доцент-киновед.  --  Любопытно! А вы не  боитесь, что вместо живого
ребенка  получите   гомункула?  И  где  гарантия,  что  ваши  опорные  кадры
непременно станут запоминаться?
     -- Это  совсем не сложно. Все дело в относительной лаконичности кадра и
продолжительности его экспозиции  на  экране.  Согласитесь, при желании даже
"Гернику" можно воспроизвести в подробностях.
     -- Принцип фотографической пластины?--  доцент задумался. -- Спорно, но
что-то в этом есть...
     Прозвенел звонок.
     -- Дерзайте!--доцент энергично тряхнул его руку и заспешил в аудиторию.
     В  конце  второго  курса  Игорь стал готовиться к съемкам своей  первой
картины.
     Еще  до  поступления  в  институт  он  составил  список картин, которые
планировал снять  в  ближайшие десять--  пятнадцать  лет. Первыми по  списку
стояли  короткометражки: "Темные аллеи"  (по Бунину),  "Володя" (по Чехову),
"Лауреат" (сценарий  этой картины он написал сам)... Каждую из  этих лент он
видел от первого и до последнего кадра ("Фильм готов, осталось его только...
снять"), и особенно ясно -- первую.
     В  мастерской  "Темные  аллеи" встретили  в штыки. "Архаика! Совершенно
невыигрышный материал. У нас мастерская актуального фильма!.." Но, видя, что
он уперся как  баран, в конце концов махнули рукой: "Это только умные учатся
на чужих ошибках".
     Знакомство с кинопроизводством  (даже таким несовершенным, как учебное)
принесло горчайшие разочарования.
     Все  началось  с  выбора  актера на главную роль. В этой роли  он видел
только Иннокентия Смоктуновского.  Эта заявка вызвала на  учебной киностудии
радостное  изумление: "Вы в своем уме? Предложить Смоктуновском у сняться  в
учебном фильме! А  чем вы ему будете платить? Он  же за два  дня "съест" всю
зарплату вашей группы...
     От Смоктуновского пришлось отступиться еще и потому, что он в это время
находился на гастролях за границей.
     Переворошив  всю  картотеку   артистов,   Игорь   остановился  на  трех
кандидатурах. Двое,  ввиду занятости, сниматься отказались. И хотя выбранный
методом   исключения  претендент  больше  смахивал  на  Пуговкина,  чем   на
Смоктуновского, Игорь вынужден был приступить к съемкам: поджимало время.
     Первый съемочный день доистребил остатки иллюзий.
     Во-первых,   все   время    что-то   не   ладилось   у   оператора   --
студента-второкурсника - то барахлила камера, то не "ставился" свет...
     Затем  выяснилось  отсутствие мелкого,  но  необходимого  для  ощущения
достоверности реквизита. Это привело к тому, что возница, запыхавшийся после
езды, черпал воду из оцинкованного ведра алюминиевой кружкой.
     Добил  его в тот день исполнитель главной роли. Он оказался на редкость
наглым  типом. Развязно вел  себя  на съемочной площадке, отпускал ироничные
реплики и  даже  пытался  командовать  оператором  в  присутствии режиссера.
Широко расставив ноги, он тяжело  опускался на лавку постоялого двора  и так
отвратительно кряхтел  при этом, будто умирал не от цирроза печени (как было
оговорено до съемок), а от обжорства и геморроя одновременно.
     Более или менее он был удовлетворен лишь работой актрисы,  приглашенной
на роль хозяйки постоялого двора. Две  ключевые  фразы она произнесла  почти
так,  как он этого  и  добивался на репетиции. Это на  реплику  "Ты-то  меня
простила,  бог  бы простил"  --  (страстно,  взволнованно)--"Нет,  барин, не
простила!.." И в финальном  эпизоде  -- вслед  удалявшемуся  тарантасу: "Эх,
барин, барин..."
     Поздно вечером в монтажной "учебки" Игорь смотрел только что склеенный,
еще не озвученный фильм...
     Даже с поправкой на "озвучание" фильм не оставлял двух мнений по поводу
бездарности  его  создателя.  Даже  одинокая  оплывшая  свеча,  виденная  им
мысленным взором  десятки раз, и  та не совпадала  со своим изображением  на
экране...
     В общежитие  он  возвращался почти в невменяемом  состоянии, то и  дело
повторяя вслух:
     -- Как же так? Столько времени потеряно, и все зря...
     Прудкину фильм неожиданно  понравился:  "Для  дебюта  совсем  неплохо!"
Объективности ради следует признать, что в  постановочном  плане  работы его
сокурсников были и того хуже. Это обстоятельство придало ему силы.

     Пошел  дождь,  Игорь  включил  "дворники"... Справа  на  него  зловещей
громадой надвигался "Блохинвальд",  всем своим видом  как бы символизирующий
масштабы и, главное, перспективы борьбы с невидимым и всесильным врагом.

     В канун  Нового  года  он  получил телеграмму  из  дома.  "Обследование
подтвердило худшее, врачи не оставляют никаких  надежд..."  Консилиум  вынес
отцу приговор: "Рак печени".
     Отец ждал  его в вестибюле больницы. Было уже поздно. Прием посетителей
давно кончился. Он сидел на низеньком топчанчике  и обиженно  посматривал на
плечистую санитарку,  которая,  шваркая мокрой  тряпкой по  полу,  беззлобно
покрикивала на него...
     Хоронили отца  в  конце мая, двадцать седьмого числа. Тело выносили  из
заводского Дома культуры.
     Грянул  оркестр.  Тугие  удары  глухо  резонировали  в грудной  клетке.
Придерживая мать  под руку, он едва  сдерживал себя, чтобы не разрыдаться...
Распахнулись двери,  гроб  поплыл над головами... И  тут  он поймал себя  на
совершенно невероятной, чудовищной мысли!..
     На мысли, что... ищет РАКУРС.

     "ЛАУРЕАТ"

     "В глазах  уже рябило  от  помарок "...через  полгода  Уфимцев пришел к
выводу, что технология, предложенная Сибирцевым, полностью оправдала себя и,
по  подсчетам  Алтайцева,  позволяет  снизить  материалоемкость  выпускаемых
изделий и повысить производительность труда почти на полтора процента..."
     В дверь (позвонили. Лена взглянула на часы: двадцать три ноль три. "Кто
бы это?"
     На лестничной  площадке в шикарном кожаном пальто стоял Сергей, за ним,
похожий на огромную водоросль, колыхался пьяненький Юрок. "Мальчишки!"
     -- Вот, мать, привел к тебе лауреата,  -- Юрок  разматывал двухметровый
шарф.
     -- Как тебе нравится эта постановка вопроса? --  возмутился Сергей.  --
Он меня привел!..
     Новенький лауреатский значок сверкал на лацкане темно-синего пиджака.
     ...Лена убрала  пишущую машинку. Сергей  пододвинул  журнальный  столик
ближе к дивану. Разлил коньяк, Юрок поднял рюмку...
     --   Товарищи!  Мне  трудно  говорить   --  я  взволнован!--  с  ложной
торжественностью  в  голосе  начал  он. --  Первый  тост я  хочу поднять  за
гордость  и надежду нашей многонациональной  литературы, за  нашего дорогого
лауреата!  Долгие  годы  дружбы  связывали  меня  с  усопшим...  э-э-з...  с
тостуемым. Весь тернистый путь  этого замечательного  мастера -- я  не боюсь
этого  слова:  ударника  пера!  --  проходил  на  моих  глазах.  Помню,  как
восторженным желторотым юнцом пришел он в нашу многотиражку...
     (Юрку качнуло, он едва не потерял равновесие.)
     -- За встречу! -- тут же вклинился в паузу Сергей: что-что, а трепаться
Юрок мог до утра.
     ...Лена и  Сергей  смотрели на экран телевизора. Звука  слышно не было.
Юрок кемарил,  свесив голову на грудь. Сейчас он был  похож на спящего осла.
Что-то потревожило его. Юрок  разодрал набрякшие  веки, обвел присутствующих
осоловелым  взглядом. Внезапно он встрепенулся и, тщетно пытаясь привстать с
дивана, начал выбрасывать в стороны неправдоподобно длинные руки.
     -- Па-папам-папа-асса!.. Па-папам-папа-асса!..
     (На экране телевизора выступали танцоры Северо-Осетинской АССР.)
     Потеряв равновесие, Юрок повалился на диван и вскоре захрапел.
     -- Как тебе моя повесть? -- спросил Сергей.
     -- Это имеет значение?
     -- Для меня -- да! Лена опустила глаза:
     -- Это не литература.
     (Улыбка  так  и  отпечаталась  у него на губах.)  Сергей заставил  себя
усмехнуться:
     -- Старуха, это субъективно! Одним не нравится -- другие без ума...
     -- Лично мне нравится мармелад,--спросонья проворнякал Юрок.
     -- Сергей, это объективно. И ты это знаешь не хуже меня.
     --  Хорошо!  -- Сергей пристукнул  кулаком  по подлокотнику  кресла. --
Давай называть вещи своими именами. Да,  я писал  на  конъюнктуру! И что  из
этого следует? Я что  -- первый? Мне  кажется, нет необходимости перечислять
прижизненных "классиков",  по  стопам которых я только шествую...  И  потом,
откуда такое барское отношение к "конъюнктуре"?  Быть в гуще событий! Идти в
ногу  со временем! Держать руку на пульсе истории!  Если  все это  вменяется
писателю в вину, то мне остается только развести руками...
     Он поднялся и стал ходить по комнате.
     -- Откуда  у всех редакторов  такая  категоричность?  Литература --  не
литература!  Вещь --  нужная! Вещь  --  не нужная!.. Существуют же  какие-то
полутона.  Оттенки! Черт возьми... Ну есть! Есть в  повести спорные места. Я
подчеркиваю: спорные!  Но в  целом-то вещь добротная.  И  это не только  мое
мнение...
     -- Мне трудно судить о твоей повести беспристрастно. Ведь я  тебя помню
еще и автором "Графомана".
     -- Автором чего? "Графо..." --чего?
     -- Не кривляйся.
     -- Ах,  "Графомана"!  Понятно. Теперь  понятно!  Л  ты  хочешь почитать
отзывы на него  твоих  коллег? Так  сказать,  братьев по  цеху! Вот они, все
здесь! -- Сергей выхватил из кармана пачку "отлупов". -- Я специально таскаю
их с собой, чтобы при случае сунуть в харю тем, кто это писал!..
     - Ребята, не надо ссориться! --  разодрав  слипающиеся  веки,  попросил
Юрок.
     -- Вот, почитай, почитай! "Булгаковщина чистой воды!" "Опубликовать ваш
роман не  представляется возможным, поскольку его литературно-художественные
достоинства  ниже  предъявляемых  нами  требований..."  А  вот!  "Настойчиво
рекомендую обратиться к психиатру!" Мне тридцать шесть!  Понимаешь? Тридцать
шесть! Я  пишу всю сознательную жизнь. У меня десятки рассказов! Роман! И ни
один из них не  прошел. Ни  один!  Я устал. Я больше не могу так. Я  начинаю
работать, а в голове свербит одно: "Пройдет  -- не пройдет?.."  Конъюнктура?
Пусть будет конъюнктура! Зато теперь  в любое издательство я  буду открывать
дверь ногой! Слышишь? Но-гой!..
     -- Когда-нибудь тебе будет стыдно, -- тихо сказала она.
     Сергей аж поперхнулся от возмущения.
     - Мне будет стыдно? А будет ли стыдно тебе? Тебе, проповедующей высокую
нравственность?  Вы посмотрите,  что вы издаете! Каким  дерьмом  вы завалили
книжные  магазины!  И  у  тебя  еще  хватает  наглости  становиться  в  позу
общественного обличителя! Мне будет стыдно!..
     Возмущение,  распиравшее  его, искало  выход. Сергей бросился  к  Юрку,
попытался его приподнять: -- Давай просыпайся!.. Юрок, пьяно упираясь, кулем
повалился на диван.
     - Черт с тобой!  -- Сергей рванул с вешалки  пальто и грохнул за  собой
дверью".

     В  программе конкурса  молодых кинематографистов  Москвы "Лауреата"  не
было. Фильм забраковали из-за низкого художественного уровня. Члены комиссии
свое   дело   знали   туго:  основной   упор   делался  на   неполноценность
художественную.  После такой  формулировочки даже "дядька" Прудкин, стоявший
за  фильм горой,  выдававший  его за  одно из  наиболее  крупных  достижений
мастерской, заметно к нему поостыл и последнее время почти не вспоминал.
     Конкурс  продолжался целую неделю.  Господи, какой  только  гадостью не
пичкали зрителя его организаторы!
     В   последний  день  состоялось  награждение  победителей.  Под  грохот
рукоплещущего зала они один за  другим  поднимались на сцену, где каждому из
них  вручался  соответствующих размеров  аляповатый  глиняный горшок  (всего
призов было десятка  три, не  меньше), который они  победоносно вздымали над
головами,   не  забывая  при  этом   предстать  в  выгодном  ракурсе   перед
кинохроникерами...
     "Халявщики! Вот халявщики!.." -- Игорь  долго не  мог прийти в  себя от
возмущения,  вспоминая, с  какими  самодовольными ухмылками победителей иные
лауреаты  спускались  со сцены  в  зал...  Какой  там транскадровый  монтаж!
Стилистика!  Эстетика!..  Принцип двух  "у":  уловить  (куда  ветер  дует) и
угодить.
     Всю   ночь  он  вымерял   шагами  котельную,  где  каждое   воскресенье
подрабатывал  истопником...  Четыре  года! Почти  четыре  года!  Фильмы  его
сокурсников  возили по фестивалям,  о  них  писали  газеты,  их  включали  в
культурную программу крупнейших спортивных состязаний. А он? Чего он добился
-за  эти  годы? "Темные  аллеи" и  "Лауреат"!  О  существовании  которых  за
пределами  курса  не  подозревает  ни одна живая  душа. Ради этого он бросил
институт, науку! Чтобы теперь с дипломом  кандидата торчать  в этой  вонючей
кочегарке,   считать  копейки,  слушать  собачий  бред  псевдоинтеллигентных
недочеловеков. Нет, все -- хватит! Довольно! Завтра же он забирает документы
и  --  куда  глаза глядят! На Север! На  Камчатку! "Опять стану  независимым
уважаемым человеком -- доцентом! Засяду  за  докторскую. А в свободное время
буду писать прозу -- ироничную, рассудочную, неторопливую!"
     Утром, когда он брился, раздался стук в дверь...
     На пороге стоял его добрый приятель  -- Женька Тишков, работавший после
окончания института на Свердловской киностудии режиссером-мультипликатором.
     -- Старик, тебе нужен "верняк", -- говорил Тишков. (Они  пили  пиво  за
стойкой бара самообслуживания.)-- "Володя" сейчас не пойдет. Неактуально, да
и Фрейдом за версту разит, -- Тишков извлек изо рта рыбную косточку. -- Вот,
представь,  ты  входишь  в  галдящую,  битком  набитую  комнату  --  вернее,
втискиваешься,-- где все что-то говорят друг другу, но почти никто никого не
слушает. Вопрос: каким образом обратить на себя внимание в этой ситуации?
     -- Трахнуть кулаком по столу!
     -- Согласен. Но сделать это надо так,  чтобы, с  одной  стороны, это не
выглядело слишком нахально. А с другой -- слишком робко: не услышат! Главное
--  найти  Тему! --  Женька  поднял  указательный палец. --  Обозначить, так
сказать, сферу своих притязаний. А освоить ее следует процентов на сорок. Не
больше. Вспомни "правило Жиллетта": закрути до упора и дай полвитка назад! Я
не могу  объяснить этот  механизм до конца, но одно знаю точно: гении сейчас
не в цене, у середнячка шансов  пробиться в кино гораздо больше. Вспомни все
мало-мальски   заметные  за  последние   десять  --  пятнадцать  лет  фильмы
дебютантов, которые затем быстро "пошли в гору", и ты убедишься, что я прав.
     В  детстве  Игорь любил  бросать  в воду  плоские камешки.  Пущенный по
касательной камень то исчезал из вида, то вновь оказывался на поверхности. И
так  несколько раз. Сопоставляя работы  режиссеров-дебютантов (даже наиболее
заметные  из них), он убедился, что  их  отношение к проблемам, затронутым в
картине,  напоминало  полет  плоского  камешка:  он  то  уходил в  воду,  то
выныривал... Но в целом скользил по поверхности.
     Роднила эти ленты частота пульса: двадцать -- тридцать ударов в минуту.
     Правда, были работы, стоявшие как бы  особнячком от основной группы, но
погоды они не делали.
     Диплом  он снял  по выжимкам  из  "Верки-Системы". Сценарий сбил за два
дня.  ("Ломать -- не строить: душа  не  болит!") Дописал новые эпизоды, ввел
положительного героя -- учебного  мастера.  И без  разбега  перемахнул через
планку,  установленную  на отметке "добротный,  профессионально  сколоченный
фильм".
     Картину  заметили. На фестивале  молодых кинематографистов в  Киеве она
получила  Приз  зрительских симпатий.  А  у самого Игоря даже  взял интервью
корреспондент Украинского  телевидения.  Спускаясь  со  сцены с  хрустальной
вазой в руках, он испытывал нечто, похожее на триумф.

     Зажегся  красный  свет.  Пешеходы   ринулись  навстречу   друг   другу.
"Фальстарт!" -- мысленно скомандовал Игорь. Пешеходы замерли... и  суетливо,
как в немом кино, стали пятиться в исходную позицию.
     Среди перебегавших  улицу мелькнуло знакомое лицо. Жена? Или нет? Вроде
она.  Во  всяком  случае,  похожа. Нет,  кажется,  не  она.  Игорь  еще  раз
оглянулся: нет, точно -- не она!

     В  конце пятого  курса возник вопрос о  распределении  после института.
"Дядька" обещал замолвить словечко в Госкино,  чтобы его оставили  в Москве,
для этого нужна была московская прописка.
     Свою  будущую супругу Игорь впервые увидел в тот день, когда они подали
заявление в загс.  Потом они встречались еще трижды: в день  бракосочетания,
затем -- когда он передал ей тысячу рублей в обмен на свой паспорт со свежим
лиловым штампиком: "Прописан... г. Москва...", и как-то случайно в городе.
     Последний раз было видно, что его  жена не прочь, чтобы их  супружеские
отношения носили не только фиктивный характер.

