Жизнь одна

                «Но я видел сон, который устрашил меня,
                и размышления на ложе моем
                и видения головы моей смутили меня».
                (Дан. 4:2)

Кенотаф

Начальник порта – или кем он там был - сдержал свои обещания вплоть до единого слова. Месяца через полтора утром приехал уже знакомый моряк на той же черной «Волге» и отвез меня на Волковское кладбище.
Четыре матроса, сняв фуражки, осторожно сняли черное покрывало.
На прекрасном месте, у самого входа на еще малозаполненный Купчинский участок возвышался огромный чугунный якорь, мучительно перевитый цепями, которые уходили под бесформенные гранитные глыбы, словно лежащие на морском дне. Общий вид «кенотафа» не казался торжественным, а наводил тоску – как того и требовалось. На одной из глыб имелась массивная, гравированная золотом табличка с именем и датами жизни, а также координатами точки предания тела океану: «-36.023455, -54.615557». Портрета не было, и этот факт обрадовал меня больше всего: я искренне не хотела, чтобы Сергей смотрел хоть на кого-нибудь с того света. Для меня он так и остался живым.
Я подписала бумаги – акт приема-передачи памятника и отсутствие каких бы то ни было претензий - и мы тут же определили дату прощания с Сергеем. Впрочем, прощаться с невыкопанной могилой казалось абсурдом. Решено было просто почтить память моего мужа.
Я сразу предупредила, что не собираюсь следовать обрядам, устраивать поминки, «праздновать» девять и сорок дней – которые давным-давно прошли. Событие должно было пройти на кладбище, там же и закончиться.
Придя в назначенный день, я поразилась, сколько венков оказалось у якоря, из цветов торчала лишь его верхушка. Проститься с памятью капитана явилась вся команда «Подводника Козырева»; мне пожимали руки, выражали соболезнования – я запоздало осознала, каким хорошим человеком был Сергей для своих подчиненных. Пришел и начальник порта, и давно знакомый моряк, развозивший меня по городу.
Посетители кладбища недоуменно-испуганно оглядывались, проходя мимо: вероятно, им никогда не приходилось видеть тут такое количество черных форм с золотыми нашивками.
С моей стороны почти никого не было. Школьных друзей я растеряла, институтскими всерьез не обзавелась, поскольку в те годы мною довлели Виталий и сын.
Виталия я бы, кстати, пригласила: по прошествии лет и событий память о наших с ним отношениях полностью потеплела. Но я понятия не имела, где его искать.
Ко мне пришли несколько сослуживиц из поликлиники, успевших сделаться относительными подругами, родители и соседка Вера Федоровна. При жизни она очень симпатизировала Сергею, хотя почти не знала.
Тут, когда все собрались и притихли, ожидая, что кто-то из вышестоящих: новый капитан «Подводника Козырева» или начальник порта – скажет слова памяти, чуть не произошла безобразная сцена.
Папа, звеня орденами, начал возмущаться и пообещал написать письмо самому Леониду Ильичу Брежневу, что министерство морского флота проявило самовольство, вследствие чего лишило возможности по-человечески попрощаться с зятем – которого он видел всего два раза в жизни.
Не давая морякам что-то понять и заволноваться, я очень грубо оттеснила папу в сторону и злобно прошипела ему в лицо:
- Читай дома свою «Правду», а потом подтирайся ею в коммунальном туалете, но не смей – слышишь, не смей! - лезть в мою жизнь.
Папа раскрыл рот, как выброшенная не берег рыба, но от обиды не смог вымолвить ни слова – резко развернулся и почти побежал к выходу с кладбища. Всполошенная мама бросилась на ним, на ходу остановилась, протянула мне какой-то помятый конверт, и побежала догонять.
Смотреть и что-то читать на кладбище мне показалась неуместным, я сунула письмо в карман своего бежевого пальто: ни черного, ни даже коричневого у меня просто не имелось.
Ко мне подошла Вера Федоровна.
- Томочка, деточка! Не обращай внимания на старого дурака. Такого не перевоспитаешь. Живи так, как считаешь нужным сама.
Мягко тронув мою ладонь, она засеменила вслед за мамой.
Покой был восстановлен. Начальник порта произнес речь, слова которой пролетели мимо, поскольку я думала о чем-то своем.
Потом откуда-то появились солдаты, вскинули винтовки: мой муж был фронтовиком, имел право на почести военного моряка. Три громовых залпа разорвали тишину.
Вороны, еще по-зимнему кочующие в городе, испуганно взлетели с деревьев, закружились в сером февральском небе и закричали тоскливо –словно пытались поднять с океанского дна душу капитана Голикова.
Но этого не удалось. Покружившись и покаркав, они угомонились, расселись по прежним местам.
Все было кончено. Теперь я почувствовала себя официальной вдовой.
Знакомая черная «Волга» довезла меня до дома. По дороге я попросила остановиться около универсама.
Все это время я пила - не так ураганно, как в первый раз, и не каждый день, но регулярно.

