Тщета Глава 1

                Кронштадт, январь, 1900 г.

- В конце концов, никто не заставлял тебя на мне жениться! - всхлипнула Олимпиада ему вслед, проглотила слёзы, оправила выходное платье, которое и без того сидело на ней безупречно, и огляделась вокруг.

Во время их ссор, - хотя супруги и старались не переходить на громкие ноты, - всему живому в доме как будто передавалось рождающееся в кабинете главы семьи напряжение. Невидимыми, но осязаемыми волнами это напряжение неслось через анфилады комнат и сообщало всему вокруг тревожные вибрации.

- Пожалуйста, сделай так, чтобы дети этого не слышали.

- Но почему я должна сидеть с ними? Они уже большие и в состоянии сами позаботиться о себе, разве нет? У нас есть кухарка, которая вовремя их накормит, и экономка, которая проследит, чтобы Матвей сделал уроки. Какая надобность во мне? Я ведь им не мать.

- Да, не мать… А чем ты будешь заниматься все это время?

- У меня дела, - пространно ответила Олимпиада, хотя по сути никаких дел у неё не было, кроме как снова бродить по набережной и от боли сощуренными глазами вглядываться в заветные очертания «Чумного форта», угольно-чёрного на фоне морозного январского неба.

Солнце топило неподвижные льдинки замерзших облаков. Острые лучи насквозь пробивали в них ходы, вырывались наружу, скользили, словно острые лезвия, по акватории Финского залива, слепили прохожих, ставших свидетелями этой грандиозной игры света. Не обращая внимания на озябшие пальцы, вся во власти странного восторга, который носился внутри её маленького тела не в состоянии вырваться, отчего - томил, бил и выкручивал гаечку за гаечкой её нервы, Оля подолгу смотрела на ломаные очертания форта, как будто они могли рассказать ей какую-то захватывающую историю, самую важную тайну в её жизни.

Возможно даже, они ей что-то и рассказывали на своем немом языке. Юго-западный ветер, - который в Кронштадте называли «чумным», серьезно веря в то, что он может принести на город заразу, - нашептывал ей в уши, «как это мучительно, сидеть без дела, особенно когда понимаешь в какой-то области лучше других. Но они все равно занимают твое место, там, в стенах форта, - а тебя и близко не подпускают. Дорога туда тебе закрыта просто потому, что ты родилась в женском обличье».

Уже несколько лет Олимпиада была обижена на Александра Петровича, Принца Ольденбургского. Наверное, это не совсем comme il faut* - обижаться на принцев, - тем более, что ее отец, Алексей Петрович Шишкин, очень коротко сошелся с принцем на почве их совместной работы над строительством бальнеокурорта в Гагры. Папа называл принца не иначе, как «душка», - и Олимпиаду неимоверно раздражало такое вышедшее из моды обращение, тем более между мужчинами.

В обществе вызревал новый герой: мускулистый, способный терпеть моральные перегрузки и неустроенность быта, где-то даже неопрятный и смотрящий  свысока на всякую роскошь, а тут, понимаете, «душка»… Но, что поделаешь, время шло, отец не молодел, становился по-стариковски сентиментальным, и вот это «душка» как ничто другое свидетельствовало о наступлении этапа, который кем-то именуется осенью жизни, а кем-то - и «вторым детством».

А вот Олимпиада, изнывая от энергии, которую не знала куда деть - ибо все ей казалось слишком мелким, слишком пустым, - злилась, кипятилась, как чайник на огне, незаметно заламывала пальцы, и если улыбалась и была любезной, то только снаружи, натянуто, принужденно.

Она старалась не вспоминать, как четыре года назад её, вопреки ожиданию, встретили совсем не так, как встречают победителей, притом что свою часть договора она выполнила полностью: привезла научный дневник Александра Йерсена, а также и свою, полную идей и соображений, голову. И эту голову Олимпиада готова была склонить перед Принцем и передать ее в его полное распоряжение. Однако, вместо лаврового венка, которым должны были покрыть её волосы, вместо торжественного звука фанфар, по приезду в Петербург Олю ожидала настоящая опала.

Естественно! Разве можно было претендовать на что-то большее?! Весь тот спектакль, который устроили на аудиенции во дворце Ольденбургских, сводился единственно к тому, что никто не собирался исполнять своих договорённостей. Оля была уязвлена до глубины души, хотя ни один мускул не дрогнул на её лице, когда из дверей соседней залы вышел с несчастной гримасой на морщинистом лице Патрикей Семёнович Рыжов.

Старый гвардеец, конечно, хотел выслужиться и показать Принцу, что вовсе не он виноват в побеге своенравной девицы, которая улизнула на одной из многочисленных станций Транссибирской магистрали. Да, недоглядел, сломленный усталостью (Оля иронично скривила рот, услышав такие показания) - и в этом вся его вина!

Родители Олимпиады, стоявшие поодаль с самыми холодными и колючими лицами, казалось, выражали полную солидарность со старым гвардейцем. Принц неподвижно сидел за своим огромным столом, уперев одну руку в колено, и пристально смотрел на всех присутствующих по очереди. В голове он старался составить вердикт, оглашения которого, конечно, с трепетом ждали все собравшиеся.