     У входа в киностудию он окунулся в галдящую заводь участников массовки,
которые штурмом брали четыре автобуса. Кинодама в кепке с длинным козырьком,
взобравшись на леерное ограждение, что-то сердито кричала в мегафон.
     Главного редактора  объединения на месте  не  оказалось:  на просмотре.
Поболтав с его секретаршей --  броской девицей,  два  года подряд безуспешно
поступавшей на актерский факультет ВГИКа, он зашел к редакторам.
     В    комнате,    где    они    сидели,    присутствовал    третий    --
елейно-интеллигентного  вида  сотрудник  Совэкспортфильма - Тевляков.  Среди
знакомых  Игоря он  пользовался репутацией "стукача". Тевляков  пересказывал
содержание  "Ночного  портье",  который  видел  на  одном  из  международных
кинофестивалей.
     --  Комендант лагеря приковывает ее  наручниками, к  железной кровати и
начинает...
     Он замялся в поисках подходящего слова.
     -- Сношать! -- подсказала Людмила, не сводя с него ироничного взгляда.
     Тевляков смутился.
     -- Да... то есть, не совсем.  Вернее, не сразу. Затем следует чистейшая
патология. Он ее стегает ремнем, она заставляет его ходить босиком по битому
стеклу...
     -- Кошмар! -- не удержалась Ольга.
     -- И кончается  все тем, что их обоих убивают друзья коменданта лагеря,
бывшие эсэсовцы. Происходит это на безлюдном мосту. Их настигает автомобиль,
и сидящие в нем расстреливают их из автоматов...
     В комнату заглянула еще одна  редакторша и,  увидев Игоря, расплылась в
улыбке.
     Боже,  как все  изменилось! Семь  лет  назад  ей было поручено написать
рецензию  на  "Контру",  которую  Игорь  собственноручно  передал  секретарю
редакционно-сценарной  коллегии,  воспользовавшись  приездом  в  Москву   на
экзамены.
     Рецензия была разгромной. По-бабьи визгливой. Но  встреча с рецензентом
превзошла все прогнозы.
     Редакторша была пунцовой от  гнева. Она  буквально  орала:  "Вы кто  по
специальности? Научный работник? Вот и занимайтесь наукой! А сценарии должны
писать  профессионалы.  Понимаете?  Профессионалы!"  Ни  о  каком  намеке на
доброжелательность и -- хотя  бы внешне -- уважение к собеседнику не было  и
речи.  И   лишь  потом   Игорь  узнал,  что  и   сама  эта  редакторша  была
несостоявшимся кинодраматургом. В конце пятидесятых  она закончила сценарный
факультет и с тех пор ежегодно разрешалась сценарием полнометражной картины.
Даже  у самых  посредственных режиссеров ее  сценарии вызывали  гомерический
хохот. Один  из них она даже набралась наглости предлагать Игорю. Ту  первую
их встречу она наверняка забыла.
     Закипел чайник.  Ольга разлила холодную заварку по четырем разномастным
чашкам. Поставила на стол блюдце с мелко наколотым сахаром.
     -- Знаете, какой способ убийства в XX веке признан наиболее изящным? --
спросил Тевляков.
     Он положил кусочек сахара в рот.
     -- Инъекция  инсулина. Инсулин, введенный в кровь здоровому человеку  в
соответствующих  дозах,  почти мгновенно  сжирает  весь  сахар.  И  главное:
никаких улик!
     -- А сахар? -- напомнил Игорь. -- Вернее, его отсутствие.
     Тевляков снисходительно улыбнулся.
     --  Дело  в  том,  что  концентрация   сахара  в  крови  после   смерти
восстанавливается в считанные часы...
     -- О господи! -- взмолилась Ольга. -- Давайте сменим тему. Кстати, Олег
Иванович,  перед  вами  молодой  многообещающий  режиссер,  причем  пишущий,
предложите ему свой сценарий.
     Тевляков, державший  себя с Игорем не то чтобы высокомерно,  но  как-то
незаинтересованно, мгновенно преобразился:
     -- Сценария как такового пока нет. Есть только заявка.
     Тевляков  суетливо извлек  из кейса  несколько страничек  машинописного
текста.
     Игорь пробежал заявку по диагонали.
     Муть голубая! "Затир" советского фильма на международном кинофестивале.
Честный  прогрессивный  режиссер,  член жюри,  разоблачающий  козни западных
политиканов и дельцов от кинобизнеса.
     "Фуфло!"
     Так или примерно  так он отозвался  бы о заявке еще три -- да и два! --
года назад.
     Но сейчас он, глубокомысленно наморщив лоб, изрек:
     -- Интересно! Если не возражаете, я над ней еще подумаю.
     Тевляков с плохо скрываемой радостью часто затряс головой:
     -- Да-да, конечно...
     "С  этой скотиной надо поаккуратней: вякнет что-нибудь в  Комитете, век
не отмоешься".
     Главный  редактор объединения говорил по  телефону.  Он  сидел в мягком
кресле-вертушке и медленно крутился -- то  к окну, то от  окна... Ястребиный
чеканный профиль уступал  место  скуластому анфасу.  В его  руке  телефонная
трубка казалась игрушечной.
     -- Чем занимаешься? -- что-то царапая в блокноте, спросил он.
     -- Пока в простое.
     -- Ясно...
     Главный поднялся  из-за стола, потянулся... и внезапно взорвался серией
хуков по невидимому противнику.
     Из несгораемого  шкафа он достал знакомую папку.  В ней  лежал сценарий
художественно-научного фильма "Блеск и  нищета психоанализа", который  Игорь
оставил ему на прошлой неделе.
     Главный протянул папку Игорю и многозначительно сказал:
     -- Я этого не читал.
     -- Но почему? -- взорвался Игорь. -- Здесь же ничего нет!
     -- Тебе сколько лет? -- поинтересовался редактор.
     -- Тридцать четыре!
     Главный невозмутимо опустился в кресло.
     -- Тридцать четыре -- это еще не сорок, но уже и не двадцать...
     --  Роберт,  ты  перестраховываешься!  -- перебил его  Игорь.  (Главный
принадлежал к разряду тугодумов, и в споре с ним следовало все время "тянуть
к    себе    одеяло":     не    оставляя    ему    возможности    переварить
услышанное.)--Вслушайся в  само название: "Блеск и нищета".  Ни-ще-та! Уже в
самом названии  заложен  критический  взгляд. Я  не  собираюсь  насаждать  в
кинематографе  фрейдистские концепции.  С этим  прекрасно справляются и  без
меня. Моя задача в другом -- осмыслить психоанализ художественно!..
     Главный неопределенно усмехнулся.
     -- Ты все время пытаешься обогнать паровоз. Сколько раз я тебе говорил:
не суетись. Стань  сначала твердо на ноги. Сейчас ты работаешь на авторитет,
потом он  будет работать  на тебя. Закрепись! Сними  что-нибудь нейтральное.
Про войну там, про пацанят. Пусть к тебе попривыкнут. А соваться в Госкино с
твоим  психоанализом  сейчас  бессмысленно.  Могут  неправильно   понять.  И
главное: сделать выводы. Все, старик, извини -- цейтнот!
     Выйдя из  кабинета главного  редактора,  Игорь остановился перед доской
объявлений, где был вывешен список очередников на новую модель "Жигулей" (он
присутствовал в нем под номером тринадцать), и тут буквально ощутил  на себе
чей-то обжигающий взгляд...
     Это был Гриша Рекрут.
     Он отвел  от  Игоря  полные ненависти  глаза  и с  видом  народовольца,
идущего на эшафот, стал подниматься по лестнице...
     Гриша был  его  сокурсником. Во ВГИК он  поступал не то  восемь,  не то
девять  раз.  И так  бы, наверное, по сей день  сидел в  своем  Фрязино, где
работал  после  окончания   института  культуры  руководителем  любительской
киностудии, если бы не случай.
     Однажды в  их  Доме  культуры состоялась  творческая встреча  с Сергеем
Герасимовым.  После встречи Гриша,  по натуре человек застенчивый,  набрался
храбрости и попросил Сергея Аполлинариевича посмотреть его фильмы.
     То  ли Герасимов разглядел в этих лентах отблески  божьей искры,  то ли
понравился  сам  Гриша,  но  накануне  зимней  сессии  Рекрут   объявился  в
мастерской на правах студента первого курса, несмотря  на то, что  летом  во
время вступительных экзаменов он не добрал двух баллов.
     За  четыре  года он снял положенные  короткометражки  (к слову сказать,
наипосредственнейшие), перезачел  с десяток предметов и таким  образом вышел
на диплом на год раньше сокурсников.
     По  приходе на  студию  ему  сразу  доверили постановку  полнометражной
картины. Случай беспрецедентный! Однажды  встретив  Рекрута, Игорь поразился
метаморфозе,  происшедшей  с  ним.  От  прежней  застенчивости,  неуверенной
походки не осталось и  следа.  Деловитый тон.  безапелляционность в оценках,
менторские замашки!..
     Свой новый адрес Гриша написал на фирменном бланке. В верхней его части
сразу за координатами студии стояло:
     "Съемочная группа фильма  "Три дня в сентябре"  и "Режиссер-постановщик
Григорий Рекрут".
     Меньше  чем полгода понадобилось Грише, чтобы  доказать  свою полнейшую
профессиональную   несостоятельность.    Даже    в   условиях   современного
кинопроизводства, когда можно  валиком перекатываться от  фильма  к  фильму,
следуя лишь  одной заповеди.-- "Не вреди"  (художнику, оператору,  актерам),
Гриша  умудрился  завалить все плановые сроки съемок,  поставив  под  угрозу
годовую премию всего объединения.
     Когда  Игорь  пришел  на  киностудию,  режиссера-постановщика  Григория
Рекрута в  природе больше  не  существовало. Нет,  по  коридорам  студии еще
бродил  некто,  удивительно похожий на молодого  режиссера Гришу Рекрута, но
это был скорее призрак,  тень  человека, чем сам он. Игорю был известен лишь
один  случай,  когда  дебютант, заваливший первую  картину, получал права на
вторую.
     Закончить съемки "Трех дней в  сентябре" дирекция студии  предложила...
Игорю.
     Сценарий  фильма  был  написан  по  мотивам  газетного  очерка.  В  нем
рассказывалось  об аварии на  крупном химическом комбинате, катастрофические
последствия  которой  для  близлежащего города  удалось  предотвратить  лишь
благодаря консолидации местного населения, властей и пожарной охраны.
     Первой мыслью  было отказаться. Меньше всего его привлекала перспектива
открыть свой счет в большом кинематографе  такой лентой. Но потом он  окинул
ситуацию трезвым взглядом.
     Рассчитывать на то, что ему в ближайшие пять лет удастся экранизировать
один из своих  сценариев,--  нереально. Что  остается? Либо сидеть  и ждать,
когда в сценарном портфеле окажется что-либо приемлемое, либо...
     Жестких условий дирекция  студии  не  ставила. О  ранее запланированном
сроке сдачи  картины  (он  истекал через сорок дней),  естественно, не могло
быть и речи.
     Выйдя от  "генерального", Игорь остановился, размышляя,  за что же  ему
хвататься в первую очередь.
     И тут мелькнула шальная мысль: уложиться в плановые сроки!
     Тридцать восемь дней он жил в совершенно невероятном ритме. Павильон --
аэропорт  -- натура -- опять аэропорт!.. И так тридцать  восемь дней!  Спать
удавалось  по  пять-шесть  часов. Кофе  поглощал  килограммами.  Даже  ночью
просыпался  от  чудовищного  сердцебиения,  чего прежде  с  ним  никогда  не
случалось. К  счастью, все  массовки были отсняты  еще  Рекрутом. Да  и  два
оператора (второго он выбил сверх штата) позволяли одновременно вести съемки
в павильоне и на натуре.
     За два  дня до окончательного  срока -- того, что был  запланирован еще
Рекруту, худсовет принимал "Три дня в сентябре".
     Игорь  стал героем дня.  Фильм  получил  вторую  категорию (что  совсем
неплохо даже для опытного мастера).  Почти полгода Игоря сажали в  президиум
на всех собраниях. На одном из которых заместитель "генерального" назвал его
в   своем   выступлении   "профессионалом   экстракласса".  (Дословно   так:
"...продемонстрировал уровень профессионала экстракласса".)
     Рекрут  его  ненавидел  --  это  понятно.  Человек всегда идет по  пути
наименьшего  сопротивления. Ему  легче персонифицировать  свои  беды в  лице
конкретной личности, нежели  в виде  отвлеченных понятий:  "несоответствие",
"непригодность"... Но вот сокурсники!  Многие стали относиться к нему, как к
интригану. Впрочем, и они заслуживали снисхождения. И у  них  все шло не так
гладко, как им бы этого хотелось, а вернее, представлялось.
     Игорь вошел в лифт, нажал на кнопку...
     На мгновение в проеме мелькнуло лицо Ольги.
     -- Позвони Кретову! -- донеслось снаружи.
     Игорь в  сердцах  чертыхнулся.  Кретов был  одним из трех  соавторов, с
которыми  Игорь  писал сценарий  заказного фильма о заводе  имени  Калинина.
Сегодня они должны были  встретиться на студии, он только ради этого сюда  и
притащился...
     Впрочем, пора бы привыкнуть. Необязательность -- далеко не единственное
фирменное качество  киношников. Из десяти экземпляров сценариев, которые  он
предлагал различным режиссерам, ему, в лучшем случае, возвращали два.
     К  телефону   никто  не  подходил.  Наконец  в  трубке  раздался  голос
сценариста-рекордиста. (На счету Кретова  было  пять десятков картин, снятых
по его сценариям.)
     Приступая к работе над сценарием, его  авторы  распределили между собой
все сюжетные  линии будущего  фильма. Игорь  "обрабатывал" трех  персонажей:
дочь Пророкова --  потомственного рабочего, центрального героя  картины; его
зятя и  младшего сына.  Коллективные  сцены  писал  Кретов. Ему  как  самому
авторитетному в их бригаде была поручена роль разводящего.
     -- Старик, мне  звонил Эдик, -- так звали режиссера-постановщика. --  У
него кое-что проклевывается в Комитете. Короче, он просит,  чтобы "зять" был
автогонщиком.  Он кто у тебя --  яхтсмен? Надо пересадить его с "Дракона" на
"Москвич". Или "Жигули". И придумай ему какой-нибудь пробег по Африке.
     -- А "Кубок  Европы"  его не устроит? -- в свою очередь поинтересовался
Игорь.
     -- На  Европу у них  валюты не хватит, -- кажется,  не  уловил  подвоха
Кретов.
     -- Хорошо, устрою ему автопробег по... Кара-Кумам.
     Кретов хохотнул.
     -- Это идея. Я ему обязательно передам. Только учти, он тебя как автора
может в любой момент высвистать на съемки. Будете кормить скорпионов вместе.

     Игорь   шел  по  "большому  коридору"  --  многокилометровой,  наиболее
оживленной магистрали  киностудии.  То и дело среди идущих встречным  курсом
мелькали знакомые  по  фильмам  лица,  со  многими  из  них  он  обменивался
приветствиями...
     Наверное,   с   полкилометра   он   не   мог   обогнать   чету  молодых
кинорежиссеров,  которые   закрывали  почти  весь   проход.  Отец,   вылитый
Лермонтов,  крепко  держал  за  руку  мальчишку лет  десяти... Наконец Игорь
улучшил момент и, шоркнув плечом по стене, вырвался вперед...
     Достигнув конца коридора, он свернул за угол... и в нескольких шагах от
себя увидел рослую фигуру Режиссера, который приближался  к нему характерной
вальяжно-спортивной походкой...

     В сентябре восемьдесят второго стены московских домов пестрели афишами.
Рекламировали новый  фильм  Режиссера.  Зловещие  стереофонические наушники,
нависшие  над   полями.  "Все   вокруг  колхозное..."  и   символ   крайнего
индивидуализма.
     О Режиссере как о Режиссере заговорили сразу. До этого он был  известен
лишь как  киноактер.  Уже первая картина, где  он, поднимаясь по эскалатору,
насвистывал  песенку о  Москве, принесла  ему  всеобщие симпатии.  Но  Игорю
особенно полюбились его  две другие, малозаметные  роли из  фильмов, где  он
отпускал  на   волю  пойманных  "для  опытов"  собак  и  где  он  под  видом
фотокорреспондента прорывался на  экзамен, чтобы выручить  приятеля.  Фильмы
назывались "Перекличка" и "Не самый удачный день".
     Затем -- значительно позже --  Игорь увидел его в киножурнале  "Дальний
Восток"  в   бескозырке.  Сюжет  был  посвящен  срочной  службе  артиста  на
Тихоокеанском  флоте.  Потом  была  "Кинопанорама",  где  Режиссер  принимал
участие в обсуждении  своего первого фильма -- "истерна", и вышедшие одна за
другой три ленты, утвердившие за ним репутацию, режиссера с большой буквы.
     Каждый  из этих фильмов  Игорь видел  не меньше  десятка  раз. Дошло до
того, что  он  уже стал замечать и мелкие  огрехи,  и повторы  постановочных
приемов  (в  двух фильмах Режиссер добивался  "глубины экрана" при помощи...
самовара; только в первом случае  самовар проносили через кадр по диагонали,
а  во  втором  Режиссер  сам приближался  к самовару,  стоящему на  переднем
плане.)  Но  в целом авторитет мастера  был  непоколебим: лучшие его  фильмы
могли служить эталоном изобразительной культуры.
     В  кассе  билетов не  было.  Однако  толпа у кинотеатра не расходилась,
ждали Режиссера. Он должен был выступить перед премьерой.
     Режиссера,  '  окруженного  гурьбой  поклонников,  Игорь  увидел совсем
близко,  когда тот  уже поднимался по ступеням,  ведущим в кинотеатр. Вокруг
него распространялось биополе,  попадая  в  которое, каждый невольно начинал
ощущать себя столь же талантливым и удачливым.
     Игорь не заметил, как, сопровождая Режиссера, оказался у контроля.
     Грозный окрик: "Ваш билет!" вернул его на землю. Иллюзия сопричастности
рушилась на глазах.
     -- Никита Сергеевич! --  в отчаянии выкрикнул он. Режиссер оглянулся...
И в долю секунды оценил ситуацию:
     -- Это со мной!
     Пристыженные билетерши разжали заслон.
     А Режиссер  тут же  забыл о своем благодеянии: под грохот аплодисментов
он входит в переполненный зал...

     ...который приближался к нему характерной вальяжно-спортивной походкой.
     Поравнявшись,   они   обменялись    корректными   приветствиями.    Без
рукопожатий. И разошлись.

     "Двум  большим рекам лучше течь  подальше  друг от  друга, в  противном
случае одна из них рискует стать притоком другой".
     В  конце коридора  -- там,  где помещались монтажные,  мелькнул  некто,
похожий  на Тишкова. "Женька?  В Москве? И  не позвонил!"  Почти бегом Игорь
достиг  конца  коридора... Куда  же  он завернул? Сюда? Нет, кажется,  сюда!
Игорь толкнул дверь в темную монтажную...
     В каморке были двое: монтажница и еще кто-то в свитере, с бородой. Даже
мельком брошенного взгляда было достаточно,  чтобы уразуметь, чем именно эти
двое занимались здесь.
     "Пардон!"
     Игорь поспешно ретировался...
     Картинка! Ничего не скажешь.
     Он почувствовал, что у него, как у мальчишки, вспыхнули щеки.
     "Закрываться надо!" -- не удержался он.
     Игорь  еще  немного  потолкался  на  студии.  Нет-нет  да  и  всплывала
"картинка" в  монтажной. Он позвонил одной  знакомой, другой... Трубку никто
не снимал.  Ольга? Правда, она жила аж в Свиблово, и у нее не было телефона.
Но ее почти наверняка можно было застать дома.
     В  буфете киностудии  он купил  палку сервелата,  торт "Птичье молоко",
банку растворимого кофе, апельсины.  Знакомая буфетчица помогла уложить  все
это в большой полиэтиленовый пакет с ручками.
     Ольга  снимала  комнату в коммунальной квартире.  Она была  выпускницей
Высших сценарных  курсов.  В общежитии на  Галушкина  их  блоки --  в  конце
шестнадцатого этажа -- примыкали друг к другу.
     Звонить надо  было четыре  раза какому-то  Бобу  -- так  звали  хозяина
комнаты.  Послышались шаги... Дома!  (в  их  коммуналке на  чужие звонки  не
реагировали).
     У  Ольги было мятое лицо. Ночью  она  твори  та, а днем  часов  до пяти
спала.
     Игорь чмокнул ее в щеку.
     -- Старуха, я тебя не разбудил?
     -- Ничего...
     Кутаясь в жидковатую кофтенку, она первой направилась в комнату.
     В комнате стоял  полумрак. Плотные шторы закрывали все окно. Пододвинув
к стене свернутое комом одеяло, он опустился на бугристый топчан.
     Ольга взяла чайник и скрылась за дверью.
     Игорь  оглядел комнату: кавардак -- не то слово. Ящики с радиодеталями.
Штабеля раскуроченных телевизоров (Боб работал мастером в телеателье). Стол,
заваленный  рукописями. Груды тряпья  на спинках стульев... За комнату Ольга
платила  сравнительно   немного--  пятьдесят  рэ,  но  для  него  оставалось
загадкой, где она ухитряется раздобыть  даже  эту  сумму. Прописки у нее  не
было, работы, стало быть, тоже. И вообще: на что она существует?
     В комнату вернулась Ольга, стала разбирать со стола...
     Игорь сосредоточенно изучал ее фигуру,  стараясь обнаружить в ней  хоть
намек  на  один из  пленительных  женских признаков,  на все то,  что делает
женщину женщиной...
     Впалая грудь, тощие саблевидные ноги (даже в  брюках  между бедер виден
просвет), болезненно бледное, невыразительное лицо, бескровные губы...
     Ольга перехватила его взгляд:
     -- Что ты меня так рассматриваешь? Игорь принудил себя улыбнуться:
     -- Нет, ничего.
     Он подошел к  ней сзади, взял за плечи.  Скорее  внушив себе, что перед
ним женщина, прикоснулся губами к шее...
     "А футболочка могла быть и посвежей... Стоп! Не отвлекаться..."
     Ольга повела  плечами,  словно  хотела  высвободиться  из  объятий.  Он
привлек ее к себе, поцеловал и вместе с ней опустился на диван. Но и тут она
повела  себя  непонятным  образом, предприняв  вторую, уже  более энергичную
попытку уклониться  от его поцелуев.  Игорь положил руку  ей  на  бедро, она
мягко убрала ее.  Он недоуменно  взглянул на нее...  и  в  ее  глазах прочел
ответ: "Не мылься -- бриться не будешь". Нет, она не капризничает. Дело не в
этом. Виной всему об-сто-я-тель-ства! Временные, разумеется.
     Игорь мысленно чертыхнулся: "И тут облом!"
     Хотя...
     Он привлек Ольгу к себе и впился в ее губы долгим  вкрадчивым поцелуем,
в контексте которого звучало  настойчивое требование  придумать что-нибудь в
этой ситуации...
     Потом пили кофе. Между делом  полоскали косточки  общим знакомым. Игорь
шутил:
     -- Кстати, когда я получу обещанный сценарий?
     Ольга  улыбнулась и  с видом  фокусника, достающего  из пустой  коробки
живого петуха, протянула пухлую рукопись. Страниц на сто, не меньше.
     Пришлось читать.
     Нет,  полнейшей дребеденью  эту писанину назвать было нельзя.  Типичная
бабья проза,  "соплиментальщина",  как  окрестили ее на курсе,  но  написано
вполне сносно. Только вот  зачем приплетать сюда  кинематограф? О каком кино
может идти речь, если внутренний, закадровый  монолог героини, бродившей  по
аллеям осеннего парка, тянулся на трех -- нет, на четырех! -- страницах. Кто
решится экранизировать эту тягомотину?
     -- Почему ты называешь это киноповестью? -- не  отрываясь от  рукописи,
спросил он.
     -- Потому что это КИНОповесть, -- с вызовом ответила она.
     (Спорить с ней на эту тему было бессмысленно.)
     В  который раз он убеждался, что кинодраматургия  -- не  женское  дело.
Здесь требуется хорошо организованный ум. Острый, динамичный, безупречный  в
логике доказательств,  чуждый  спонтанно возникающим  эмоциям.  Что  ждет  в
будущем такого, с  позволения сказать, драматурга? В частности, ее -- Ольгу?
Конкурировать с мужиками ей  не под силу.  Это  ясно. И что остается? Что  в
итоге?   Ни  кола   ни   двора.  Ни  семьи   -  ни  детей.   Неустроенность,
озлобленность... И лет через десять "первый звонок". А то и раньше.
     Игорь закрыл рукопись.
     Ольга молчала, но за этим молчанием угадывалось тревожное ожидание.
     -- Послушай, старуха, -- как можно мягче  сказал он. -- Мой тебе совет.
Бросай  ты это все, пока не поздно. Ты же математик.  У  тебя университет за
спиной. Выходи замуж, рожай детей...
     Но Ольга не дала ему договорить.
     -- Знаешь что, иди ты на х...!
     И она  назвала  вещи своими  именами,  только более изысканно,  чем это
принято в простонародье.