«Золотою дорогой»

Еще не успев открыть коньяк, я вдруг вспомнила про конверт, который мама отдала мне на кладбище, прошла в переднюю, вынула из кармана.
Письмо было адресовано на улицу Декабристов некоей Завьяловой Марии Константиновне. Я смотрела на имя и думала, что в нашей необъятной квартире за время моего отсутствия появилась какая-то новая соседка, пока вдруг не поняла, что Мария Константиновна Завьялова – это моя мама. Со мной что-то происходило, после гибели Сергея жизнь порой начала искривляться в отдельных, самых неожиданных местах.
Конверт был вскрытым и сильно мятым. В обратном адресе значилось:

«Ленинградская область, Подпорожский район, п. г. т. Большие Колтуны, общеобразовательная средняя школа».

Отсутствие имени отправителя говорило о том, что корреспондент скрывает свою личность от стороннего взгляда.
Я вытряхнула письмо.
Еще не развернув, я уже знала, что оно – от Виталия. Тут действовало нечто потустороннее: недаром я подумала и Виталии, присутствующем при установке кенотафа – и тут же из маминого кармана пришло письмо от него. Он рассказывал о своей нынешней жизни.
Впрочем, это письмо заслуживает того, чтобы привести его полностью.

«Дорогая Тома!
Прости, что пишу таким кривым путем. Но иным, боюсь, письмо бы до тебя не пришло.
Зачем я пишу? Сам не знаю. Просто хочется, чтобы ты хоть что-то узнала обо мне.
Спасибо тебе за быстрый развод, хотя он, к сожалению, оказался без надобности.
На дворничихе я так и не женился: сначала она ушла в двухнедельный запой, затем уехала на свадьбу к сестре в Кузьмолово – еще на два месяца.
Идея с дворницей была идиотской. Мне, конечно, следовало послушаться тебя, формально прописаться на Декабристов, без проблем утроиться на кафедру, а тем уже строить свою разумную жизнь.
Но я сглупил как никогда. Пытаясь продлить временную прописку, крупно поссорился с тем, с кем не следовало.
Более того, я накрыл себе и недописанную диссертацию Система науки такова: стоит небожителю сказать одно слово, и никто не решиться стать твоим оппонентом, ни один совет по тысяче уважительных причин откажется принять на рассмотрение даже просто соискателем.
В итоге меня, аспиранта без диссертации, направили, куда бешеная собака с костью побежать поленится. Подпорожский район Ленобласти - край цивилизации, где бегают дикие вепсы.
В школе мне сразу навесили и физику, и математику, считая чуть ли не одним и тем же предметом.
Итак, я бывший физик, мечтавший пройти путем Ландау, но не разбиться на машине, разбился иначе – по жизни, чему не помогут хирурги. Преподаю в деревенской школе с прогнившими полами и вонью туалетов на обоих этажах. Хотя и это стоит считать благом: в школах других Колтунов и Елдунов вообще нет туалетов, только выгребная яма во дворе.
Это – классика для страны, первой мире запустившей в космос говорящую обезьяну с "неповторимой гагаринской" улыбкой.
Правда, живу в хорошей избе. Хозяйка чистая, поссовет платит ей и за постой и за пропитание. Иногда даже готовит щи.
Изба стоит на околице: слава богу, мимо не бегают крестьянские рожи.
Но из окна свой комнаты летом я вижу низко огороженный выгон, где пасутся тощие коровы, с головы до ног заляпанные экскрементами.
(Я всегда поражаюсь, почему наша "поилица и кормилица" столь нечистоплотна – падает набок в собственные свежие лепешки – и ничуть тем не озабочена.)
Зимой этот выгон – ровная лавина снега, над которой колышутся засохшие кусты чернобыльника. За мертвым выгоном – редкий, такой же мертвый лес.
Во снах мне иногда удается встать на суперлыжи и пронестись над этим выгоном через лес. Но за лесом – другой выгон. А за тем – другой лес. И так до бесконечности. Остается лишь надеяться, что хозяйка уже приготовила щи.
Если тебя вдруг заинтересует – не сошелся ли я тут с кем-то? Отвечу – НЕТ. Здешние учительницы женского пола - хуже доярок.
Работу свою я не люблю, детей не воспринимаю. Они по сути не дети. Детьми кажутся, только беснуются и дерутся во дворе. А в классе я не вижу их глаз – вижу только пионерские и комсомольские значки. Закон Бойля-Мариотта я с тем же успехом мог бы рассказывать портретам членов Политбюро ЦК КПСС, висящим в коридоре около учительской.
Я не вижу в них жизни, не вижу личностей – это всего лишь отравленная химерами армия строителей непостроимой утопии - коммунизма».