- Зачем вы, барышня, так со мною поступили? Я ничем вас не ограничивал, следовал за вами, как верный пёс, и единственно пекся о вашей же безопасности. Вы даже не представляете, что со мной сделалось, когда я обнаружил ваше исчезновение!

Вспомнив, что чрезмерная плаксивость не к лицу гвардейцу, он кашлянул, закряхтел и устремил глаза побитой собаки себе под ноги.

Александр Петрович постучал кончиками пальцев по обложке лежавшего перед ним дневника Йерсена. В повисшей тишине никто не осмеливался взять слово.

- Что это у вас на лбу? - кивнул Принц в сторону Олимпиады, хотя, наверное, уже догадывался, каким будет ответ, и хотел, скорее всего, не дознаться до правды, а указать барышне, что бывает, когда проявляешь ненужное своенравие.

Олимпиада кратко рассказала про свою стычку с аннамскими бандитами, умолчав, конечно, про насилие, которое, как она полагала, над ней совершили, пока она находилась без сознания. Ирина Фёдоровна нервно вздыхала, Принц укоризненно кивал головой.

- Вы не должны были поступать подобным образом, - заговорил Александр Петрович, когда Олимпиада кончила свой осторожный рассказ. - Гвардеец был приставлен к вам ради вашей же безопасности, и смотрите, как оно теперь обернулось! Вы пострадали, и я считаю себя в ответе и перед вашими родителями, и перед своей совестью за то, что подверг вас опасности. Признаться, я недооценил вашу отчаянность и готовность к риску, совершенно неоправданные в данных условиях. Никто не требовал от вас такого самопожертвования. Я, честно сказать, ожидал от вас большего благоразумия. Ваша поездка задумывалась как приятное во всех отношениях путешествие, а вы зачем-то превратили его в рискованную авантюру. Я не могу отныне доверять вам, как раньше. Как не могу отныне без смущения и мучительного чувства вины смотреть в глаза вашим родителям, которые доверили мне самое дорогое - свою дочь. Я правда очень огорчен. Простите меня! - произнёс Принц, обращаясь к Шишкиным, и всем стало ясно, что это не бравада и что он действительно сожалеет о происшедшем.

Олимпиада готова была расплакаться. Честно сказать, в ту минуту она смутно помнила чувства и соображения, которые подтолкнули её к побегу. Тогда ей казалось, что со старым гвардейцем на хвосте все её предприятие обречено на провал. Сейчас же, конечно, ей больше так не казалось, и обличительные слова Александра Петровича больно резанули по её самолюбию. Но что уж тут, что сделано, то сделано! Да, она пожертвовала своей привлекательностью, но этот инцидент, способный иных ввергнуть в настоящее отчаяние, отчего-то не производил на Олю трагического впечатления. Взамен она надеялась получить хотя бы слово благодарности, но, хотя Принц Ольденбургский озвучил, что крайне признателен, и даже положил Оле ежемесячную пенсию, ей все равно казалось, что с ней обошлись несправедливо. Ведь о главном, чего девушка чаяла всеми фибрами своей души, - её зачислении в штат Института Экспериментальной медицины - было как будто позабыто.

Рот вязало, как будто она только что наелась незрелых яблок, язык не ворочался, и Олимпиада не могла напомнить Александру Петровичу об обещании, которое он в сущности никогда не давал… Но ей-то казалось, что давал, давал! Во всяком случае, представлялось, что они тогда поняли друг друга. Оля ясно дала понять, что хотела бы получить за свою услугу, ни о какой двусмысленности и речи не могло идти. Или… её намеренно удалили из Петербурга, найдя задание, раззадорившее её юную, пылкую натуру, - чтобы в пути, столкнувшись с различными трудностями и вызовами, поумерился бы её пыл и она вернулась бы более покладистой и выбросившей из головы глупости, которые вовсе не к лицу молодой барышне.

Все внутри Олимпиады клокотало, желчно пузырилось и лопалось; помыслы, против воли даже, уносили куда-то, где, как в огромном чане, кипятилась и брызгалась раскаленная лава злобы и протеста.

В этот момент в кабинет вошла Евгения Максимильяновна: она являла собой воплощенную деликатность, ступая беззвучно и производя лишь слабый электрический хруст складками муаровой юбки, которая сидела великолепно вокруг ее тонкого стана. Она сама вызвалась подать чай, желая, видимо, немного разрядить атмосферу появлением ароматного напитка и сладостей на милых, изящных блюдечках.

Приветливо улыбаясь, хозяйка обошла всех гостей, последнему подала мужу и мимоходом легонько тронула его за плечо. Этот жест был понятен им одним, как некий невербальный код, который порой придумывают супруги, чтобы передавать друг другу «мысли без слов». Александр понял, что этим жестом сейчас Евгения призывала его проявить милосердие, не серчать на слугу и на молоденькую и такую незрелую ещё Олимпиаду. Он благодарно дотронулся кончиками пальцев до её руки, и в глазах его заиграли тёплые огоньки. Так бывало всегда: эта женщина одним своим появлением умела внести ясность в его перепутанные мысли и охладить его горячность.