     Стрелка  спидометра   прилипла  к  отметке  "120".  Игорь  взглянул  на
придорожный щит: "Зеленоград -- 36 км".
     С  лекциями от Бюро пропаганды кино он стал выступать еще на  четвертом
курсе. Первую свою лекцию он посвятил  нестареющей, вечно актуальной теме --
кризису буржуазного кинематографа, в частности американского.
     Лекция  пользовалась  успехом.  В  отличие  от  других  лекторов  Игорь
отказался  от  насаждения директивных стереотипов.  Он пошел  по иному пути.
Выбрал  десяток  самых "кассовых"  лент минувшего  десятилетия  ("Изгоняющий
дьявола",   "Челюсти",   "Крестный  отец",   "Французский   связной"...)   и
добросовестно   пересказывал    'их   содержание,   предоставив   слушателям
возможность самим ответить на вопрос: "Who is who?"

     Следовавшая за  ним  "Волга" пошла  на  обгон,  пришлось  взять немного
вправо.

     Последнее время  к  выступлениям он не готовился. Целиком полагался  на
импровизацию. Заранее обдумывал только первую ударную фразу, она должна была
задать  тональность  всему  выступлению.  Каждый раз новую. В зависимости от
настроения.
     "Кино -- искусство..."
     Еще  совсем  недавно  он  ни  за что  не  отважился бы  появиться перед
аудиторией  без  заранее  заученного  текста.  Одно  время, когда  он только
начинал выступать с "публичками", ему регулярно снился один и тот же сон. Он
выходит   на  сцену,  останавливается   перед  черным   провалом  притихшего
зрительного зала и... не  знает, что говорить. Вернее, начисто забывает все,
что должен был сказать.
     Даже проснувшись, он долго не мог унять охватившего его волнения.

     "Кино --  искусство..."  --  подходящее  слово  так  и  не  находилось.
Подташнивало.  Из "бардачка" Игорь  достал  аллохол. Выдавил  из фольги  две
таблетки, затем еще одну...
     Внезапно острая боль прошила грудь, стиснула сердце...
     Игорь  осторожно  вздохнул: еще раз кольнуло и отпустило. Такое  с  ним
бывало.  Кажется, это называется межреберной невралгией. А вообще-то  сердце
стало ни к черту. Надо будет начать бегать.
     У  железнодорожного  переезда,  пропуская  унылую   вереницу   товарных
вагонов, он потерял минут пятнадцать.
     Теперь времени оставалось в обрез.
     "Кино - искусство..."
     Что ты будешь делать!

     "Зеленоград".

     Игорь взглянул на часы:
     "Черт, не успеваю!"
     Он едва сдерживал накатившую тревогу.
     Ладно, бог  с ней, с  первой фразой.  Он уже  видел, что заклинился  на
этом: "Кино  -  искусство..."  Надо сказать  просто,  своими  словами,  что
кино...

     Опять!

     ...являясь  одновременно  и  производством, и  искусством,  оно как  бы
суммирует издержки, присущие каждому из них в отдельности.

     "Опаздываю!"

     На площади перед Дворцом  культуры  маячила  одинокая фигура сотрудницы
местного отделения Бюро.

     (На электронных часах: 19.12).

     Игорь  припарковал машину и в хорошем темпе устремился  к  многоярусной
лестнице...
     Во Дворце шел  ремонт. Чтобы попасть за кулисы, нужно было подняться на
третий этаж.

     "Кино - искусство..." -- фу ты.

     Промелькнули   темные   коленчатые  переходы,  вернисаж  самодеятельных
художников,  ярко   освещенный  зеркальный   зал,   запруженный   полуголыми
раскрасневшимися девицами.
     (Аэробика!)
     На мгновение внизу открылась громадная яма гудящего зрительного зала.
     Сердце пульсировало у самого горла.
     "Кино -- искусство..."

     По железной винтовой лестнице он спустился за кулисы.
     Внизу его уже ждали две незнакомые женщины, видимо, работники Дворца.
     Перед глазами в дикой пляске мелькали красные круги.
     - Скорее, ради бога, скорее!..
     Загудела лебедка. Занавес стал  медленно отползать в сторону, раскрывая
все шире и шире огромный зияющий провал...

     "Кино - ..."

     Сердце  вытворяло что-то неописуемое:  оно то  срывалось  в  галоп,  то
начинало топтаться на месте...

     - На сцену! На сцену!

     Игорь резко выдохнул, вздохнул...
     И  тут  сердце ухнуло куда-то вниз.  И  в  это же  мгновение  он  видел
закручиваемые разрастающимся  вихрем  последние  кадры так и  не снятого  им
фильма "Володя"...
     Пустынный берег моря. Мальчик и девочка, бегущие у самой кромки прибоя.
И как бы услышал свой собственный, до неузнаваемости измененный голос:
     "Как же так? Ведь я еще ничего не успел..."


1990



М. Н. С.

Рассказ



     Игорь еще раз  взглянул  на часы: без двадцати восемь, до начала работы
оставался  почти  целый час.  Обычно  он доезжал  на  троллейбусе до  самого
института, но сегодня  обращать на себя  внимание столь  ранним визитом было
нельзя. Мгновение помедлив,  он все же решился и,  расталкивая пассажиров, в
последний момент выскочил  из троллейбуса. Двери с грохотом съехались у него
за спиной.

     Заснул  он только  под утро,  когда  предрассветные  сумерки обозначили
очертания  соседних  домов.  В  половине седьмого  его  разбудил дребезжащий
будильник. Голова была тяжелой, слегка мутило,  но спать все равно больше не
хотелось. За  стеной  у соседей скрипнул водопроводный кран.  Загундосила  и
часто затарахтела вода в трубе. И без того плохую  изоляцию между  комнатами
дополнял общий трубопровод, связывающий сливные отверстия смежных раковин. В
коридоре стукнула дверь,  послышались шаги.  За окном раздался зычный  голос
продавщицы  молочного  магазина: "Мо-ло-ко в киоске!..  Мо-ло-ко!.."  Каждое
утро,  когда в  магазин привозили  запотевшие молочные бидоны,  она  считала
своим  долгом  оповестить   об  этом   всех  жителей  микрорайона,  особенно
усердствуя под окнами аспирантского общежития:
     -- Мо-ло-ко в киоске!.. Мо-ло-ко!..
     Надо  вставать!  Игорь  отбросил  простыню,  натянул старые  джинсы  и,
прихватив  махровое полотенце, вышел  в коридор.  В ванной  уже кто-то  был.
Чертыхнувшись,  он  открыл  дверь  на  кухню  и  первым  делом  взглянул  на
подоконник, где  обычно  лежал  спичечный  коробок.  (В их секции  мужчинам,
независимо  от  степеней  и  знаний,  разрешалось дымить только на кухне,  и
частенько они, закурив, опускали  спички в карман.) Сегодня коробок лежал на
своем  месте.  Едва  не  наступив  на жестяную  крышечку  с  крошками хлеба,
припорошенными кристалликами сахара и борной кислоты,-- радикальное средство
в  борьбе с тараканами,  --  Игорь  поставил чайник  под  кран,  зажег  газ.
Голубоватый поясок пламени охватил закопченную конфорку.
     Через стеклянную  дверь было видно,  как из ванной вышла соседка,  жена
завкафедрой английского языка, достала из  рундука  оцинкованный таз и стала
убирать из-под "лягушатника" воду. Ванна протекала, и соседи снизу постоянно
жаловались, что у них капает с потолка.
     Игорь выглянул в коридор.
     -- Лида, не надо. Я потом уберу.
     Холодный  душ  немного   взбодрил.  Скорее  заставив   себя  проглотить
бутерброд  с  сыром  и маслом, он  запил  его чашкой  растворимого  кофе без
сахара. Теперь  надо  было решить,  что  надеть. Несмотря на конец сентября,
день  обещал быть теплым. Игорь  распахнул  стенной шкаф  и  после  недолгих
раздумий выбрал серые брюки и белую австрийскую сорочку.

     По     заведенному     в    институте     порядку    все     сотрудники
научно-исследовательского  сектора  должны были  фиксировать свой  приход на
работу, сняв  номерок в табельной и оставив роспись в журнале. Игорь раскрыл
журнал, отыскал свое  имя в  графе "м. н. с." (младшие научные сотрудники) и
указал время: 8.10.
     Лаборатория  кафедры "Теоретические  основы теплотехники" находилась  в
подвале центрального корпуса, построенного еще в конце прошлого века. Открыв
замок,  Игорь вошел в каморку, где  он работал  и где сейчас  помещалась его
многострадальная  установка.  (Прежде здесь  был  туалет, но  потом  унитазы
демонтировали,  перегородки сломали, и лаборатория приобрела  дополнительную
площадь.) Каморка была мрачноватой, мало  того что окно упиралось в каменный
колодец, оно еще выходило во двор,  затемненный кроной акации, верхние ветви
которой  были  вровень с  крышей. У окна на  полу  возвышалась  груда  пачек
поваренной соли, необходимой для  приготовления искусственной  морской воды.
Игорь  щелкнул  выключателем: настольная лампа  осветила  портрет  Владимира
Высоцкого,   отпечатанный   электронно-вычислительной    машиной,    таблицу
физических  свойств  воды  на  линии  насыщения,  синусоиды  эмоционального,
интеллектуального и физического циклов.
     Сполоснув руки под краном,  он облачился в черный халат и опустился  на
стул. Перед ним на столе лежал листок бумаги с перечнем вопросов, которые он
должен был  решить  до отпуска. "Встретиться с редактором научного сборника,
взять билет до Симферополя..."
     Каждый пункт этой программы был обведен кружком.

     В аспирантуру он  поступил сразу  после окончания института.  Вообще-то
условия  приема требовали двухлетнего стажа работы по  специальности, но для
выпускников, окончивших  вуз  с "красным" дипломом, по  рекомендации ученого
совета допускалось исключение.
     Его научным руководителем  стал  профессор  Ильенко. Это был маленький,
кругленький,   лысенький  старичок,  с  лукавой  улыбкой  Бертольда  Брехта,
пользовавшийся любовью студентов всего факультета.
     В вопросах руководства аспирантами Ильенко придерживался  принципа: "Не
мешай", искренне  считая, что руководитель не должен навязывать  свое мнение
подопечному.  Соискателю надо предложить  актуальную  проблему,  в  принципе
разрешимую за три-четыре года, и бросить как щенка в воду. Пусть барахтается
сам!  Выплывет  -- хорошо,  не  выплывет -- тоже особой  трагедии  не будет:
народному хозяйству нужны  не только научные  кадры. Сам он занимался наукой
больше "для души". Его  любимой поговоркой была:  "Наука -- это единственная
возможность удовлетворить собственное любопытство за чужой счет". Лет  сорок
назад  под  руководством  Рамзина,  небезызвестного  лидера  Промпартин,  он
защитил кандидатскую диссертацию и с тех пор регулярно изменял своим научным
пристрастиям,  не  задерживаясь  на  одной проблеме больше  двух-трех лет. В
качестве  научного  руководителя Ильенко  подготовил восемнадцать кандидатов
наук, четверо из которых перещеголяли шефа, защитив докторские диссертации.
     Авторитет Ильенко был исключительно высок. Автор многих учебников, член
Всесоюзной аттестационной комиссии,  заслуженный деятель  науки  и  техники.
Одно  его   имя  на   титульном   листе   диссертации   гарантировало  почти
стопроцентный  успех.  Игорю  он  предложил  заняться  изучением  процессов,
протекающих при удалении из воды коррозионно-активных газов.
     С   химией  у  Игоря   были  натянутые   отношения  еще  со  школы.   В
седьмом-восьмом классе учителя менялись у них едва ли не каждую неделю.  Кто
только  не  проводил  занятия!  Начиная  с   директора  школы,  историка  по
образованию,  и кончая  физруком.  Наконец в девятом  классе  удалось  найти
недостающую единицу.  Ею  оказалась жена военнослужащего, переведенного в их
город откуда-то  с  Дальнего Востока. На первом  же уроке  она наповал убила
своих ученичков,  называя фосфор  "хвосфором" и требуя,  чтобы в тетрадях по
химии  был  обязательно начертан  эпиграф:  "Золото --  царь металлов"... Но
выбора  у него не было.  Пришлось  влезать в  химию основательно, вплоть  до
школьных учебников.
     Тема,  предложенная Ильенко, полностью отвечала представлениям  Игоря о
том, какой должна быть  кандидатская. В известном смысле это  был  "верняк".
Принцип обескислораживания  воды электронно-обменными  смолами знали еще при
царе  Горохе.   Оставалось  воплотить  идею   в  "железо".  Создать  сначала
лабораторный,  затем  промышленный  образец.  Обкатать  на  стенде. Получить
эмпирические зависимости, которые в  дальнейшем  планировалось  использовать
при разработке математической модели фильтра и реализации последней на ЭВМ.
     Откровенно  говоря,  переворота в науке  он  не совершал. Это была тема
добротной  диссертации.  Игорь  всегда  старался  критически  оценивать свои
возможности   и  отдавал   себе  отчет  в  том,  что,  прежде  всего,  он  -
"прикладник", удел  которого  довольствоваться жалкими крохами,  оброненными
учеными, занимающимися фундаментальными проблемами. А к тому же замахиваться
на Большую Науку в  институте, где нет ни соответствующей лабораторной базы,
ни  фондов, где создание  экспериментального оборудования -- "дело рук самих
утопающих",    где    диссертации   сколачивают    лишь   наиболее   упорные
кустари-одиночки, по меньшей мере, несерьезно.
     За  три года обучения в аспирантуре он полностью  завершил  работу  над
диссертацией.  Сдал  все  кандидатские  экзамены. Опубликовал шесть  научных
статей. Получил авторское свидетельство на созданную им установку.
     Все это время  он вел  аскетический образ жизни. В половине седьмого --
подъем. Полчаса  уходило на  легкую пробежку  вокруг массива. Полчаса  -- на
водные  процедуры и завтрак, час --  на дорогу в институт. Возвращался он не
раньше десяти.  (В  общежитии  у  него  была  отдельная комната.)  Ужинал. В
основном  бутерброды  и  чай.  И  до   часу   ночи   садился   за  обработку
экспериментов.  Изредка,  правда,  он   принимал  участие   в   аспирантских
сабантуйчиках, ходил о кино, несколько раз был во Дворце спорта на концертах
Чеслава  Немена, Аллы Пугачевой, английского вокального дуэта "Липс", но это
было  так нечасто, что  все  эти  случаи  он  мог  буквально  пересчитать по
пальцам.
     После успешного обсуждения на кафедре  он стал готовиться к защите. Еще
раз  отпечатал  диссертацию  (печатал он  сам, оставаясь  на  кафедре  после
работы),   подготовил   тридцать   плакатов,   иллюстрирующих    результаты,
исследований,  сам подготовил и разослал в  различные организации "болванки"
отзывов  на  диссертацию, поскольку рассчитывать  на  то,  что  какой-нибудь
незнакомый дядя, получив твой автореферат, тут же сядет и накатает рецензию,
было более чем наивно...

     В коридоре раздался настойчивый звонок: кто-то чужой. У кафедралов были
свои  ключи  от  входной  двери.  Чтобы  каждый  раз  не  бегать  через  всю
лабораторию,   кафедральные   умельцы   приделали  к  ней   электромагнитное
запирающее устройство. Игорь нажал на кнопку: застрекотал замок, послышались
торопливые шаги...
     Это был один из аспирантов Корнакова.
     Извини, ключи дома оставил, -- бросил он на ходу.

     Ильенко умер весенним днем, сидя на скамейке в перерыве между лекциями.
За двенадцать дней до защиты.
     Это был удар.
     Защиту на время отложили. Формально Игорь  мог  выходить на  защиту без
научного руководителя, но таких  прецедентов  в практике  совета не  было, и
чтобы  не  привлекать  к работе  ненужного  внимания  ВАК, ему  посоветовали
обзавестись вторым шефом.
     После  смерти   Ильенко  кафедру  возглавил   профессор  Корнаков.   Он
согласился выступить в роли второго научного руководителя, однако указал  на
ряд  моментов,  которые,  по  его  мнению,  нуждались в  доработке.  И  хотя
замечания  Корнакова  показались  Игорю малосущественными (диссертацию можно
вылизывать до бесконечности), он согласился на их устранение.
     На  это ушло полгода. В третий раз перепечатав работу,  Игорь обвел имя
Ильенко на титульном листе траурной рамкой и, получив  окончательное "добро"
Корнакова,  стал  готовить  новый вариант автореферата. В декабре, в  период
великих пертурбаций  в ВАК,  в  институте  неожиданно  закрыли  совет. Опять
защита   откладывалась  на  неопределенный  срок.  В  принципе   можно  было
попытаться  пробиться  в  чужой  совет,  но  это  было  слишком  рискованно:
"прокатить" могли за милую душу.
     Совет возобновил свою деятельность почти через два года. Примерно в это
же время был обнародован бюллетень ВАК с новыми требованиями, предъявляемыми
к диссертациям. От соискателей ученой степени в области технических наук ВАК
требовал   акт  о  внедрении  результатов  исследований  в   производство  с
подтвержденным экономическим эффектом.
     Расчет экономэффекта  был самым  узким  местом  в  его работе. То,  что
концентрация  кислорода в питательной  воде  парогенератора,  на  выходе  из
фильтра, снижается в несколько  раз, сомнений  не вызывало. То, что при этом
уменьшается коррозия теплообменных  поверхностей, было очевидно. Но вместе с
тем ответить на вопрос -- какой при  этом ожидается экономический эффект? --
не  представлялось  возможным.  Слишком  много  других  факторов  влияли  на
эксплуатационную надежность парогенератора.
     Игорь уже видел сам, что оказался в тупике.

     В комнату заглянул аспирант Корнакова:
     -- Старик, у тебя миллиметровки не найдется?
     Игорь полез в стол... Логарифмическая миллиметровка была дефицитом. Лет
десять назад  в Москве,  в  магазине  канцтоваров  на  улице  Горького,  ему
посчастливилось  приобрести  сотню  листиков.  Половину  он  раздал,   часть
использовал  по назначению,  но  десятка два должно было  остаться...  Игорь
раскрыл очередную папку: "Ага, вот она!.."
     -- Мне пару листиков...
     --  Забирай всю,  -- великодушно разрешил  Игорь.--  Мне  она больше не
понадобится.
     И уже сказав это, пожалел о последней фразе.