Тут я прервалась, на миг представив, что было бы, прочитай эти слова мой папа. Он бы просто лопнул от возмущения.

«Делать тут абсолютно нечего.
В клубе время от времени крутят всякую старую дрянь типа "Свинарки и пастуха".
В школьной библиотеке – только "Родная речь" да Белинский с Чернышевским, все остальное растащено.
Во всех избах с утра до вечера трещат черные тарелки. Моя хозяйка, на счастье, глуха – поэтому я намертво заворачиваю винт. В моей комнате висят классические ходики на гирях– без кукушки, а кошкой, стреляющей глазами туда-сюда. У меня полностью расстроены нервы Их стук меня раздражает. Эти часы я останавливаю на ночь. Просыпаюсь на уроки по своим обычным часам.
Хотя на самом деле просыпаюсь гораздо раньше и проклинаю весь свет за то, что проснулся.
Меня отправили сюда после аспирантуры. Мне было 26 лет. Трехлетний срок ссылки закончился, я пересидел тут уж еще четыре года. И чувствую, что уже никогда-никогда отсюда не вырвусь. Никогда.
Мне просто некуда отсюда бежать. В родную Мгу, где у меня была постоянная прописка? Но там сестра с мужем – пара пауков в одной банке, живут вместе только из-за близняшек-дочерей. Там я нужен меньше всего. А больше не нужен и вообще нигде.
Тема моя была теоретическая, я по дурости даже взял с собой десяток книг. Но все это бессмысленно. В отрыве от научной школы ничего не достигнешь, тем более после такого перерыва. При том, что, уходя, я перессорился со всеми так, что вряд ли смогу туда вернуться даже в качестве отдаленного участника.
С тех пор прошло еще немало. Мне 33 – как говорилось раньше, возраст Христа».

Я прикинула даты. Виталий был старше меня на 3 года. Следовательно, он писал это письмо в 1964 году, когда я была на вершине счастья с Сергеем. Просто мама не придала ему значения, отдала лишь на кладбище.

