Первозданная краса

(Из книги УЗЕЛКИ НА ПАМЯТЬ)


Так уж повелось, что у нас на хуторе никто не занимается охотой. Рыбалкой – куда ни шло, то ж окуни да караси безмолвные, но чтобы зверя убить – ни у кого рука не наляжет. Может, потому, что народ у нас добрый, а быть может, останавливает красота дикого зверя, грех такую рушить.
Вот, к примеру, иду я как-то по кромке леса, смотрю: лосиха с дитём на поле в зеленях кормится. Учуяла меня матка, повернула морду, смотрит спокойно-непуганная. Корова коровой. Сопит, губами смачно перетирает. Кто на такую ружьё вскинет, у кого душа не дрогнет?
А то припозднилась я в бане (она у нас на краю усадьбы, у самой околицы), тороплюсь стёжкой к освещённой яркой луной хате.  Сквозь поредевшие тополя белеет стерня недавно убранного поля, слышу по мелкоснежью, целиной, оттуда, со стороны пажити: хрюк да хрюк. Обернулась, а по озарённому лунным светом пригорку из Ярочкина лога в Хильмечки перебегает стадо кабанов: впереди во главе – крупнющий самец, за ним – с десяток подсвинков, и заключает шествие свиноматка. Видать, в заброшенных картофельных буртах столовались, на ночлег в сосновые буреломы торопятся.
Хуторские знают наперечёт всю живность, что водится в окрестностях.
Неподалёку, в Закамнях, то и дело порхают прямо из-под ног, заманивая за собою в хлеба, курочки-перепёлки. Расплодились, проходу не дают.
На Мершине, в глинистых оврагах, там, где сплелись-перепутались свисающие корни вековых сосен, обустроился лисий выводок. Далеко по прозрачной сентябрьской заре то с одного конца деревни, то с другого слышен переполох, бабьи крики. Очередная хозяйка кур не досчиталась. Так на то они и куры, чтоб лиса их из птичника таскала.
Под вывороченной с корнями осинкой у самой опушки Плоского леска прижилась барсучиха. Надрала мха, устлала ямину и обзавелась семейством. Не раз любовалась я шныркими полосатиками, играющими у своей потайной норы.
Поближе к зиме, когда дерева потеряют свои ризы, мужички станут обвязывать мешковиной молодые садовые саженцы. От зайцев спасу нет. Коли не подсуетиться, обгложут деревца за моё почтенье, кора-то яблоневая нежная, сладкая, почему ж не полакомиться, а заодно забытый капустный кочанок присмотреть.
На пруду который год подряд остаются зимовать несколько пар чирков. Дно водоёма устлано тёплыми торфяниками. Может, поэтому вода не такая ледяная, как в реке, да и рыбы вволю.
Когда-то под Гавриловкой на Кроме объявились бобры. Положив ракитки по берегам реки, добрались и до нашего Жёлтого. И, поднимаясь всё выше и выше к его истоку, настроили таких запруд, что ручей стал почти неузнаваем. Любопытно наблюдать, как маленький трудяжка управляется с толстенными стволами, подтачивает их, строит всё новые и новые хатки.
Проходила я недавно поймой, смотрю: бьётся кто-то у берега. Пригляделась: бобёр попал в силки, ни туда, ни сюда. Жалко беднягу, сбегала за помощью, освободили несчастного. Но не прошло и несколько дней, опять та же история.
Оказывается, к Федьке Панину, мужик он душевредный, шалый, не приведи Бог какой нехристь, по прозвищу Хапок, самому чёрту брат, так вот, понаехали к этому хапуге залётные охотники. Федька – фрукт ещё тот, гори он огнём, рад, окаянный, за поллитру и своих кур перебить позволит.
Чужаки долго рассюсюкивать не стали, пустопорожних разговоров не вели – забухали выстрелы, задрожала, посыпалась ещё шибче сентябрьская листва. Стоном-эхом отозвались в последних золотых лучах перепуганные, пришибленные перелески. Пошла в расход первозданная краса!