     Из  "пике" его  вывел  тот же Корнаков. Он предложил ему заняться новой
проблемой -- изучением теплообмена в адиабатных испарителях.
     В  институте работы  по  теплообмену были  притчей  во языцех. Злословы
нарекли теплообмен "теплообманом". Виной была схема изучения нестационарного
теплопереноса:   создание   экспериментальной   установки   --   определение
зависимости между входными и выходными параметрами  (на этом этапе установка
выступала  в роли "черного ящика") и --  в заключение: вывод  критериального
уравнения,  описывающего  теплопередачу  в  изучаемом  аппарате.  Действовал
принцип: что получили -- то и хотели. Понятно, что такая  постановка вопроса
не  могла  прийтись  по душе  старой профессуре, взращенной  на классической
формуле:   эксперимент--  теория  --  практика.  Каждый   раз  на  ежегодной
институтской   конференции   после   первого  же  выступления,  посвященного
экспериментальному  изучению  теплообмена,  бессменный  председатель  секции
профессор  Лях сдирал с  носа  очки  и,  словно ища поддержки  у  аудитории,
искренне недоумевая, разводил руками:
     -- Простите, но где же здесь Наука?
     Попахать,  конечно,  пришлось  здорово. Порой  по  шестнадцать часов  в
сутки.  Но зато  за  два  года  он полностью выполнил запланированный  объем
исследований и получил наконец вожделенный акт о внедрении.
     Путь к финишу был свободен.
     В тот день  Игорь  приехал  в институт позже обычного. В лаборатории он
узнал, что его с утра разыскивает шеф. По выражению лица Корнакова он понял,
что случилось что-то непредвиденное.  Корнаков  протянул  ему присланный  на
рецензирование  автореферат  диссертации.  Игорь   взял   автореферат...  На
титульном  листе,  под  чужим   именем,  стояло  название  его  диссертации:
"Исследование и разработка методов интенсификации теплообмена  в  адиабатных
опреснителях".   Слово   в   слово.   Работа  представлялась   к  защите   в
Дальневосточном политехническом институте.
     Такие прецеденты случались  нечасто. По крайней мере, ему  был известен
лишь один  случай, когда защита одного соискателя  делала невозможной защиту
другого.
     Прошло еще  несколько лет.  Игорь по-прежнему  работал младшим  научным
сотрудником и, как говорилось  в ежегодных  отчетах, "заканчивал  работу над
диссертацией". На самом же деле все обстояло иначе, Последнее время  он стал
быстро уставать.  От  былой  работоспособности  не  осталось и следа. Теперь
после трех-четырех часов  работы у  него возникали боли  в затылке, и больше
ничем  серьезным  в  этот день  он  уже  заниматься  не мог. Появилась ранее
несвойственная  ему апатия.  Случалось, месяцами не  подходил  к  установке.
Корнаков,  одно время настойчиво  теребивший его  и  требовавший интенсивной
работы,  видимо, махнул  на  него рукой. Проректор по  науке,  ранее  всегда
интересовавшийся успехами, теперь при встречах лишь сдержанно кивал.  Были и
другие признаки, по которым он мог судить, что его стали считать в институте
бесперспективным.
     Среди его сокурсников появились первые кандидаты наук. Некоторые из них
были уже доцентами (помните: "А я все младший техник-лейтенант"?) Встречаясь
с  ними в  коридорах  института,  он ограничивался расхожими  приветствиями,
стараясь  избегать  расспросов  о  диссертации.  В  их  глазах  он наверняка
выглядел хрестоматийным неудачником.
     Иногда, правда, видя, какое самодовольное дубье  защищает  диссертации,
он с головой погружался в работу, но больше чем на неделю запала не хватало.

     Игорь взглянул на часы. Четверть одиннадцатого. Пора! Он поднялся из-за
стола, заправил в брюки выбившуюся  сорочку и уже направился к двери, но тут
вспомнил, что не посмотрел, какой у него сегодня день.
     Синусоида  интеллектуального   цикла   описывала   симметричную   дугу,
чуть-чуть  смещенную влево.  Физическая активность  шла на  убыль, однако до
критического  дня  было еще  далеко. И только кривая  эмоций  пересекла  ось
абсцисс в  искомой точке. "Эмоции сегодня роли не играют",  -- успокоил себя
он.
     Улица ослепила ярким светом. Ответив на чье-то  приветствие, он перешел
через дорогу и направился в сторону технологического института.

     Однажды он стоял в очереди за зарплатой. Очередь была длинная, заняться
было  нечем  и,  чтобы  хоть  как-то  убить  время,  стал  прикидывать,  как
действовал  бы  на месте  преступника,  который  задался целью  похитить все
деньги, лежавшие в кассе.
     Взламывание  сейфа  сразу  отпадало.  Во-первых,  без  автогена  тут не
обойтись,  а во-вторых,  в  связи  с тем,  что деньги  кассир  в  дни выдачи
зарплаты получала ежедневно, на ночь в сейфе оставались лишь жалкие крохи.
     Пожалуй,  наиболее  приемлемым  вариантом  было  все  же  нападение  на
кассира. Причем прежде  всего следовало решить вопрос не "Как это сделать?",
а  "Где?".  Выхватить из рук  женщины портфель с  деньгами  даже маломощному
мужчине  труда  не  составит.  Главное  --  внезапность,  стремительность  и
детально  продуманные пути к отступлению. Сложнее  выбрать место, где  можно
было бы успешно реализовать свой замысел.
     О нападении в районе банка не могло быть и речи. Сейчас даже школьникам
известно  о  нарядах  милиции  у  входа  в  подобные  учреждения.  Оставался
институт.
     В институт кассир приезжала из банка на автомобиле.  (Он останавливался
у самого  входа.) Войдя в многолюдный -- даже  в часы занятий  -- вестибюль,
она поворачивала  направо  и, пройдя  по коридору метров двадцать, входила в
бухгалтерию, из которой в кассу вела дверь-решетка... Нет, на такую авантюру
мог  решиться только  сумасшедший. Вот  если  бы касса  находилась  в  более
укромном  месте...  И тут он вспомнил, что в технологическом институте,  где
работал его приятель, касса как раз находится в таком закутке.
     Вначале это напоминало забавную  игру. Деньги  кассир получала в  банке
шесть раз в месяц: три раза в дни выдачи зарплаты и  три  --  в  дни аванса.
Мелкие  суммы,  которые она брала  на  текущие  расходы, в  расчет  не  шли.
Кассиршу он видел вблизи только один раз. (Это тоже входило в условия игры.)
Это  была немолодая женщина  с  устало-равнодушным взглядом, лицо которой он
лишь на мгновение увидел  в  амбразурке кассы. Из банка она возвращалась  на
черной "Волге". Сопровождающих, кроме водителя, с ней никогда не было,  да и
тот оставался всегда  в автомобиле. Деньги-- видимо, для  отвода глаз -- она
носила в  хозяйственной сумке.  По его  подсчетам,  там  каждый раз было  не
меньше  двадцати тысяч. Игорь пытался  установить точное  время  возвращения
кассира  из  банка, но тут начиналась свистопляска: диапазон составлял около
двух часов, с одиннадцати до часу дня.
     Касса находилась на втором  этаже правого крыла института. В корпусе --
сталинской  постройки --  было три лестницы: главная и служебные. Студенты и
сотрудники  института в основном пользовались  главной  и  левой  служебной,
поскольку  второй   этаж  левого   крыла  был  связан   переходом   с  новым
восьмиэтажным корпусом.  Войдя в старый корпус, кассир сворачивала вправо и,
миновав  длинный полутемный  коридор,  поднималась  по служебной лестнице на
второй этаж.
     Лестница, точнее лестничная  площадка  между первым  и  вторым этажами,
была наиболее подходящим местом для  встречи с ней. Несмотря на то, что вход
в  кассу  находился  в  закоулке,  закуток  этот  хорошо  просматривался  из
коридора. Причем средний интервал между очередными перемещениями сотрудников
института  мимо  кассы составлял  две минуты, в то  время  как по  служебной
лестнице поднимались и спускались не чаще, чем через семь минут.

     Автомобиля ректора у главного корпуса видно не было. Чтобы  не мозолить
глаза,  Игорь перешел на противоположную сторону  улицы, где была трамвайная
остановка: отсюда хорошо просматривались все подъезды к институту.
     Рядом с ним на трамвайной остановке стояло несколько юношей, по виду --
студенты,   две  девушки,  женщина  с  пузатой  авоськой   и   двухметровый,
иссиня-черный негр  в  цветастой  рубахе,  завязанной  на  животе  узлом,  и
шлепанцах на босу ногу. Во время учебного года  на остановке, да и  в районе
института, более  многолюдно, но сейчас, в сентябре, многие студенты  еще на
каникулах, а те, у кого должны начаться занятия, наверняка в колхозе.
     В  окошке  гастронома  продавали  газированную воду.  Очереди не  было.
Положив  в  карман мокрые медяки,  Игорь  взял  стакан с  водой...  и в  это
мгновение увидел черную "Волгу", подкатившую к главному корпусу.
     В вестибюле он был через минуту. Он уже видел кассиршу, выбиравшуюся из
автомобиля.  Сейчас  их  разделял  только  скверик,  разбитый  перед  старым
корпусом.
     Через несколько секунд он был па втором этаже. Миновав пустынный гулкий
коридор, взбежал на второй этаж.  Дальнейшие свои действия он мог произвести
даже с закрытыми глазами. Как  только она достигнет площадки  между этажами,
он быстро спустится пролетом ниже, затем -- буквально по ходу -- резкий удар
в челюсть (маловероятно, что за это мгновение ей удастся запомнить  его лицо
и потом, с достаточной точностью, воспроизвести на экране фоторобота), затем
еще один  пролет вниз --  поворот направо -- налево -- лестница черного хода
-- лабораторный корпус, гаражи-- и через две минуты он  уже на троллейбусной
остановке.
     Чтобы погасить волнение, он медленно -- до счета "восемь" --  вздохнул,
задержал дыхание и так же медленно выпустил воздух из легких...
     Сегодня этот испытанный прием не действовал.
     Однако ей пора бы уже и показаться. Игорь не выдержал и спустился тремя
ступеньками  ниже.  Прислушался...  Шагов слышно  не было.  Тогда  он  более
решительно  спустился  на  площадку...  Коридор  был  пуст.  Да  что  такое!
Ошибиться  он  не  мог,  он  своими  глазами видел,  как  она  выбиралась из
автомобиля, а потом входила в сквер. Может, она  уже в кассе? Он взбежал  на
второй  этаж, несколько раз изменив направление движения, оказался  у кассы.
Дверь была заперта. Он дернул еще раз. Да нет! Это совершенно  исключено! Он
бросился по коридору назад -- к лестнице. И тут... столкнулся с ней.
     От неожиданности он так растерялся, что сделал по инерции еще несколько
шагов вперед...

     Проснулся  он в  начале  одиннадцатого.  Через  дверные щели  в комнату
просачивались полосы желтоватого света. Из коридора доносилось шарканье ног,
хлопанье  кухонной   двери.  Он  проспал  почти  десять   часов.  К  чувству
удовлетворенности  подмешивался привкус досады. Он не мог простить себе, что
растерялся тогда и заметался, как мальчишка.
     Он еще немного  полежал в  темноте. Затем поднялся. Включил  настольную
лампу. Достал из  верхнего отделения рундука брезентовый мешок  с застежкой,
как у саквояжа, и  черными печатными буквами "Госбанк СССР". Денег оказалось
больше,  чем  он  предполагал.  Двадцать  восемь  тысяч шестьсот.  Не считая
тяжеленьких колбасок завернутых в бумагу  монет. Вывалив содержимое мешка на
диван,  Игорь  еще   раз  пересчитал   пачки   ассигнаций  и  только  сейчас
почувствовал, как он голоден.
     На панели холодильника стояла початая бутылка сухого вина. Игорь открыл
банку фасоли  в томатном соусе (чтобы не встречаться  с  соседями по секции,
фасоль решил  не разогревать), порезал  хлеб. "За успех нашего  безнадежного
предприятия!" -- вспомнился забытый студенческий  тост. Игорь поднял чашку с
вином и,  встретившись со  своим отражением в  зеркале,  кивнул самому себе:
"Прозит!"

     В  Симферополь  он  прилетел  в  девять  утра.  Здесь  же  в  аэропорту
договорился с таксистом,  который согласился  отвезти его  в  Ялту.  Дорогой
больше  молчали.  Несколько лет назад  он был на семинаре  в  Севастополе. В
последний день  оргкомитет  семинара приятно  удивил  участников,  предложив
вместо  запланированной  скукотищи  автобусную  экскурсию по  южному  берегу
Крыма. Потом он часто вспоминал эту  поездку  и дал себе слово  сразу  после
защиты прикатить на месячишко в Ялту.
     Прошло несколько дней.  Просыпался  он  в начале  десятого (ему удалось
получить номер с видом на море, разумеется, не без помощи пятидесятирублевой
ассигнации,  которую  он  "забыл"  в  паспорте,  вручая  его администраторше
гостиницы). До десяти валялся в постели, наслаждаясь ярким солнцем, полоской
голубого  неба,  свежестью   постельного  белья  и  перспективой  полнейшего
безделья  на  весь  день. Потом он  поднимался,  принимал душ. Долго брился.
Побродив  по  городу  (дальше  набережной и прилегавших к  ней  улиц  он  не
забирался), заходил  в бар. Брал триста шампанского, плитку шоколада.  Затем
возвращался  в  гостиницу.  Обедал.  Два-три часа отдыхал  в постели.  Опять
променад по набережной. И до часу ночи сидел в ресторане.
     С Ольгой он познакомился  в баре.  После  первых  традиционных вопросов
выяснилось, что она  --  москвичка, в Ялте -- на  гастролях,  поет в варьете
"Ницца".  Это  была   хорошенькая  брюнеточка  с  очаровательной  улыбкой  и
чувственными   припухлыми  губами   профессиональной  полудевственницы,   на
пятнадцать лет моложе его.
     Вечером с охапкой цветов он появился у входа в "Ниццу". Оставив цветы у
швейцара, прошел в зал. За его столиком сидели две девицы. Одна из  них была
очень  даже  ничего.  "Вот  уж  действительно:  то  пусто  --  то  густо",--
усмехнулся  он.  Ольги пока видно не было. На сцене под  звуки "Чунга-Чанга"
кривлялись вымазанные жженой пробкой полуголые участницы ансамбля...
     Потом  глубокой  ночью,  возвращаясь с  Ольгой из ресторана  на  такси,
которое  карабкалось  по крутой  извилистой  улице,  устало развалившись  на
заднем сиденье, он  все  еще  не  мог отвязаться от прилипчивого  мотивчика,
засевшего  в  голову  еще  в варьете:  "Жел-то-гла-за-я  ночь,  ты  ца-ри-ца
люб-ви..."
     Ольга  снимала  крошечную комнатенку  в "частном  секторе"  на  пару  с
подружкой. Соседка уже спала. Кроме двух  никелированных кроватей,  стоявших
вдоль стен  буквой "г", в  комнате были  еще стол, шифоньер, два  стула.  Не
зажигая света, они стали раздеваться. Игорь  опустился на свободную кровать:
панцирная  сетка  прогнулась почти до самого пола. Ольга  разделась и  легла
рядом...
     Заснуть  ему  так  и  не  удалось.  Кровать была слишком  узкой,  сетка
провисала, вдобавок  у  Ольги  была оригинальная манера -- располагаться  на
постели  по  диагонали. Под утро эти мучения ему порядком осточертели, и он,
разбитый, невыспавшийся, решил идти в гостиницу -- досыпать.
     Открыв  забухшую дверь,  он спустился  в  сад. Светало. На  поверхности
прозрачной  воды в умывальнике плавали пожухлые листья. Ледяная вода приятно
освежила.  Продолжая  вытирать  лицо  носовым платком, он отворил  скрипучую
железную калитку и стал спускаться по мощеной извилистой  улице -- туда, где
в просветах между деревьями серебрилось море.
     Он  любил  выходить из  дома  в  эти часы. С  ними  были связаны лучшие
воспоминания его жизни -- когда он, ученик начальных классов, приезжал летом
к бабушке в Новочеркасск.
     В Новочеркасск поезд прибывал рано утром. Бабушка жила  на  захолустной
улице недалеко от железнодорожной  станции  со смешным названием  Цикуновка.
Бабушку  дома они обычно  не заставали. Предупрежденная  об  их приезде, она
уходила на рынок за свежей клубникой. Сложив ставни, мать впускала в комнату
сноп света, в котором вальсировали пылинки, принималась разбирать содержимое
чемоданов, а он отправлялся наносить визиты "друзьям детства".
     Первым делом  он шел к  Родионовым. Сразу у  калитки его встречала тетя
Тося -- школьная  подруга  матери,  с молодыми  смеющимися глазами.  Она шла
будить Игоря-большого и Вадика,  спавших на веранде. Сорвав несколько желтых
алычинок, Игорь  опускался  на  скамейку.  До сих пор осталось  в  памяти то
незабываемое  ощущение,  которое  он  испытывал, когда,  запрокинув  голову,
блаженно щурился от яркого солнца,  чувствуя  приятное тепло, перетекавшее к
его затылку  от деревянного,  выбеленного  временем штакетника.  Впереди был
длинный-предлинный день, целое лето, вся жизнь...
     Бабушка умерла, когда он учился в десятом классе. С тех пор он не был в
Новочеркасске ни разу. Два года назад он был на  конференции в Ростове  (это
час езды до Новочеркасска на электричке),  все собирался съездить, проведать
старых друзей, откладывал со дня на день, да так и не съездил.

     Его  задержали  в холле  гостиницы, когда  он, отдохнувший,  вальяжный,
направлялся вечером к Ольге в варьете. В Одессу самолет прилетел рано утром.
У трапа  их уже ждали. В тюрьму его везли по маршруту  сто двадцать девятого
автобуса. Ехали по знакомым улицам. Вот пересекли линию десятого трамвая, на
котором  он  часто  возвращался  из  института  в  общежитие.  Вывернув   на
Черноморскую дорогу,  микроавтобус остановился  в тени,  у  ворот тюрьмы. За
окном,  по  солнечной  стороне  улицы,  с  веселым  громыханьем  проносились
трамваи,  мелькали  автомобили.   Начинался  новый  день.  Ему  еще   только
предстояло узнать,  что  женщина в тот  же  день скончалась  в  больнице  от
кровоизлияния  в  мозг.   "Жаль   все-таки,  что   я   не  съездил  тогда  в
Новочеркасск", -- подумал он.

1990




Александр Исаев

ИГРА В СНЕЖКИ

Маленький роман




Эпиграф

«Человек должен жить свободно и одиноко».
(Не помню, кто)


1.

1990. Москва.
      


Появляется Игорь – герой пьесы.
ИГОРЬ. Свершилось! Выборы директора института Президиум Академии Наук назначил на конец марта. Об этом сообщала «молния», вывешенная на Доске объявлений сразу у входа. Нет, что ни говорите, а Перестройка – это поступок! Партия – в русском сарафане до пят выходит на авансцену битком набитого Дворца съездов и, обведя всех присутствующих мудрым, всепонимающим взглядом, торжественно сообщает:
- Я обоср...ась!
Согласитесь, на такое решится не каждый.
Впрочем, партия – это слишком глобально. Точнее будет так.
Зеленая лужайка. В плетеном кресле развалился гладкий колхозный свин. (Колхоз, разумеется, образцово-показательный.) На нем голубенькая безрукавочка и такие же голубенькие шортики. Свина зовут «Генсек». У «Генсека» сегодня чудесное настроение. Перед ним кипа свежих газет, и все газеты мира твердят только одно: «Генсек! Генсек! Генсек!..»
Жена «Генсека» подает «Генсеку» кофе со сливками. На ней розовый халатик и такие же розовые трусики. «Ведь как здорово (едва не плачет от умиления «Генсек»). Розовый халатик и такие же розовые трусики. Тон в тон!»
«Генсеку» хочется плакать и смеяться. Смеяться и плакать! Не в силах обуздать свои эмоции он выпрыгивает из кресла и пускается в пляс.
«Я – самый умный в мире свин! Траля-ля-ля-ля-ля! Я самый хитрый в мире свин! Траля-ля-ля-ля-ля!..»
Вокруг лужайки стоят железные клетки. Бок в бок. Там – за толстыми прутьями – томятся хмурые голодные волки.
Пританцовывая на одной ноге, «Генсек» устремляется к одной из клеток.
«Я самый смелый в мире свин! Траля-ля-ля-ля-ля!» – беспечно выстреливая щеколдами, распевает он.