Олимпиаде же с её позиции все происходившее представлялось в совершенно ином свете. Противен был этот спектакль с выносом чая, эта наигранная скромность, эти жеманные прикосновения. Она даже удивилась, вспомнив, какое благостное впечатление произвела на неё Евгения Максимильяновна в их первую встречу. Но всем свойственно ошибаться, первое впечатление часто бывает обманчиво…

Переживаемая Олей обида породила необъяснимое предубеждение перед этими людьми. Интересненько: обвинить её, чтобы иметь повод лишить ее долгожданного вознаграждения. Как эти люди далеки от неё! Милуются, как голубки, наслаждаясь тем, что ее судьба полностью зависит от их решения. Решения, которое, как поняла Оля, сейчас отложат в долгий ящик, надеясь, что память о нем вскоре сотрется и к нему не придётся возвращаться.

Все принцы одинаковые, все, даже те, которые пишутся с большой буквы. Не зря они, наверное, снискали себе дурную славу среди простого народа. Под простым народом в голову к Олимпиаде сейчас полезли, словно тараканы, революционно настроенные бездельники, - те самые бездельники, к которым она всегда относилась настороженно и скептически. А сейчас вот, бац, - и все каким-то невероятным образом перевернулось с ног на голову. Вот так, должно быть, и становятся оппозиционерами - от обиды. От жгучей обиды, что тебе не позволили проявить свою самость. Но, конечно, Олимпиаде все это представлялось абсолютно в другом свете и с другими метафорами: когда рубанули крылья и не дали взлететь, указав, что твоя судьба - барахтаться в грязи, как несчастный гусь.

- Вас же, Патрикей Семенович, поощрить я не могу, - сказал вдруг Александр Петрович, строго глядя на старого служаку. - По уставу я должен бы понизить вас в звании…

Это было смерти подобно для верного гвардейца. Олимпиада забыла про собственное горе, наблюдая, каким усилием воли тот сохраняет выправку перед своим командиром, слушая из его уст подобный приговор. Он держался, и только лёгкая дрожь его плеч выдавала состояние крайнего отчаяния, в котором он находился.

- Нет, пожалуйста! - вдруг воскликнула Оля и метнулась к столу, за которым сидел Принц. Она, наверное, была бы готова броситься перед ним на колени. - Если хотите кого-то наказать, то накажите меня!.. Да, меня… Мне не нужна никакая пенсия, я отказываюсь! Это… слишком жестоко с вашей стороны! Да! Вы - жестокий человек! Я это только сейчас поняла. Ваша должность при дворе, наверное, обязывает вас быть таким… холодным, но Патрикей Семенович, он не виноват. Виновата только я! Ну проявите же снисхождение, хотя бы взамен на эту чертову тетрадь, из-за которой я рисковала жизнью! 

Дома с Олей случился нервный припадок. Прошёл он ни для кого незаметен, потому что девушка рыдала в подушку в своей комнате. Перед родителями она снова появилась только тогда, когда краснота и припухлость сошли с лица. Утешением ей стало известие о том, что Принц Ольденбургским помиловал Рыжова и дал обещание больше не вменять ему в вину этот случай.

- Прекрасно, - Оля отреагировала на новость без особых эмоций. - Но это все равно не поменяет моего отношения к Александру Петровичу. Я никогда не смогу относиться к нему, как прежде.

Отец улыбнулся, он словно беседовал теперь с ребёнком. Помниться, у них нередко случались такие разговоры в Париже: Оля то была недовольна подружкой, которая не соглашалась играть по её правилам, то ворчала на учительницу, которая незаслуженно снизила ей оценку. Алексея Петровича это даже умилило, он как будто совершил скачок во времени, перед своим мысленным взором увидев Олю забавной пухленькой девочкой, а себя - молодым отцом в полном расцвете сил. Он тогда был очень даже ничего, и молоденькие парижанки заглядывались на него. Как-то незаметно и слишком стремительно все кануло в лету, но иногда Алёша мог позволить себе в тайне замечтаться, вспоминая свою молодость…

Чувствуя, что к её словам относятся без должной серьезности, Олимпиада вернулась в комнату, твердя про себя: «Ах так, относятся ко мне, как к несмышленому младенцу! А я вот возьму - и не буду больше Шишкиной. Не буду носить вашу фамилию! Хватит с меня! У меня, между прочим, и жених имеется. И потом, мне все равно не светит ничего, кроме как стать домохозяйкой».

В тот же вечер она отыскала в ящике комода закатившееся в дальний угол кольцо, прокрутила его в пальцах, наспех взвешивая все «за» и «против», затем села и быстро написала письмо в Москву: «Если твои намерения так же тверды, как в последнюю нашу встречу, я согласна стать твоей женой».

*comme il faut - фр. прилично, подобает


Продолжить чтение http://proza.ru/2025/12/30/928