Вместе со мной в лифте поднимаются два «старпера». Текст «молнии» мы поглощали почти синхронно. Судя по их снисходительным улыбкам, у них другая версия столь быстрого «одемокрачивания» общества. Поскольку истинными «отцами Перестройки» они считают... себя.
Да-да, не смейтесь! Это они – тихим посапыванием в курилках, полуночными бдениями на аспирантских кухнях, держанием фиг в кармане на открытых партсобраниях – готовили атмосферу «просвещенного либерализма», очутившись в которой, партноменклатура просто была обречена на то, чтобы повалиться на спину и, пуская кровавые пузыри от удушья, выдавить из себя сакраментальное:
«Сдаюсь!»
Что и говорить: жизнь прожита не зря! И если бы было такое звание «Почетный Гандист России» (от слова «Ганди»), то в списке заслуживших его их имена были бы не последними.
Я мог бы очень легко разрушить эту иллюзию не напрасно прожитой жизни. Для этого мне бы потребовался лишь один иронично-презрительный взгляд. «Бандерлоги!» – читалось бы в этом взгляде. Туда же, «Отцы Перестройки»!
Однако «бандерлогам» повезло. Пять лет назад судьба занесла меня на киностудию имени Горького в качестве автора сценария. Одно из самых значительных приобретений этого периода – совет, который мне дал главный редактор: «Совсем не обязательно говорить дураку, что он – дурак».
Именно поэтому я отвечаю «старперам» тихой улыбкой. «Чу-у-у! Идет эстафета поколений. Старшее поколение «шестидесятников» передает эстафетную палочку среднему поколению. «Старые и молодые дубы шелестят кронами, словно переговариваются между собой».
Лифт останавливается. Как это символично! Мне покидать его, а им следовать по маршруту дальше. Я обращаю к «старперам» полный невысказанной благодарности взгляд и выхожу из лифта.

…В отделе меня ждет неприятная новость. УБОН (Управление бытового обслуживания населения) отказался принять у нас отчет по хоздоговорной теме. «Разработка рекомендаций по переводу структурных подразделений УБОНа на внутрипроизводственный хозрасчет». Над ней мой отдел корпел весь минувший год. К увесистому экземпляру отчета приложены несколько страниц машинописного текста с замечаниями. В конце стоит подпись заместителя начальника УБОНа (ну, и аббревиатура!) по экономике: «Назарова».
«УБОН, УБОН...» – машинально повторяю я. Что-то знакомое! И тут в памяти всплывает забытое хулиганское: «Триппер, шанкер и (б)УБОН собрались в один вагон, И поехали в ТифлИс Посмотреть на сифилИс».
Я опускаюсь за стол и делаю попытку вникнуть в содержание претензий.
В принципе, сам факт наличия таких замечаний – явление обычное. Редкая тема сдается без замечаний. Однако в нашем случае есть один нюанс. Дело в том, что все это время мы ТЕСНО сотрудничали с планово-экономическим отделом УБОНа. Сколько всего было выпито, ну, и все такое, тема отдельного производственно-эротического романа. И вот, когда все упреки выслушаны, когда на горизонте маячит перспектива отнюдь не символической премии, появляется какой-то «хрен с бугра» (не знаю, как будет «хрен» женского рода), какая-то «Назарова», и начинает выпендриваться.
Есть такой анекдот. «Третьим будешь? – Нет. – Третьим будешь? – Нет. – Третьим будешь? – Ладно, черт с вами, буду! (Выпили. Закусили.) Ну, я пошел. – Стой! Куда? А поговорить?»
В нашей ситуации концовочка другая: «Стой! Куда? А повые... ся?»
В дверях, не решаясь войти в мой кабинет, застыла Галина Ивановна, наша «сестра-хозяйка», неутомимая хлопотунья, совмещающая функции секретаря-машинистки и моего адъютанта по особо важным поручениям. На ее долю выпала незавидная участь –принести в отдел весть о поражении в битве при УБОНе. И хотя ее участие в пьесе сведено к двум-трем репликам (дальше приемной Назаровой ее наверняка не пустили), она ощущает себя полководцем, бездарно продувшим изначально выигрышное сражение.
- Игорь Александрович, может вам самому позвонить этой Назаровой? – предлагает Галина Ивановна.
Дельный совет! Я приподнимаю листок перекидного календаря и делаю себе пометку на завтра. «Позвонить УБОН. Назаровой».
И уже почти скрывшись за дверью, Галина Ивановна как бы спохватывается:
- Да, вам еще Вика звонила!
Стоп! А вот это уже что-то новое. Вика Свирская – жена заместителя директора по научной работе. (Он сейчас исполняет обязанности директора института.) Кроме этого она – инженер отдела информации. В самом факте ее звонка нет ничего особенного. Вопрос, КАК его преподносит Галина Ивановна! Во-первых, это ужасное «как бы спохватывание». В любом деревенском драмкружке такое «как бы спохватывание» сыграют профессиональней. Затем, преподнося свое фирменное «как бы спохватывание» и следующую за ним реплику, Галина Ивановна задерживает на мне взгляд. Недолго. Буквально на долю секунды. Однако и этого достаточно, чтобы оценить, как я буду реагировать. Ожидаемая реакция, вероятно, следующая.
ГАЛИНА ИВАНОВНА (как бы спохватываясь). Да, вам еще Вика звонила!
Я (встрепенувшись, воровато отвожу глаза). Как вы догадались?
ГАЛИНА ИВАНОВНА (покачивая головой). Бабье сердце не обманешь. Баба она нутром видит.
Я (заламываю руки). Что мне делать, Галина Ивановна? Подскажите!
ГАЛИНА ИВАНОВНА (вздыхая). У нее семья...
«Дочка, муж... (опять-таки, замдиректора)».
Я (перехожу в контрнаступление): «А если это любовь?»
Лицо Галины Ивановны бронзовеет. Она поднимает голову и смотрит как бы поверх меня. Сейчас тут нет ни начальника, ни подчиненной. Есть только похотливый нашкодивший кот (то бишь я) и мудрая праведница (то бишь Галина Ивановна).
Но это еще не все. Во взгляде Галины Ивановны ясно читается второй план. Это почти шантаж! «Я гарантирую вам молчание, однако за это вы посвящаете меня в свою ТАЙНУ».
Итак, идет обряд посвящения.
Галина Ивановна присягает мне на верность. Она опускается на одно колено и целует угол моего знамени, в центре которого тускнеет девиз: «Пей все, что горит! Е... все, что шевелится!»
С этой минуты она – «Посвященная В Мою Тайну». Теперь мы с ней – ЗАЕДИНЦЫ. Титул «Посвященной В Мою Тайну» почетен, но ко многому обязывает. Одна из обязанностей – вести учет тех, кого я перетрахал за минувшую неделю, и тех, кого мне перетрахать еще только предстоит.

... Заполночь. В комнате двое. Я и Галина Ивановна. Я сижу на полу в позе борца сумо. Галина Ивановна корпит над раскрытым гроссбухом.
- Иванова! (вспоминаю я).
- Есть,- говорит Галина Ивановна и ставит в гросбухе «галочку».
- Сидорова!
- Есть!
- Штеренбоген!
- Есть!
- Манукян!
(Пауза.)
- Манукян! (повторяю я).
- Есть!
- Манукян женского рода? (уточняю я).
- Женского, женского, - успокаивает Галина Ивановна.
(Глаза мои воспалены, веки наливаются свинцом...)
- Шли бы вы спать, - советует Галина Ивановна. - У вас завтра будет трудный день...
- А вы?
- А я еще немного поработаю.
Я поднимаюсь и, сделав несколько шагов, замертво валюсь на солдатскую койку. Галина Ивановна со вздохом переворачивает страницу. Слышно, как скрипит перо...
С момента «Посвящения» забот у Галины Ивановны прибавилось, а вот зарплата осталась прежней. Но она не ропщет. «Посвящение В Мою Тайну» позволило ей, еще недавно «сестре-хозяйке», оказаться со мной на одной ступени. (Есть такая «Лестница»!) А может быть, и выше.
Однако, в отличие от «старперов», Галине Ивановне не повезло. Дело в том, что в школе я посещал театральную студию. До сих пор помню свою первую роль в спектакле «Пионерский патруль», где я играл малолетнего хулигана. По ходу пьесы я доставал из кармана перочинный нож и произносил свою знаменитую фразу: «Сейчас – «раз»! И нет «Пончика»». Успех был потрясающий!
Именно поэтому на реплику Галины Ивановны («Да, вам еще Вика звонила!») я отвечаю коротким невозмутимым кивком. Вы видели, как реагирует пластмассовый пупсик на сообщение о том, что ему звонил другой пластмассовый пупсик, только в юбочке? Значит, вы знаете о чем речь.
Потеряв равновесие, Галина Ивановна кубарем скатывается с ТОЙ САМОЙ «Лестницы» и оказывается в сыром чулане, все стены которого исцарапаны словами: «Каждый сверчок должен знать свой шесток».
- Игорь Александрович, может кофе? - пытается «сохранить лицо» Галина Ивановна.
- Спасибо, - отказываюсь я.
Полностью деморализованная, Галина Ивановна неслышно притворяет за собой дверь.
«Нет, все-таки я – свинья! От кофе можно было не отказываться».

… Я и Виктория стоим в коридоре у окна.
Я, скрестив на груди руки (а-ля Пукирев с картины «Неравный брак»), Виктория, присев на подоконник. Виктория курит. Она слегка отрешена и пребывает как бы в своем измерении. Композиция более чем красноречива. Светская львица и ее тайный воздыхатель. Хоть и не титулярный советник, но тоже без шансов на успех.
В отличие от других пар, связанных ПРОСТО приятельскими отношениями (о которых, к слову сказать, знает весь институт), свои ЧИСТО приятельские отношения мы не скрываем и демонстрируем их с завидной регулярностью. При этом наши «постоялки» (уф-ф-ф, что-то скабрезное вышло), насколько мне известно, у сослуживцев пересудов не вызывают. (Вот почему меня так заинтриговала попытка Галины Ивановны «прозондировать почву»). Чем это достигается? Прежде всего– позой! «Жест и поза – основа актерского ремесла». Как это у Юрия Никулина? «Важно в какой позе это говорилось».
- Вольдемар звонил? – интересуюсь я (Вольдемаром, нет, серьезно, без шуток, зовут мужа Виктории).
- Звонил.
- Будет баллотироваться?
- Наверное, - не выходя из образа, отвечает Виктория.
Планами Вольдемара я интересуюсь на правах старого знакомца. Несколько лет назад мы работали в одном отделе. Я – в качестве старшего научного сотрудника, он – младшего.
К слову сказать, судьба долго пинала Вольдемара. Кандидатскую он защитил только три года назад. Представьте Вольдемара (с его амбициями) в роли МЛАДШЕГО научного сотрудника! Правда, надо отдать ему должное, Вольдемар с честью перенес этот период. Даже в самые критические моменты (однажды он пришел на субботник в брюках, которые не доходили ему до щиколоток сантиметров на двадцать) он не утратил надменной СТАТУАРНОСТИ. Наверное, поэтому, когда ему вдруг поперло, когда в течение только трех лет он защитил кандидатскую, затем стал старшим научным сотрудником, и наконец, заместителем директора по научной работе, все отнеслись к этому, как к счастливому финалу сказки о хорошем мальчике, которому судьба помяла-помяла бока, а потом взяла и отпустила. Вот уже несколько недель Вольдемар сидит во Владивостоке. Переводит на внутрипроизводственный хозрасчет структурные подразделения Дальрыбы. Думаю, выборы директора института назначены не без его участия.
Виктория гасит сигарету:
- До вечера.
«До вечера», - говорю я (и мысленно добавляю: «госпожа директриса»). Впрочем, чему я радуюсь? «Если с тобой спит жена льва, это еще не значит, что ты – лев».

В два часа у меня встреча с редактором на киностудии Горького. Я оповещаю об этом Галину Ивановну и выхожу из кабинета.
…На выходе из метро с лотка торгуют гороскопами. Я беру свой гороскоп и раскрываю на первой странице.
«Змея-Близнецы». Очень быстрая, подвижная Змея, она не очень крупная, и потому ее поведение нехарактерно для большинства Змей... Личность Близнецов-Змеи полна загадочного мистического очарования. У нее достаточно уравновешенные и продуманные поступки... Такой человек никогда не раскрывает своих целей, но достигает их неожиданно быстро и верно... Для него особое значение играет цифра «3»… Похоже! Я покупаю гороскоп и иду на студию.
В кабинете редактора, помимо его хозяйки, сидит «главред». «Главред» патронирует меня. Пять лет назад, когда я принес на киностудию свой первый сценарий (разумеется, скандальный), он первым прочитал его и рекомендовал для экранизации.
- Старик, я слышал, у вас будут выбирать директора, - улыбается «главред». - Рискнуть не хочешь?
Вот чего не хочу, того не хочу! Во-первых, я – марксист (в том смысле, что больше всего ценю свободное время). Во-вторых, я – гедонист! А в-третьих, у меня, как мне кажется, есть чувство юмора. Возглавлять институт экономики в стране, где полноценной экономики нет как таковой, – это, на мой взгляд, патология. Однако «главреда» в свои «размышлизмы» я не пускаю. «Директор – это завхоз со степенью», - шучу я.
«Главред» уходит. Редактор (ее зовут Инна Акимовна) протягивает новую версию моего сценария и включает электрический чайник. Она не знает, что является автором одного из моих любимых афоризмов: «Русская литература – девушка серьезная. Ее нахрапом не возьмешь».
- Чай будете? - улыбается Инна Акимовна.
- Спасибо (я уже в тексте.)
- «Спасибо, «да», или спасибо, «нет»?
- Спасибо, «да».
Знакомство с текстом окончено.
- По-моему, съедобно, - констатирую я.
- Главное, что автору нравится, - язвит Инна Акимовна.

Виктория приходит уже в сумерках. Я помогаю ей раздеться (у жены директора шубейка могла быть и круче), достаю из рундука ее тапки... В комнате Викторию ждет накрытый столик на колесах. Три анемичные гвоздички – дань чувствительной натуре Виктории. Виктория берет с полки книгу Марины Влади «Владимир, или Прерванный Полет» и садится на диван.
Я открываю шампанское (разумеется, без выстрела); наполняю бокалы... И как бы спохватившись (что там у нас по программе?), при помощи пульта включаю «видик». Во весь экран появляется... не буду говорить что. «Пардон!»
- «Брют»? – спрашивает Виктория.
- Разумеется! – отвечаю я.
Раздается щелчок. Это кассета перемоталась до конца и сейчас пускается в новый путь в режиме «play». На этом под официальной частью можно подводить черту. Более благодарного зрителя «порнухи», чем Виктория, найти трудно. Я допиваю шампанское и какое-то время смотрю в окно. Там, ей богу, интересней! В освещенных окнах соседней девятиэтажки видны фигурки людей... К тому же содержание фильма я могу воспроизвести по кадрам, не говоря уже о диалогах, состоящих из двух реплик: «Fuck me!» и «Oh-h-h!» Так и есть. С экрана доносится: «Fuck me!» и «Oh-h-h!».
Я наклоняюсь к Виктории и прикасаюсь губами к ее щеке... Виктория настолько погружена в происходящее на экране, что даже не замечает этого. Мне не остается ничего другого как действовать более активно...
Года два назад в институт завезли импортный ширпотреб. Дефицит распределяли в лучших традициях военного коммунизма. Причем, в два этапа. Сначала жеребьевку проводили между отделами, а затем – внутри каждого отдела. Среди женской половины института особой популярностью пользовались японские бикини в комплекте из семи предметов, на каждом из которых был указан день недели. Так называемая «неделька». Ну, а поскольку на всех «неделек» не хватило, наши женщины приняли единственно верное решение: взять и поделить трусы поштучно. Не взирая на дни и недели! Виктории, судя по всему, достались «понедельник», «среда» и «суббота». Во всяком случае, мне другие дни не попадались. «Итак, что тут у нас сегодня? «Saturday» – суббота. Ура! Завтра – «воскресенье»! На работу можно не идти».
…Виктория сатанеет на глазах. Никогда бы не подумал, что свальный грех (даже его иллюзия!) способен на такое. Из флегматичной жеманницы, с филологическим образованием, она превращается в пантеру...
- Fuck me!
- Oh-h-h!
Я прикладываю немало усилий, чтобы удержать Викторию в рамках контролируемой мной амплитуды...
- Fuck me!
- Oh-h-h!
«Свинья, Вольдемар! Прохлаждается, понимаешь, черт знает где, а ты тут отдувайся за него...»
- Fuck me!
- Oh-h-h!
Наконец мы выходим на финишную прямую и, описав «петлю Нестерова», валимся без сил. Кажется, я даже засыпаю. В чувство меня приводит знакомое:
- Fuck me!
- Oh-h-h!
Я протягиваю руку, чтобы обнять Викторию, но она холодно отстраняется. «Мне пора». Виктория поднимается и начинает одеваться... Свою порцию непристойностей на сегодня она, надо полагать, уже получила и теперь возвращается в свое обычное амплуа. Заботливой матери, верной жены, всеми уважаемого сотрудника отдела информации…
Но я без претензий!


2.


Итак, у нас появился первый (в смысле очередности) кандидат на роль директора института. Им стал коллега Виктории с говорящей фамилией Панюхов. Майор-штабист в отставке. Болван, на мой взгляд, редкий.
Об этом мне сообщает вездесущая Галина Ивановна, вибрируя от возмущения. По-моему, все наши тетки, особенно те, кому за пятьдесят, помешаны на Вольдемаре.
- Представляете? - негодует Галина Ивановна.
«Конечно, представляю!»

… На насесте, распушив хвост, сидит павлин с головой Вольдемара. И вдруг откуда-то сверху на него сваливается какой-то урод. Гибрид вороны и селезня. С утиным рылом Панюхова. Благоухающий всеми соцветиями гарнизонной парикмахерской. Чего тут не представлять?
Но это не все.
… Диалог в курилке. Накануне выборов.
- Вы за кого? За СВИРСКОГО или за ПАНЮХОВА?
«Одна постановка вопроса чего стоит!»
… И наконец. Оглашаются итоги выборов директора.
- Большинством голосов директором института избран… Свирский Вольдемар Сергеевич!
(Дружные аплодисменты.)
- Борьба была нелегкой, - продолжает оратор. - Соперники были достойные (надо полагать, друг друга), но тем ценней победа...
Класс! Легким росчерком пера Панюхов оказывается рядом со Свирским (На ТОЙ САМОЙ лестнице). Учитесь, Галина Ивановна!

- Он что не понимает? - все еще негодует Галина Ивановна. - У него же нет никаких шансов!
С Галиной Ивановной трудно не согласиться, но сегодня у меня игривое настроение.
- Я бы так не сказал, - покачиваю я головой.
- В смысле? - сразу теряется Галина Ивановна.
- Насколько я знаю, Панюхов пользуется большим уважением, - вхожу я в роль. - У него в институте немало сторонников (один из которых, надо полагать, я сам).
- Но он же... дурак!» - почему-то шепотом говорит Галина Ивановна.
- Ну, что значит «дурак»? - с недовольным видом спрашиваю я. - Знаете, кем он был в армии?
- Штабистом, - вяло реагирует Галина Ивановна.
- Ана-ли-ти-ком!- уточняю я. - И потом, с чего вы взяли, что выбирают самых умных? Демократия – это, я вам доложу, не фунт изюма!
(Тут я, кажется, переборщил.)
- Вы шутите! - осеняет Галину Ивановну.
«Шучу! Конечно, шучу.»
- Ну, Игорь Александрович!..
Едва ли не в припрыжку Галина Ивановна ВЫПАРХИВАЕТ из кабинета.
«М-да, как мало надо, чтобы сделать человека счастливым. Сначала отнять, а потом вернуть».
Я переворачиваю листок календаря и натыкаюсь на запись: «Позвонить УБОН. Назаровой».
«Черт, совсем забыл!»
Я снимаю трубку и набираю номер Назаровой…

… Я сижу в приемной Назаровой. В приемной нас двое. Я и секретарь Назаровой, молодая особа с резкими движениями. Без всяких видимых причин она то и дело ВЫДЕРГИВАЕТСЯ (именно: в ы д е р г и в а е т с я) из-за стола и, рванув на себя ящик стенного шкафа с отходами делопроизводства, начинает что-то искать в нем. Особое удовольствие ей доставляет последняя стадия - ЗАДВИГАНИЕ ЯЩИКА. С шумом, надрывом! Кажется, только ради этого поиски и ведутся.
На меня она почти не смотрит. Для нее я – существо низшего сорта. ПРОСИТЕЛЬ. Мне хорошо знаком такой тип женщин. К сожалению, намного лучше, чем мне бы этого хотелось. Каждое утро для них начинается с мысли о НЕдооцененности, НЕдополучении (чего-то такого, что они непременно должны были получить от жизни, но по какой-то необъяснимой причине так и не получили.)
Плебейкам по натуре, им в голову не приходит мысль. Если все так плохо, уйди! Какие проблемы? Нет, они не уйдут. Они будут терпеть! Ежесекундно источать из себя яд и отравлять им близких.
Я не поклонник Ницше! Но убежден, что к таким сукам надо входить в спальню только с плеткой. В Буквальном Смысле Слова!
Женщины всего мира! Простите меня за то, что я так непотребно назвал одну из ваших соплеменниц. Но суку я могу назвать только «сукой».
Из кабинета Назаровой выходит посетитель. Сейчас моя очередь. Я готов спорить, что дальше произойдет следующее.

… Я (подхватив «дипломат»), устремляюсь к двери Назаровой. И тут мой путь преграждает секретарь.
- Минуточку! - цедит она и, оттеснив меня плечом, исчезает за дверью.
Я (стою как обоср...ый посреди приемной).
Мне не остается ничего другого как, переминаясь с ноги на ногу, изучать подтеки на потолке.

(Конец фантазии.)

… Итак, из кабинета Назаровой выходит посетитель. Сейчас моя очередь...
С плохо скрываемым злорадством секретарь подается вперед...
И натыкается на мой взгляд.
«Рыбка, ты за кого меня держишь?» - беззвучно любопытствую я.
И тут случается невероятное!
Прямо на глазах тигрица начинает сокращаться в размерах пока не превращается в домашнюю кошку.
Затем она ВЫПЛЫВАЕТ из-за стола и скрывается за дверью.
«ФантастИк!»
В приемную она возвращается с застенчивым румянцем на щеках.
- Проходите, - едва слышно говорит она.
«Гретхен! Ей богу, Гретхен!»
Я подхожу к ней. Близко, очень близко. Почти вплотную...
И тут наши биополя накладываются.
Поле пестика накрывает поле тычинки.
Я провожу рукой по ее бедру...
Тысячу раз прав Конецкий!
«Женщины дирижируют нами бедрами».
Я едва сдерживаю волнение...
Времени у нас не много.
От силы тридцать секунд...
За эти мгновения нам предстоит переместиться в галактику, где время течет в тридцать раз быстрее, где секунды становятся минутами, а минуты – часами...
«Тридцать секунд» – это немного!
Но может случиться, что от всей жизни останутся только эти тридцать секунд...
Волнение не дает мне дышать...
Я начинаю считать:
- Семь-шесть-пять-четыре...
Теперь уже и ее рука тянется к секундомеру:
- Три-два...

И в этот момент я распахиваю дверь в кабинет Назаровой!

… Назарова старше меня лет на десять. Мне она напоминает одну из дикторш Центрального телевидения. Такие же полутемные очки. Такая же идеальная прическа. Такой же стерильный воротничок.
«Женщина идеальная во всех отношениях!».
С Назаровой мы на удивление быстро находим общий язык. Она легко идет на компромисс. УБОН принимает отчет, а все замечания мы устраняем в приложении. В течение двух недель.
Я раскладываю перед Назаровой шесть экземпляров отчета, и на каждом из них она ставит свою аккуратную подпись...
Вот уж воистину: «Идеальная Во Всех Отношениях»!
Секретарь встречает меня долгим взглядом.
«Прости, рыбка, я погорячился! Все то, что я наплел тебе о типах женщин, не более, чем плод уязвленного самолюбия. Забудь и не вспоминай! Науке известны только два типа женщин. «Женщины, Удовлетворенные (своей жизнью)» и «Женщины, Неудовлетворенные (ею же)». Все остальное от исторического материализма. Поверь, мне по-прежнему нравятся твои бедра, твое... (Применительно к ландшафту, это место называют «ПРЕДгорьем».) Но видишь, в чем дело. Нельзя «гнать картину»! Отношения должны созреть. Мы обязательно вернемся к тем тридцати секундам. Но немного позже. По рукам?»
- Всего доброго, - говорю я и выхожу из приемной.

3.


Вечером у меня культпоход в театр. К нему я готовлюсь заранее. Покупаю пиво, жарю арахис с солью. Отключаю телефон и укутываю ноги пледом. Ничто не должно помешать мне встрече с прекрасным.
Пьеса называется «Заседание Верховного Совета». У нее три главных лица: 1) «Генсек»; 2) «Премьер» и 3) «Прима-депутат» (в дальнейшем, просто «Депутат»).
Краткая характеристика персонажей.
«Генсек» (см. первые страницы): «Я – самый хитрый в мире свин! Траля-ля-ля-ля-ля!..»).
«Премьер» – «плачущий большевик». Классическая «жертва»! Таких зэки берут с собой в бега в качестве «ходячей отбивной». А затем по ходу пьесы съедают.
«Депутат» – наглый, циничный (вылитый я в молодости).
Экспозиция.
Паровоз «Перестройка» влетел в гору дерьма и вот уже несколько лет буксует на месте: ни взад - ни вперед!
Начинаются поиски «стрелочника».
На трибуну поднимается «Депутат» и начинает полоскать «Премьера»: «Квоты-льготы, коррупция-шмупция...»
(Крупный план: лицо «Премьера». В граните!)
По-моему, у «Депутата» с «Генсеком» джентльменское соглашение. «Генсек» позволяет ему чаще других забираться на трибуну. В обмен на это «Депутат» активно критикует «Премьера».
Причем, любопытно поведение «Генсека». Пока «Депутат» идет на трибуну, «Генсек» все время что-то пишет. И пишет, и пишет...
Однако по ходу выступления «Депутата» он начинает как бы прислушиваться...
«Так-так-так!»
«Так вот, понимаешь, кто торпедирует Перестройку! Кто, понимаешь, главный тормоз на пути ускорения!»
«Вот ты какой, тихоня!»
«Спасибо, дорогой товарищ «Депутат!» Раскрыл ты нам, понимаешь, глаза! На многое раскрыл! Сердечное тебе от всех нас спасибо!»
«Отстрелявшись», «Депутат» возвращается в партер.
И тут происходит непредвиденное.
В правительственной ложе поднимается «Премьер» и без приглашения берет курс на трибуну…
Он идет тяжелой поступью Командора, всей своей спиной ощущая поддержку бронетанковой мощи Уралмаша...
В зале воцаряется тишина.
Кажется, мы присутствуем при государственном перевороте.
«Премьер» поднимается на трибуну...
Я закрываю глаза от страха.
«Мишка, пидор! Крови захотел? (Как наяву, я слышу я его рокочущий бас.) На кого баллон катишь?»
Однако вместо этого «Премьер», по-детски всхлипнув, начинает мотать сопли на кулак.
Ничего не попишешь: партийная дисциплина!


4.


Сегодня у Галины Ивановны День рождения. Уже с утра все женщины нашего отдела заняты праздничной суетой. Хлопают дверцы, бряцает посуда...
Наконец ровно в двенадцать (минуту в минуту) за мной посылают гонца:
- Игорь Александрович, все готово!
Я откладываю недописанную статью и с удовольствием потягиваюсь...
«Эх, люблю повеселиться, особенно поесть!»
Посреди самой большой и самой светлой комнаты нашего отдела стоит накрытый стол.
«Молодец, Галина Ивановна, не подкачала!»
Женщины уже сидят за столом. Я сажусь с торца напротив именинницы.
Начинается полет тарелок. «Мне салатика!.. Мне колбаски!.. А мне грибочков, пожалуйста!..»
Стаканы наполняются «компотом».
Вообще-то, это домашнее вино. Но хитрющая Галина Ивановна называет его «компотом». В институте правило: на работе ни капли спиртного!
Итак, закуска разложена по тарелкам. Стаканы наполнены «компотом». Все взоры обращены ко мне:
- Игорь Александрович, тост!
(Как никак, я – единственный мужчина в отделе.)
Я встаю из-за стола и начинаю оглядываться по сторонам:
- А где же именинница? Как-то неловко без нее начинать.
(Это такая шутка!)
- Да, вот же она! - смеются женщины.
(Галина Ивановна сидит пунцовая от смущения.)
- Галина Ивановна, не узнал! - прикладываю я руку к груди. - Ей богу, не узнал! Я думал, это наша практикантка.
(К нам как раз должны были прислать на практику двух студенток из «плехановки».)
- Да, ладно вам, Игорь Александрович! - машет рукой Галина Ивановна. - Совсем в краску вогнали.
(Она понимает, что я вру, но ей все равно приятно.)
Я произношу тост и, перегнувшись через стол, чекаюсь с виновницей торжества.
«Компот» у Галины Ивановны отменный. И вообще, все очень вкусно!
- Галина Ивановна, если бы вы не были замужем, я бы обязательно на вас женился, - отпускаю я один из самых рискованных своих комплиментов.
(Контекст простой: «Путь к сердцу мужчины лежит через желудок».)
«От имени и по поручению месткома» я вручаю Галине Ивановне наш коллективный подарок – электрический самовар.
Дверь приоткрывается и в комнату заглядывает Панюхов.
«А че это вы тут делаете?»
- Леонид Дмитриевич! - аж взвизгивают наши тетки.
Панюхова усаживают за стол. Тут же находится чистая тарелка.
(Нет, я был не прав, когда представлял Панюхова гибридом вороны и селезня. Тут есть еще что-то от удава. Да-да, именно: от удава.)
- Леонид Дмитриевич, огурчики!.. Леонид Дмитриевич, колбаска!.. Леонид Дмитриевич, сырок!..- хлопочут вокруг него женщины.
«Кстати, МНЕ сырок никто не предлагал!» - ревниво замечаю я (разумеется, про себя).
Но я без претензий! Я их понимаю. Панюхов – не просто ПЕРВЫЙ зарегистрированный кандидат. Он живое воплощение всего того, что несет в себе слово «Перестройка». Равные ПРАВА и равные ВОЗМОЖНОСТИ.
К тому же, у меня сегодня отличное настроение! Есть такой анекдот. В ресторане после сытного обеда, посетитель подзывает официанта:
- Скажи, братец. Как у вас поступают с теми, кто, поев, отказывается платить?
Официант хмурит брови:
- Бьют и выгоняют!
- Ну, так, бейте меня и выгоняйте!
Вот в таком сытно-умиротворенном настроении я разглядываю Панюхова.
«Надо отдать ему должное, по отношению к «незарегистрированным» сотрудникам он ведет себя вполне дружелюбно. Тут я промахнулся! Конечно, это уже не тот Леонид Дмитриевич, который протирал штаны в отделе информации до своего «самовыдвижения», но и не чванливый «завхоз без степени». Официозно доброжелательная улыбка, почти аристократические замашки... Ни дать - ни взять, посол Нижней Вольты на дипломатическом завтраке. Не прост, Леонид Дмитриевич, ох, не прост!..» А может, не зря его в армии мариновали на майорской должности? Такому дай волю, – до генералиссимуса дорастет. А то и выше!»
В комнату заглядывает мадам из соседнего отдела (у них там сегодня тоже какое-то торжество).
- Леонид Дмитриевич! Мы вас ждем…
«Ну, Леонид Дмитриевич, прямо нарасхват!»
Панюхов встает со стула и, картинно раскланиваясь, направляется к двери...
И тут меня осеняет!
У нас же есть еще одна вакансия. «Замдиректора по АХЧ». Одно дело, когда на нее претендует рядовой сотрудник, и совсем другое, когда она достается «проигравшему в борьбе с директором». Тут, как говорится, сам бог велел!
Мы переходим к десерту. И тут у нас появляется еще один сотрапезник. Вольдемар! Вернее, его тень. (Любопытно, что о Вольдемаре наши женщины вспоминают обычно под сладкое.) На этот раз обсуждают его национальность.
- Свирский – поляк!- взахлеб утверждает самая осведомленная. - Чистокровный поляк!
- И Виктория – полька!- вторит ей Галина Ивановна.- Ее девичья фамилия – Ясинская!
Я хлопаю себя по лбу: так вот какая сила влечет меня к Виктории. Голос крови! Дело в том, что моя бабка по отцу – наполовину полька (девичья фамилия «Высоцкая»). Осьмушка польской крови, стало быть, течет и в моих жилах.
Не зря, ох, не зря в Прибалтике аборигены обращаются ко мне только на местном диалекте. Да, и «сусанинцы», несмотря на численное превосходство, чувствуют себя во мне не слишком уверенно. Польская кровь нет-нет да и заявит о себе дикой, необузданной спесью.
Однако этническую близость к Вольдемару (и его жене) я не афиширую. Мне остается роль капитана буксира, провожающего трансатлантический лайнер в кругосветное плавание.
«Черт догадал меня родиться в России с русской фамилией».
Незаметно тональность высказываний о Вольдемаре снижается. Разговор переходит в плоскость междометий и полунамеков. Этому предшествует реплика о «ГИПЕРбесстрастности» Вольдемара.
Дело доходит до откровенных перешептываний.
- Инга? - недоверчиво переспрашивает Галина Ивановна.
(«Инга?» Есть такая. Двадцатилетняя особа из отдела долгосрочного планирования. Студентка-заочница.)
- Да, ну...- качает головой Галина Ивановна.
Опять ей на ухо: шу-шу-шу!
- Да, мало ли с кем я могу рядом идти...
«Резонно, Галина Ивановна. Резонно!»

… Домой я возвращаюсь в препаршивейшем настроении. В почтовом ящике меня ждет сюрприз. Разумеется, неприятный. «Отлуп» из «Нового мира». Несколько месяцев назад я послал туда свой рассказ. И вот теперь в порядке обмена любезностями.
Я раздеваюсь и лезу под душ. Обычно холодная вода меня успокаивает. Но сегодня она приводит меня в бешенство.
Я принимаю упор лежа и начинаю отжиматься на кулаках:
-… пятьдесят шесть, пятьдесят семь…
«Уф-ф-ф! Кажется, отпустило».
Я принимаю еще раз душ (теперь уже горячий!) и ложусь на диван.
Теперь можно заняться самоанализом.
Итак, что же меня так вывело из себя?
Начнем по порядку.
Сначала все шло прекрасно.
... Я сажусь за накрытый стол, поднимаю тост... Затем вручаю Галине Ивановне самовар...
(Пока все нормально!)
... Потом появляется Панюхов. Я его разглядываю, Панюхов уходит...
(Нет, и тут ничего!)
Правда, там промелькнул «сырок». Дескать: «Мне сырка никто не
предлагал!» Но это несерьезно.
... Далее идут пересуды, возникает тень Вольдемара...
(Так-так, уже горячей!)
Но и тут ничего особенного. Обычный треп немолодых баб.
«Что же меня так завело?»
Стоп! Реакция... Да-да: реакция! Реакция окружающих.
Говоря о Вольдемаре, они тут же забыли о моем существовании. Меня там как бы не было! Я был для них «пустым местом». «Помощником директора по половым вопросам!»
Намотав на палец оголенный нерв, я со сладострастием рванул его.
«Из всех видов удовольствий садо-мазохические для советского человека являются наиболее доступными».
Теперь можно ковырять более спокойнее!
В том, что в присутствии своего непосредственного начальника сотрудники ведут разговоры об «и.о. директора», в принципе, нет ничего зазорного. Я – не девочка. Переморщусь! Вопрос в другом. Как соотносятся две величины: 1) время, посвященное обсуждению достоинств Вольдемара, и 2) время, уделенное моей скромной персоне? Поскольку, чего греха таить, самым надежным критерием «значимости человека» является время, что ему уделяют окружающие.
C учетом того, что мое время равно нулю (согласитесь, на большее «пустому месту» претендовать трудно), ответ малоутешителен. Если в знаменателе «ноль», частное от деления равно бесконечности. Или близкому к ней значению.
Итак, я подвожу итог.
«Партия: Свирский - Ильин. Счет: 1 000 000 – 0».
(Хотя, положа руку на сердце, разрыв должен быть круче.)
Теперь меня интересует одно. Сумею я (если захочу!) догнать Вольдемара и перегнать его?
«Вот, в чем вопрос?»



5.


Утром я заезжаю в институт. Беру поправки к отчету и еду в УБОН.
Солнце сегодня необычно сильное.
Назарова сидит спиной к окну. Глядя на нее, мне приходится все время
щуриться... Доходит до того, что я начинаю использовать ладонь в качестве козырька...
Наконец я не выдерживаю, встаю и подхожу к окну...
Теперь я у нее за спиной.
Назарова читает поправки. Изредка мы перебрасываемся короткими репликами.
Теперь другая беда: солнце жарит мне затылок!
«Как только она выдерживает?»
Я склоняюсь над ее головой...
У Назаровой легкое дыхание. Я почти не слышу его...
Идеальная прическа! Идеальное дыхание! Идеальный воротничок!
Я наклоняюсь к ней все ниже и ниже...
Я уже различаю, какие у нее духи...

И тут со мной случается солнечный удар!

… Мы лежим в постели у меня дома. Уже темно. У меня впечатление, будто
происходящее со мной я уже испытывал много раз.
Сейчас я проведу рукой, и будет холмик...
«Верно – холмик!»
А сейчас – ложбинка...
«Правильно – ложбинка!»
Поневоле начнешь верить в реинкарнацию, параллельные миры и прочую загробную дребедень.
- Ты знаешь, у меня такое чувство, что мы с тобой уже встречались в прошлой жизни, - говорю я. - Наверняка, мы были мужем и женой.
- Я тоже думаю об этом, - говорит она.
Я не вижу ее лица, но мне не трудно догадаться, что, говоря это, она улыбается. Не сильно, чуть-чуть.
«А как могло случиться, что она старше меня?»
Тут, как минимум, два варианта.
Вариант первый. Для нее эта жизнь – вторая (начиная с той, где мы были
мужем и женой), а для меня – третья. Во второй жизни я был собакой! Я почему-то убежден, что именно собакой!
Вариант второй. Во второй жизни я умер ребенком.
Такая участь постигла моего дядю, брата матери. Когда ему было три года. Дядя перегнулся через край высокой бочки, доверху наполненной водой, и лопаткой хотел попугать головастиков...
- Я был хорошим мужем? - спрашиваю я.
- Хорошим, - говорит она.
Внезапно меня озаряет: я умер раньше ее!
Хотя, нет. Если я умер раньше, то в этой жизни я должен быть старше ее...Что-то я совсем запутался!
- Мне пора, - говорит она и начинает одеваться...
Я не останавливаю ее. Я понимаю: у нее семья! Я был у нее в прошлой жизни. А в этой у нее другая семья, другой муж…
«Думал ли я, - мысленно восклицаю я, - что у моей жены будет другой муж!»


6.


В среду мы всем отделом едем на овощебазу, перебирать картошку. В отделе остается одна Галина Ивановна.
Посреди гигантского бункера – гора картошки. Наша задача предельно проста. Гнилую картошку – «ведро слева», НЕгнилую – «ведро справа». Затем негнилой затаривают капроновые сетки. Потом сетки грузят на тележку и отвозят в ясли. Там картошка будет гнить до следующей сортировки.
Я сижу на деревянном ящике и перебираю картошку. И тут я замечаю Ингу вместе с подружкой. (Я часто вижу их вместе в институтском буфете.) Они копошатся у подножия картофельной горы. Правда, с другой стороны.
Я беру свой ящик и подсаживаюсь к ним...
Из ворот овощебазы мы выходим уже втроем. Я предлагаю заехать ко мне домой. Посмотреть «видик». Инга, вроде, непрочь. А вот Юлия отказывается.
Итак, мы у меня в прихожей. Я помогаю Инге раздеться, вручаю ей тапки Виктории. (Виктория, надеюсь, меня простит.) Затем ставлю кассету с музыкальными клипами и иду на кухню – готовить бутерброды.
... Мы пьем сухое вино. Я обнимаю Ингу, и тянусь к ее губам... И тут она отстраняется.
«Неужели облом?»
Нет, ложная паника. Заминка вызвана необходимостью достать изо рта жевательную резинку и прилепить ее к блюдцу.
Я протягиваю пустой стакан, и мне его до краев наполняют родниковой водой.
Хотя, нет! Что я говорю? «Пепси-колой».
Новое поколение выбирает «пепси».
... Инга принимает душ. Я лежу на спине и слушаю как барабанит вода по
занавеске.
В электротехнике разъемные соединения называют «папой» и «мамой».
Я чувствую дискомфорт, причина которого мне не совсем ясна.
Шум воды стихает. Инга предстает предо мной в чем мать родила. Ни дать – ни взять: «девушка с веслом».
С очаровательной улыбкой Инга запрыгивает на диван. Мне не остается ничего другого как опорожнить второй стакан.
А затем, перед уходом, еще один.
Я провожаю Ингу до самого ее дома. Дорогой мы дурачимся и даже играем в снежки.
(Четвертый стакан я едва не выпиваю в сугробе, куда мы падаем в обнимку.)
... Мы останавливаемся у ее подъезда. Инга показывает свои окна и приглашает в гости: «погреться». Сославшись на тезисы, я отказываюсь. Перспектива общения с «тещей» меня не привлекает. Я не в смокинге! Да, и насчет «четвертого стакана» я, честно говоря, погорячился.
Домой я возвращаюсь пешком. Уже совсем темно, но Москва живет полнокровной жизнью. Снуют троллейбусы. Дети играют в снежки. Один из своих будущих романов я так и назову: «Игра в снежки». Эпиграф уже готов: «Игра в снежки – русская национальная забава».
Я люблю женщин!
Я люблю женщин в том смысле, что хорошо отношусь к ним. Я их понимаю. Женщины интересны мне как личности! Мне нравится наблюдать за ними. Как они чистят зубы, как умываются, как морщат лоб, когда считают деньги (особенно, когда их мало). Я их жалею! В принципе, я бы мог связать свою судьбу с каждой из них. Даже с Галиной Ивановной! Мне кажется, я был бы неплохим мужем. Когда бы мы летали самолетами «Аэрофлота» и вылет нашего рейса задерживался, я бы позволял им, чтобы они спали у меня на коленях... Если бы они болели, я бы ходил в аптеку за лекарствами... Я бы заботился о них! А в пятницу вечером мы бы обязательно мыли малыша. (Мальчика или девочку – роли не играет.) И обязательно в тазу! Малыш бы закрывал лицо ладошками, а я бы лил ему на голову воду из кувшина...
Я оглядываюсь. Окон Инги уже не видно. Забавный ребенок! В принципе, я мог бы жениться и на Инге тоже. Причем, сделал бы это с более сильным удовольствием, чем, скажем, на Галине Ивановне. Если бы не одно обстоятельство... Я начинаю мяться. Милая Инга! Как бы тебе объяснить поделикатней... Есть один секрет (средство, рецепт, назови, как угодно), знать который должна каждая девушка.
Эти слова должны быть начертаны на каждой девичьей закладке...С этими словами бабушки должны провожать внучек ко сну... Эти слова должны стать девизом женских спортивных команд всего мира...
Я не могу тебе объяснить почему, но звучат они так:
«Нельзя ДАВАТЬ в первый вечер!»
Никому.


7.


Утро. Я вхожу в вестибюль института. Настроение превосходное. Я – бодр, энергичен. Слышно, как спустился лифт (лифтовая шахта расположена за углом).
Я ускоряю шаг...
Кабина лифта качнулась под тяжестью вошедшего: вот-вот двери закроются.
Я сворачиваю за угол:
- Подождите!
Я влетаю в лифт...

И носом к носу сталкиваюсь с… Вольдемаром.

… Поднимаемся мы молча. Вольдемар погружен в свои геополитические планы и пребывает в состоянии внутреннего самосозерцания. Вместе нам ехать недолго. Ему выходить на третьем этаже, мне – на седьмом.
Я стою, слегка навалившись на стенку кабины. Румянец на моих щеках, надеюсь, уже сошел. И что это я так разволновался? Эка невидаль: «и.о. директора института». К тому же, мой «молочный» брат. (Не уверен, что слово «молочный», самое точное). Ну, да ладно: проканает!
И вообще!

… Я решительно отодвигаю плечом Панюхова, который незримо сопровождает Вольдемара...
Я (с озабоченным видом):
- Слушай, старик. Меня беспокоит Виктория.
ВОЛЬДЕМАР (прищурившись):
- Что ты имеешь в виду?
Я (дополняя слова жестами):
- Понимаешь, когда ей засаживаешь, особенно, когда сзади, там как будто что-то мешает.
ВОЛЬДЕМАР:
- Да, я что-то не замечал.
Лифт останавливается. Вольдемар выходит...
Я (вдогонку Вольдемару):
- Нет-нет, ты обязательно посмотри!
ВОЛЬДЕМАР (как бы делая мне одолжение):
- Ладно, посмотрю.


«Нет, плохо! Надо еще раз».

Я: «… там как-будто что-то мешает».
ВОЛЬДЕМАР (холодно):
- Не замечал.

«Нет, никуда не годится!»

Я – полная бездарь! Я не умею строить диалог. В ответах Вольдемара нет второго плана. Нет стереоэффекта! Реакция Вольдемара предсказуема: 2 х 2 = 4. Ох, не зря, видно, меня «бортонули» на Высших режиссерских и сценарных курсах. Там люди сидят опытные. Профессионалы! Им за версту видно «Кто Чего Стоит».

Стиснув зубы, я приступаю к третьей попытке. Как утверждают гороскопы, цифра "3" имеет для меня судьбоносное значение.

Итак, снова я:
- ... там как-будто что-то мешает.
ВОЛЬДЕМАР (усмехнувшись):
- 1 000 000 : 1.

«Класс! Молодец, Вольдемар. Вернее, я. Попал! Ей богу, попал. Выходит, я – не такая уж бездарь!»

... вместе нам ехать недолго. Ему выходить на третьем этаже, мне – на седьмом.
И тут, сам не знаю почему, у меня срывается с языка:
- Как Владивосток?
- Н о р м а л ь н о, - отвечает Вольдемар.

«Нормально!»

Лифт останавливается. Вольдемар выходит...

«Нормально!»

Я не сразу прихожу в себя от потрясения. Такой пощечины мне еще никто не давал. Никто и никогда!
Только сейчас я вспоминаю, что вслед за «вздохом» идет «выдох». Точнее, должен идти.
«Нормально!»

Да, я же упустил главное. КАК это было сказано.

… На плацу выстроены сотрудники института. В одну шеренгу. Камера панорамирует их лица.
Галина Ивановна, Юля, Панюхов, Ильин...
Перед строем, в лайковых перчатках, стоит Вольдемар.
Я (подобострастно):
- Товарищ директор, разрешите обратиться! Как Владивосток?
ВОЛЬДЕМАР (как бы делая одолжение):
- Нормально.

«Фот, тяк!»

Я вхожу в кабинет, цепляю куртку на вешалку. И сажусь за стол. Передо мной лежит чистый лист бумаги. Я беру карандаш и начинаю чиркать им по листу.
Просто так.
Незримо ко мне приближается Всеволод Кочетов и, положив руку мне на плечо, строго спрашивает:
- «Чего же ты хочешь?» Ты же сам говорил: «Я – марксист, гедонист...» Кто ты там еще?
- Кинематографист…
- Вот-вот. Одним словом: г…но! А он – без пяти минут директор института, доктор экономических наук, член-корреспондент. И может быть, даже Академик!
- Все верно.
- Каждый сверчок должен знать свой шесток, - наставительно изрекает Кочетов и исчезает.
Все верно, все верно...
Я продолжаю чиркать карандашом по бумаге.
Все верно...

«Фот, тяк!»

Черт, привязалось это «Фот, тяк!» Есть один рассказ. О мальчике-подмастерье. Литературном брате Ваньки Жукова. Однажды он попал в цирк. Больше всего ему понравился клоун. Клоун падал со стула и все время повторял: «Фот, тяк!»
Я беру чистый лист бумаги и каллиграфическим почерком вывожу.
«Президиум Академии Наук. Прошу допустить меня для участия в конкурсе на замещение вакантной должности директора института…».
Ставлю дату и подпись.
«Фот, тяк!»


8.


Я вхожу в самую большую и самую светлую комнату нашего отдела. Женщины сидят на своих местах. Тут же присутствует Галина Ивановна.
Позу, в которой сидит Галина Ивановна, я могу охарактеризовать как позу неудовольствия. Локоть лежит на столе. В свисающей руке пластмассовая линейка, которой Галина Ивановна постукивает себя по бедру...
«Он что, сам не понимает?» - витает в воздухе.
Судя по тому, что при моем появлении в комнате воцаряется тишина, я делаю вывод, что речь шла обо мне. «Соперник нашего кумира – наш кровный враг!»
- Галина Ивановна, зайдите ко мне, - говорю я.
И уже в дверях замечаю висящие в воздухе слова: «Владеть кинжалом мы умеем, мы близ Кавказа рождены!»
Как я их раньше не замечал.

…Галина Ивановна стоит в дверях.
Сейчас она не просто «сестра-хозяйка», она еще и мать Олега Кошевого в исполнении народной актрисы СССР Тамары Макаровой: «Я не знаю, где мой сын. А если бы и знала, то все равно не сказала. Даже под самыми страшными пытками».

Я (с немецким акцентом):
- Матка, садись!
ГАЛИНА ИВАНОВНА (садится).
Я:
- Яйко, млеко...
ГАЛИНА ИВАНОВНА:
- Чего-о-о?

«Нет, что это я в самом деле? Совсем не туда забрел».

... Галина Ивановна стоит в дверях.
Я (заискивающе):
- Садитесь!
ГАЛИНА ИВАНОВНА:
- Я постою.
Я (ни к селу, ни к городу):
- Вы умело строите диалог. У вас навыки опытного драматурга.
ГАЛИНА ИВАНОВНА:
- Чего-о-о?

«Нет, так дело не пойдет! Надо взять себя в руки».

... Галина Ивановна стоит в дверях.
Я:
- Садитесь!
ГАЛИНА ИВАНОВНА:
- Я постою.
Я:
- В ногах правды нет.

(Эта реплика лишняя. Потом уберу.)

ГАЛИНА ИВАНОВНА (молчит).
Я:
- Я написал заявление.
ГАЛИНА ИВАНОВНА (молчит).

(По-моему, здорово!)

Я:
- Ваше мнение?
ГАЛИНА ИВАНОВНА:
- У вас нет никаких шансов!

И тут происходит неожиданное.

Стопор, удерживавший стотонную лебедку, срывается; и она, с нарастающим грохотом, начинает раскручиваться...
«Кто вы такая? - кричу я. - Кто вам дал право оценивать мои шансы?»

(Ходящая ходуном лебедка сотрясает здание института.)

«Лечь!» - неожиданно приказываю я Галине Ивановне.
Галина Ивановна бухается на пол.
- Лечь! Встать! Лечь! Встать! - пытаюсь я перекричать грохот лебедки. - Лечь! Встать! Лечь!..
Груз ударяет о землю, подняв целое облако пыли, похожее на атомный гриб. Делается тихо.
- Встать! - командую я.
Галина Ивановна медленно поднимается...
- Оправиться!
Галина Ивановна одергивает гимнастерку...
- Кру-гом!
Галина Ивановна разворачивается...
- Марш!

... Галина Ивановна стоит в дверях.
- Звонили из библиотеки, - говорю я. - Пришли новые поступления. Надо их забрать.
- Хорошо, - роняет Галина Ивановна и, описав взглядом полуокружность, скрывается за дверью.


9.


Вечером меня навещает Виктория. Час назад Вольдемар умотал на симпозиум в Новосибирск.
Я помогаю ей раздеться. Цепляю на «плечики» шубку, достаю из рундука тапки...
Виктория молчит, но по ней видно, что она уже знает о моем заявлении.
«Она знает, что я знаю, что она знает...»
И так до бесконечности.
Я могу только догадываться, какие арифметические действия производятся сейчас в этой гладко зачесанной головке.
Чистый лист бумаги разделен пополам вертикальной линией. «Активы и Пассивы». У «Активов» есть два подкаста: 1) «Муж» и 2) «Любовник».
Далее идут расчеты: стр. 10 (х) стр. 20 (:) стр. 4 ... и т.д.
Внизу: «Итого». «Итого» явно не в мою пользу.
Но что я знаю наверняка – так это то, каким будет финал нашей встречи.

ВИКТОРИЯ (приподнимая вуаль): - Во имя нашей любви! Умоляю! Забери заявление! Несолидно? Чем объяснить? Скажи, что с тобой приключился солнечный удар. Откуда я знаю про удар? Женское сердце не обманешь! Баба, она нутром видит.
Я (кусая локти, маячу по комнате).
ВИКТОРИЯ (бросает последний козырь):
- А за это я отдам тебе свое самое дорогое!
Я (устремляюсь к ее сумочке).

«Шутка!»

Ладно, сдаюсь! Ваша взяла. Терпеть не могу, когда люди унижаются. Честно говоря, мне это директорство, как зайцу стоп-сигнал. Больше всего на свете я ценю свободное время. Короче, уговорили! Пусть Вольдемар будет академиком, а ты ... «Академшей», что ли? К тому же, когда спишь с женой академика, как минимум, ощущаешь себя «членом-корреспондентом».

…Мы пьем шампанское.
Виктория не сводит глаз с экрана. Там Цезарь Калигула изголяется над новобрачными. Поставил жениха «зюзей» и пользует его куда ни попадя.
Я целую Викторию...
Удивительно, что она до сих пор не коснулась цели своего визита. Она не может не понимать, что с налету такие дела не делаются. Меня надо ПОДГОТОВИТЬ.
Или она считает, что решит все проблемы «в дверях»?

… ВИКТОРИЯ (подкрашивая губы перед зеркалом):
- Да, чуть не забыла! Забери свое заявление, не позорься. У тебя же нет никаких шансов! Ну, все, мне пора. Пока!

… Я начинаю раздевать Викторию...
Переворачиваю ее с боку на бок...
Ее выдержке можно только завидовать. Что значит, польская кровь!

«Еще Польска не сгинела!..»
(За слова не ручаюсь.)

Кстати, предлагаю идею монументального (по размерам) полотна: «Польская партизанка на допросе у «сусанинцев». В роли второго «сусанинца» – Мак-Дауэлл. Подпольная кличка: «Тяжеловес».

…Виктория мужественно сносит экзекуцию.

«Какая выдержка! Какая потрясающая выдержка!»

От одной мысли, что я связан с этим героическим народом даже осьмушкой крови, у меня влажнеют глаза.
«Наверх, вы, товарищи! Все – по местам, - вырывается из моей груди. - Последний парад наступает!..»

(К сожалению, других героических песен, тем более польских, я не знаю.)

«Врагу не сдается наш гордый «Варяг», - подхватывает Мак-Дауэлл. - Пощады никто не желает!»

«Нет, судя по стиснутым зубам Виктории, финал будет другой».

… ВИКТОРИЯ (уже в дверях):
- Забери заявление, «академик»!

…Я лежу на спине, закрыв глаза.
- Мне пора, - говорит Виктория и начинает одеваться.
Мы уже «в дверях». В смысле, в прихожей. Я подаю Виктории шубку, бросаю в рундук ее тапки.
Виктория стоит перед зеркалом и роется у себя в сумочке...
Финал должен грянуть с минуты на минуту.
«Да, чуть не забыла, - мысленно суфлирую я. - Забери за-яв-ле-ние!»
(Никакой реакции.)
«Забери за-яв-ле-ние!»
(Опять никакой реакции.)
«Заявление забери!» - мысленно рявкаю я.
- Это тебе, - неожиданно говорит Виктория и протягивает небольшой пакет, перевязанный шелковой лентой. - Поздравляю!
«Ах, да! Сегодня 23 февраля. День Советской Армии.»
- Только, пожалуйста, разверни его, когда я уйду, - добавляет она и направляется к двери.

«Однако...»

Я возвращаюсь в комнату. Сажусь на постель... «Сусанинцы» на полу режутся в карты. В углу дымит чубуком шляхта, пустив его по кругу... Неутомимый Мак-Дауэлл пользует на экране очередную жертву...
У меня в руках пакет, перевязанный шелковой лентой. Обычно на 23 февраля Виктория дарит мне носовые платки. Это наша традиция, и мы ее храним. Кажется, и на этот раз Виктория не изменила себе.
Я бросаю пакет на стол, но промахиваюсь. Пакет улетает аж за батарею.
«Ладно, завтра достану».
Один из шляхтичей, с хищным, загнутым крючком носом, выпустив мне дым лицо, насмешливо интересуется:
- Чем пан не доволен?
«Нет, старик, все нормально...»
Все нормально.


10.


Я стою в очереди в буфете и изучаю его ассортимент, когда туда заглядывает Юлия.
- Ты где свою подружку потеряла? – спрашиваю я.
- Инга заболела.
- Что-то серьезное?
- Нет, ангина.
Прекрасно! Нет, то, что Инга заболела, это, конечно, плохо. Прекрасно, что мне предоставлена возможность доказать, что мои слова никогда не расходятся с делом. Как там у меня? «Когда они будут болеть, я буду ходить в аптеку?» Вот, и иди!
В гастрономе я покупаю трехлитровую банку абрикосового сока, килограмм лимонов, конфеты и, остановив такси, еду к Инге домой.
Дверь мне открывает невысокая миловидная женщина, мать Инги.
В руке у нее книга.
«Советский народ – самый читающий народ в мире», - мысленно рапортую я.
Инга уже в прихожей. На ней джинсы, «ковбойка» навыпуск. Шея обмотана шерстяным платком.
Удивление на ее лице уступает место восторгу.
- Я сейчас! - кивает она и шмыгает в свою комнату.
- Раздевайтесь, - улыбаясь, говорит мать Инги.
«Мамаша, ничего, что я вас так, по-простому? По-солдатски?» – мысленно интересуюсь я.
Мамаша достает из рундука небольшие шлепанцы.
Отсутствие в доме мужчины я определяю сразу. Как? Не знаю. Возможно, по цвету обоев...
- На улице холодно? - спрашивает мамаша.
- Не очень.
Все это время улыбка не сходит с ее лица.
Ну, как же! Жених пришел.
«Мамаша, эх, мамаша! Чему радуетесь? - ворчу я про себя. - К вашей дочке пришел ... (ладно, не будем уточнять кто), который ей, можно сказать, в отцы годится. Тут, мамаша, плакать надо!»
Честно говоря, ее улыбка начинает меня раздражать. Прямо не мамаша, а какой-то «скалозуб» в юбке. Что бы такое придумать, чтобы ей сразу взгрустнулось?

Вариант первый.

…Утро. Я в семейных трусах выхожу на кухню и сталкиваюсь с мамашей.

«Улыбается? Ладно, тогда вариант второй».

…Утро. Инга и мамаша копошатся на кухне. Инга моет посуду. Я подхожу к Инге и пристраиваюсь сзади...

«Опять улыбается? Прекрасно! Тогда делаем рокировку».

…Мамаша моет посуду, Инга хлопочет у плиты. Я подхожу к мамаше и пристраиваюсь теперь уже к ней...

«Что, опять улыбаются? Теперь уже обе? Ну, знаете, в этом доме мужчинам разрешено буквально все».

«Тогда так».

…Инга и мамаша на кухне. Мы с Викторией вваливаемся в прихожую. Естественно, подшофе.
Я (громогласно):
- А ну, курицы, живо на шухер!

«Я загибаю Виктории салазки и пристраиваюсь сзади».

ИНГА И МАМАША (в один голос):
- Что-о-о-о?!


… - На улице холодно? - спрашивает мамаша.
- Не очень, - говорю я.
Инга влетает в прихожую. Я протягиваю ей пакет с дарами:
- Вот,- лечись!
Инга заглядывает в пакет и от восторга теряет дар речи.
«Бедный ребенок! Совсем не избалован подарками».
Инга мчится на кухню, оставляет там пакет и так же, вприпрыжку, возвращается в прихожую.
Мы расходимся по комнатам. Мамаша (с книжкой) – в свою, мы (с Ингой) – в свою. Вернее, в ее.
Как только мы остаемся одни, Инга бросается мне на шею. Я теряю равновесие и падаю на диван. Оседлав меня, Инга скороговоркой шепчет мне в ухо:
- Милый, дорогой, любимый!..
«А где «единственный»? - мысленно привередничаю я. - У Асановой был еще «единственный»!
- ...я знала, я просто чувствовала, что ты придешь!..
Инга запускает руку мне в ПОДБРЮШЬЕ и начинает расстегивать мой ремень...
- Ты сошла с ума, - теперь уже шепчу я. - Мама войдет...
- Не войдет, - со знанием дела шепчет Инга.
Она перекатывается на спину и начинает стаскивать с себя джинсы...

…Я дышу ей в затылок, сдавливая в ладонях два упругих мячика...
«Наша Таня громко плачет, уронила в речку мячик...»
(Сгораю от стыда, но других литературных ассоциаций слово «мячик» у меня не вызывает.)
…Скрежет диванных пружин наверняка слышен во всем микрорайоне. У подъезда уже толпятся люди. Стоят, задрав головы. Пытаются выяснить, из какого окна он доносится...
«Бедная мамаша!»
Что она чувствует в этот момент?
«Как хорошо, что у меня нет дочери!»

…Я лежу на диване. Инга еще в ванной. Мне не остается ничего другого как разглядывать ее комнату.
Старый диван, старый письменный стол, старый секретер...
Вся мебель разной масти. По ней как по вехам можно судить о главных этапах в жизни семьи. «В этом году мы купим диван. В следующем – секретер…
А еще через два года – хо-ло-диль-ник!"
За стекло секретера – фотография Высоцкого. Та, где он с гитарой.
А что, если мне сменить фамилию? Взять девичью фамилию бабки и умотать в Польшу. В Россию стану приезжать только летом, в отпуск. Знакомые будут останавливать меня на улице и спрашивать:
- Ну, как там у вас, в Польше?
А я буду всем отвечать:
- А там тот пан, у кого больше!

… Инга возвращается в комнату. Забирается на диван. Рукой проводит по моим волосам...
Я начинаю корчить рожи. «А ля Муссолини».
- Перестань! - строго говорит она.
«Какая прелесть!». Сестрица Аленушка и братец Иванушка. «Перестань!» - говорит Аленушка не в меру расшалившемуся братцу.
- Хочешь посмотреть мои фотографии? - неожиданно спрашивает Инга.
(Фотоаппарат висит на стене рядом с ковром).
«Валяй», - соглашаюсь я.
Инга ставит стул и достает с шифоньера тяжелый плюшевый альбом.
Я раскрываю альбом, Инга присаживается на спинку дивана.
- Слушай! - спохватывается она. - Ты, наверное, голоден?
«Не то слово!»
Инга устремляется на кухню.
Я медленно перелистываю страницы с фотографиями...
… Инга в детстве... Инга в раннем детстве... Инга опять в детстве...
… А тут Инга с матерью... А мамаша в молодости была очень даже ничего! Кого она мне напоминает? Вспомнил! Анук Аме. Был такой фильм «Мужчина и женщина».
А вот...
Не знаю, почему мое внимание привлек этот пакет из черной светонепроницаемой бумаги. Пакет набит фотографиями. Я долго вожусь, чтобы извлечь их наружу...

«Свершилось!»

… На фотографии двое. Инга и Вольдемар. Оба в постели. Я вижу все, как на экране...
... Инга ставит аппарат на автоспуск и запрыгивает в постель. Вон даже секретер угодил в кадр...
Так вот откуда такая уверенность: «Не войдет!»
(Помните?)
Я:
- Ты с ума сошла! Мама войдет...
Инга (с абсолютной уверенностью):
- Не войдет.

«Неак-к-к-к-уратно, друзья! Неаккуратно».


11.


В институте царит радостное возбуждение. Все обсуждают одну и ту же фотографию, которую какой-то шутник пришпилил к Доске объявлений. Реакция: иронично-насмешливая.
«Хорошо еще, что они не додумались фотографировать свои гениталии», - легко угадывается в контексте.
… Дверь моего кабинета распахивается, и вся комната заполняется Галиной Ивановной. Она просто сияет от счастья. Никогда раньше не замечал, что у нее такое одухотворенное лицо.
«А-а-а! Что я говорил? «Низвергая своих кумиров, мы изгоняем химер, сидящих внутри нас».
- Ну, как вам это нравится? – насмешливо интересуется Галина Ивановна.
«Как нравится! Как нравится...- бурчу я про себя. - А ведь я предупреждал. Демократия – это вам не фунт изюма. Тут держи ухо востро!»
- Я не понимаю, зачем им это нужно было? - весело недоумевает Галина Ивановна. - Ну, встречайтесь, как говорится, на здоровье! А фотографироваться зачем?
Я поднимаюсь из-за стола и пускаюсь в длинные туманные рассуждения.
«Понимаете, Галина Ивановна! Есть такие люди. Их не удовлетворяет проявление маленьких человеческих слабостей. Им подавай все вычурное, наносное... С выкрутасами! Извращенцы, одним словом».
- Ну, вообще! - не может успокоиться Галина Ивановна.
Однако не это главное. По лицу Галины Ивановны видно, как история с фотографией медленно отступает на задний план, а на передний выдвигается ПЕРСПЕКТИВА! А в перспективе – ВЫБОРЫ!
«А у Ильина-то шансов, пожалуй, побольше будет, чем у Свирского, - читаю я мысли Галины Ивановны. - Он еще молодой. Писучий! Вон, сколько статей за один год накропал. А главное: никого не трахает! Вернее, не фотографируется».
…Скрипнула входная дверь, и в «предбаннике» возникает фигурка Юлии.
- Заходи, Юлия! Гостем будешь, - с кавказским акцентом предлагаю я.
Но Юлия не заходит. Стоит, переминается с ноги на ногу.
- Игорь, можно вас на минуту?
«Какие разговоры?»
Я выхожу в «предбанник»...
Юлия уже в дверях...
(Только сейчас я замечаю, какое у нее испуганное лицо).
Вслед за ней я выхожу в коридор...

... посреди коридора стоит Инга (за ней незримой громадой возвышается Вольдемар).

… Я (бодро):
- Привет!
ИНГА:
- Как ты мог?
Я:
- Что ты имеешь в виду?
ВОЛЬДЕМАР:
- Не прикидывайся!
Я:
- Не понял. Ты кто такой?
ВОЛЬДЕМАР:
- Я?
Я:
- Ты, ты!
ВОЛЬДЕМАР (снова):
- Я?
Я:
- Головка от х...я!
Я (Инге):
- Я тебя слушаю!

«Нет, не то!»

… посреди коридора стоит Инга.
Я (бодро):
- Привет!
ИНГА:
- Как ты мог?
Я:
- Что ты имеешь в виду?
ВОЛЬДЕМАР:
- Не прикидывайся!
Я:
- Не понял! Ты кто такой?
ВОЛЬДЕМАР:
- Я?
Я:
- Ты, ты!
ВОЛЬДЕМАР:
- Я... никто.
Я:
- Значит, стой и молчи!
ВОЛЬДЕМАР:
- Вот, я и стою.
Я:
- Вот, и стой!
ВОЛЬДЕМАР :
- Вот, и стою!
Я:
- Вот, и стой!


«Нет, фигня какая-то».


… Я (бодро):
- Привет!
ИНГА:
- Подлец!


"Нет, не так".


Я (бодро):
- Привет!
ВОЛЬДЕМАР:
- Подлец!
Я (устремляюсь к Вольдемару за сатисфакцией).
ИНГА (повисает у меня на плече).
Я:
- Женщина, веди себя скромней!
(И замахиваюсь на Вольдемара).
ИНГА:
- Нет!
Я:
- Шекспира читала? «Желание помочь мне в проявлении злобы есть проявление любви!»
(И замахиваюсь).
ИНГА:
- Нет!
Я:
- Жена, не мешай!
ИНГА (отпуская мое плечо):
- Жена?
Я:
- Ну, да, жена! Ты моя жена. Я решил взять тебя в жены. Будешь спать в аэропорту у меня на коленях...
(И снова замахиваюсь).
ИНГА (робко):
- Нет!
Я:
- Хочешь малыша мыть по пятницам? Значит, стой и молчи! Когда, понимаешь, два джигита беседуют.
(И замахиваюсь).
ИНГА (еле слышно):
- Нет!
Я (делаю палец пистолетом и целюсь им в Ингу):
- Ку-клукс-клан! Киндер-кюхель-кирха!..


«Темп! Темп! Теряю темп...»


…посреди коридора стоит Инга
 Я (бодро):
- Привет!
И с ходу бью Вольдемара в ухо. И по сусалам его, по сусалам...
ЮЛИЯ (с перекошенным от страха лицом отступает к стене).
Я (бросаю Вольдемара и устремляюсь к ней):
- Я – Змея-Близнецы, полный загадочно-мистического очарования...
ЮЛИЯ (убеждена, что я сошел с ума).
Я (издавая змеиное шипение):
- Я – Змея! Я – Змея... А-а-а!.. Хвать за жопу!
ЮЛИЯ (истошно визжит).

«Смешно, но неточно. Сейчас я соберусь. Я – бодр, спортивен, энергичен! Плевать я хотел на цифру «3», которая имеет для меня судьбоносное значение».

… Я (бодро):
- Привет!
ИНГА:
- Как ты мог?
Я (развожу руками).
ВОЛЬДЕМАР:
- Это подло!
Я:
- Как интересно! Значит, восемнадцатилетней девчонке голову кружить – НЕподло! Обманывать жену, к слову сказать, святую женщину – НЕподло! А сделать все это достоянием общественности – подло! Интересно...
ВОЛЬДЕМАР:
- Ты всегда завидовал мне!
Я:
- Я завидовал тебе? Да ты – просто дурак! Мне это директорское кресло, как собаке пятая нога. Меня возмущает другое. Как такое ничтожество как ты может вообще на что-то претендовать. Ты думаешь, я забыл, что ты сказал мне в лифте. Я спросил тебя, как человека: «Как Владивосток?» Помнишь, ЧТО ты сказал? Ты сказал: «НОРМАЛЬНО!»
ИНГА (начинает шмыгать носом).
Я (зло Инге):
- «Поплачь, поплачь – Кутька высерет калач» ...

...посреди коридора стоит Инга.
- Как ты мог? - говорит она и убегает.


… Я иду по улице один. Никогда не думал, что буду один. Когда-то у меня была мать. Жив был отец. Мы ехали в трамвае, а в кинотеатре шел фильм «Ты не сирота». На афише так и было написано: «ТЫ НЕ СИРОТА». Потом их не стало. Сначала отца, потом матери...
В школе мне нравилась одна девочка. Два раза я провожал ее домой. А однажды даже позвонил ей в дверь. Не знаю, почему. Я убегал вниз по лестнице и слышал, как дверь распахнулась и кто-то вышел на площадку...
Потом она мне разонравилась. Или мне показалось, что она мне разонравилась...
А может быть, мне просто нравилось, как она страдает, видя, что я делаю вид, будто она мне разонравилась.
А потом ее отца (он был военный) перевели куда-то на Дальний Восток.
Галина Ивановна, простите меня! Я обманул вас. Я никогда бы не мог стать вашим мужем. Я бы мог жениться только на ней. На этой девочке из пятого класса. Я бы заботился о ней. Я бы заплетал ей косички, встречал ее после школы. Зимой мы бы играли в снежки, а лето проводили в деревне. Я бы покупал ей парное молоко, и она бы цедила его из блюдечка...
«Ты – не сирота!»
Ты – не сирота...
Плевать! «Человек должен жить свободно и одиноко!»
И тут меня озаряет.
Я не один! У меня есть жена!
Жена из прошлой жизни. Как я раньше о ней не вспомнил?

…Назарова не одна. Какой-то мужичок-боровичок с бумаженцией в руке стоит перед ней навытяжку.
Назарова просит его подождать за дверью.
- Мне плохо! – говорю я, когда мы остаемся одни. - Мне очень плохо!
Я обнимаю ее, целую, и в первый момент она не понимает, что от нее требуется. Потом она начинает яростно сопротивляться. Потом уступает...
В самый неподходящий момент в кабинет входит секретарь и тут же скрывается за дверью в приемной…
… Потом Назарова плачет. Я поправляю на ней загнувшийся воротничок и чмокаю в соленую щеку: «Извини, так получилось!»
Распахнув дверь, я громко говорю:
- Все же вторая форма хозрасчета более перспективная!
(Это для конспирации).
Притворив за собой дверь в кабинет Назаровой, я бросаю взгляд на секретаря. Она сидит за своим столом. Один глаз смотрит у нее в потолок, другой – в пол. Она, вероятно, решила, что сошла с ума.


12.


Вольдемар повесился у себя в туалете на трубе. Как установила судмедэкспертиза, между тремя и пятью часами утра. (После истории с фотографией Виктория забрала дочку и ушла ночевать к подруге.) Долго ходил по комнате, курил... Вся пепельница была завалена окурками. Пепел был везде. И вот наконец решился…

Я сижу у себя в кабинете за столом.

… Дверь медленно распахивается и в кабинет входит Вольдемар.
- Не помешаю? - спрашивает он и без приглашения опускается в кресло.
Передо мной чистый лист бумаги, на котором я вырисовываю восьмерки. Одна за другой. Одна за другой...
- Ну, что доволен? - спрашивает Вольдемар.
- Чем? - уточняю я.
- Ну, всем этим.
- Это твои проблемы, - говорю я.
- У меня к тебе просьба, - выдавливает из себя Вольдемар.
- Валяй.
- Забери заявление.
- Нет.
- Почему?
- Нет и все тут. Без комментариев.
- Пойми, - подается вперед Вольдемар, - это мое место. Академиком должен быть я!
(Ого! Уже «академиком»!)
- Нет, - говорю я.
Вольдемар откидывается назад и долго смотрит в окно.
- В детстве я был ребенком...
- Догадываюсь, - иронизирую я.
- Не перебивай! Я был серьезным, рассудительным ребенком. За это меня прозвали «Профессором»... Умоляю! - неожиданно срывается он на крик. – Забери!
- Нет, - говорю я.
- А-а-а! - Вольдемар вскакивает и начинает метаться по поему кабинету. - Я хочу икры! Я хочу красной икры! Мне мало бутерброда с маслом! Я хочу икры!..
- Перебьешься, - говорю я. - Не смертельно. Жить будешь.
- Дайте мне икры! - кричит Вольдемар. - Или я убью себя!
- Это твои проблемы.
Вольдемар выхватывает из кармана револьвер и приставляет его к своему виску:
- Считаю до трех. Один! Два! Три!..
- Стреляй! - кричу я.

«Стреляй!»

... передо мной испуганное лицо Галины Ивановны.
- Игорь Александрович, Свирского привезли, - сообщает она.
- Хорошо, я сейчас спущусь.

… Гроб стоит посреди актового зала. Перед гробом на стульях две фигурки. Виктория и ее дочь. Лицо Виктории скрывает черная вуаль. Девочка похожа на мать. Такие же светлые, туго зачесанные волосы. На вид ей, лет десять.
- Вуаль! Вуаль...- мысленно повторяю я. - Где-то я ее уже видел. Причем, совсем недавно...

«Нет, не помню».

… Сидящая у гроба девочка раздваивается. От нее отделяется бесплотная копия, которая приближается ко мне...
- Дядя, зачем вы убили моего папу? - спрашивает у меня девочка, похожая на Викторию.
Мое лицо становится непроницаемым.
- Девочка, - говорю я,- запомни раз и навсегда. Твоего папу никто не убивал. Твой папа убил себя сам! Твой папа был максималист. Ему было мало одного бутерброда с маслом. Он хотел красной икры! «Все или ничего»! Психологи называют это «детским мышлением».
(Девочка опускает голову).
- Я понимаю тебя, - продолжаю я. - Ты его дочь. Часть икры должна была достаться тебе. А так: ни папы – ни икры!
(Девочка начинает всхлипывать).
- Не плачь, - говорю я. - У тебя все еще впереди. Окончишь школу, выйдешь замуж. За офицера-пограничника. И уедешь на заставу. В Таджикистан. Картину «Джульбарс» видела?
- Нет, - тихо говорит она.
- Ну, ничего. Еще увидишь. У тебя еще все впереди!

… С кладбища мы возвращаемся в институтском автобусе. Я сижу возле Виктории. Виктория прижимает к себе дочку (девочка сидит у нее на коленях и смотрит в окно).
- «Они были друзьями», - доносится сзади.
(Это про нас с Вольдемаром).
Время от времени я ловлю на себе взгляды сослуживцев. Обычно так смотрят на начальников. И хотя до выборов еще далеко, вопрос, кажется, уже решен.
«Пришел новый вожак, и стая приняла его».

… Вольдемара поминали в диетической столовой. Из столовой мы выходим втроем: Виктория, девочка и я.
Я вызываю такси, довожу Викторию с дочкой до дома, а затем на метро отправляюсь к себе.

… Я уже дома. Раздеваюсь, сажусь на диван.
И тут я вспоминаю о подарке Виктории.
Я отодвигаю стол, лезу за батарею и достаю оттуда пакет, успевший покрыться тонким слоем пыли...
Как я и предполагал, в пакете три носовых платка. Сверху лежит открытка. На ней палехская миниатюра.
«Дети, играющие в снежки».
На обратной стороне рукой Виктории выведено пять слов: «Игорь! Я тебя очень люблю».
Я опускаюсь на стул и закрываю лицо руками.


ЭПИЛОГ


Выборы состоялись двадцать третьего марта. Правда, надежд «демократической общественности» они не оправдали. К голосованию были допущены только члены Ученого Совета. Остальных просили не беспокоиться.
...Только что подвели итоги голосования. За меня – 16 голосов. (Из 18). За Панюхова – ни одного.
Кстати, мне надо еще подумать, нужен ли мне заместитель, пусть даже по административно-хозяйственной части, не набравший ни одного голоса. Хотя, возможно, как раз такой заместитель мне и нужен.
Я был уже в вестибюле, когда у меня возникает мысль подняться в свой кабинет. Я прощаюсь с коллегами, и направляюсь к лифту...
Темный коридор освещает яркий свет из приемной. В приемной двое. Уборщица и мальчик, лет десяти.
- Я ваш новый директор, - приветливо говорю я.
(Мне почему-то захотелось понравиться уборщице и ее сыну).
Женщина смотрит на меня устало-потухшим взглядом. Наверняка, эта работа у нее не единственная. Мальчик настороженно таращит на меня глаза. Кажется, до моего появления он спал в приемной на диване.
«Извини, старик! Так получилось», - мысленно оправдываюсь я.
Я вхожу в СВОЙ кабинет и, не включая свет, сажусь в СВОЕ кресло...
«Вот, я и директор!»
Я оглядываю кабинет. В таком ракурсе я вижу его впервые. На этот стол я буду ставить стакан с чаем...
Этим компьютером я буду пользоваться...
На спинку этого стула я буду цеплять свой пиджак...
…В кабинет заглядывает уборщица:
- Вам ключ оставлять?
- Да, пожалуйста.
Уборщица и мальчик скрываются за дверью. Я долго еще слышу их гулкие шаги, доносящиеся из коридора. Потом они стихают.
В кабинете стоит какой-то казенный запах. Обычно так пахнут стеллажи в библиотеке. Запах слегка раздражает меня. А так, в целом, ничего. Думаю, здесь мне будет неплохо работать. Приезжать буду на час раньше (к восьми). И до двенадцати творить! Четыре часа в день. По-моему, с головой! Галине Ивановне накажу в эти часы ко мне никого не пускать…
«Стоп! Галина Ивановна осталась в отделе».
- Так, решено! Галину Ивановну я забираю с собой.
«А если она не согласится?»
- Что значит «не согласится»? Тогда я возьму ее своим «замом».
«Да, но у нее нет высшего образования!»
- Тогда мы поступим так. Один год я даю ей на то, чтобы она закончила университет. Экстерном. Разумеется, экономический факультет! Два года... Нет, полтора! На защиту диссертации...
«Это нереально!»
- Нет, это реально! Реально, если за дело берусь я. Дорогая Галина Ивановна, простите! Я долго и незаслуженно третировал вас. Я держал вас в «предбаннике», не хотел посвящать в Свою Тайну. И потом этот приказной тон. Это оскорбительное для женщины: «Оправиться»! Клянусь, это не повторится больше никогда! Я знаю, чтобы с пользой прожить жизнь, человек должен вырастить сына, убить змею и посадить дерево. С сыном у меня не получилось! Со змеей тоже. (Для этого мне бы пришлось убить самого себя). Но я могу посадить дерево! То есть вас, Галина Ивановна. Я решил: моим «деревом» будете вы! Я все продумал. Я сделаю вас кандидатом наук. Вы станете моим соавтором. Мы напишем десятки статей! Мы переведем с вами на внутрипроизводственный хозрасчет все предприятия Чукотки, Сибири и Магаданской области. Мы издадим монографию! И у нее будет один автор: «Батова-Ильин». (Вы – Батова! Значит ваше имя будет стоять первым.) За наши заслуги нас изберут действительными членами Академии Наук! Сначала – вас, потом – меня. И я верю, настанет тот день, когда самый широкий, самый красивый проспект Москвы будет носить наши имена. Это реально, Галина Ивановна! Поверьте мне, это реально...
…Я открываю тяжелую стеклянную дверь и выхожу на улицу. Москва уже спит. Вокруг ни души... Спит и Галина Ивановна! Она – «жаворонок». Уложила внука и теперь, наверняка, видит десятый сон…
Она еще не знает, что я принял решение круто изменить всю ее жизнь...
Пусть это будет для нее сюрпризом!

1995