 «В этом возрасте как бы положено подводить итог. А каков мой итог? Школа на задворках цивилизации в п. г. т. Большие Колтуны. То же самое было бы в Средних или Малых…
Тома, в наши годы я больше болтал о вечном, чем о себе. Ты обо мне ничего по сути не знаешь. Школу во Мге я окончил с золотой медалью. На физфак ЛГУ поступил по закону о медалистах – не сдавая экзаменов.
И мне тут передо мной открылась золотая дорога. Она сверкала так ярко, что казалась: иди, беги, по ней без всяких усилий – и достигнешь всего, что следует.
Тем более, не хочу хвастаться, но талант у меня был. Мне просто следовало сосредоточиться еще курсе на втором, найти руководителя, не разбрасываться на радости жизни.
Самое главное – не ломать жизнь тебе.
Приложив усилия, я бы смог дописать диссертацию уже на втором курсе, а в начале третьего ее защитить досрочно. К моменту изгнания из рая уже пришло бы подтверждение из ВАК, что-то могло сложиться иначе.
А мне все казалось, что впереди уйма времени, и по сути жизнь свою я профукал.
Со студенческих времена у меня остался приемник, старая "Спидола". Когда по оказии из райцентра мне привозят батарейки, некоторое время удается послушать что-то человеческое. И вот однажды я совершенно случайно наткнулся на передачу, посвященную современным поэтам. Там были потрясающие стихи: и без пафоса, и без любовных придыханий.
Запомнилось одно стихотворение:

"Поутру соберемся меж осин и берез
Пробежаться до Бога по шипам белых роз."

Вторую строфу я не расслышал, поскольку за окном проехал трактор и создал страшные помехи. Зато третья ударила наотмашь:

"Золотою дорогой мы отправимся в ад...
Судят ангелы строго. Будет дьявол нам рад!"

Не поверишь, я даже заплакал, поскольку эти слова – про меня.
Был у меня один приятель, учитель географии. Нормальный парень, тоже сюда кем-то присланный. Не пил, не курил, не выражался, не дрался с трактористами на танцах - вообще на танцы не ходил. Мы можно, сказать, дружили. Жил на другом конце деревни, я приходил в гости. Больше молчали, он все крутил свой глобус, то в одну, то в другую сторону.
А потом взял и повесился в бане. Молча, даже записки не оставил.
Его часы передали мне: в стране, где все границы закрыты, географию может вести даже учитель физкультуры.
Нагрузка повысилась, денег стало больше: твоя мама, вероятно, заметила эта по посылаемым алиментам.
Более того, на оставшиеся суммы я стал пить. И это стало определенного рода спасением.
Алкоголь обладает тремя замечательными свойствами.
Во-первых, он притупляет желания.
Во-вторых, уменьшает возможности.
В-третьих, примиряет с действительностью.
А самое главное – укорачивает жизнь. Особенно когда в ней не осталось ни капли смысла».

В письме было еще несколько десятков строчек, в основном вопросы обо мне самой, но дальше я читать не стала.
Слишком уж похожими показались наши с Виталием состояния. Я даже испугалась, что отвечу ему, и снова завяжутся отношения, которые –совершенно очевидно – никуда не приведут теперь, как не привели в начале.
В школе меня потрясла мысль древнего философа, который сказал, что нельзя зайти дважды в одну и ту же реку. Я только никак не могла запомнить, кто это сказал: Софокл, Сократ, Демокрит или Эратосфен.
Имя Гераклита прочно осталось в памяти только в институте. Показушно циничные, мы, остолопы-медики, находили в имени мудреца ассоциацию со словом clitor; эта глупость запомнилась навсегда.
Гераклит был тысячу тысяч раз прав. В реке по имени «Виталий» я уже была, не стоило пытаться зайти в нее еще раз.
Я изорвала все: и письмо, и конверт – на мелкие кусочки. Не удовлетворяясь сделанным, прошла на кухню, высыпала все на сковородку, сожгла, а пепел вытряхнула за окно.
Я почувствовала свободу, которой чуть было не лишилась, и наконец налила себе коньяка.
 



*******************************************
ВЫ ПРОЧИТАЛИ ОЗНАКОМИТЕЛЬНЫЙ ФРАГМЕНТ.

Полный текст можно приобрести у автора –

обращайтесь по адресу victor_ulin@mail.ru

*********************
АННОТАЦИЯ

История жизни женщины, тянущаяся 85 лет: с 1934 по 2019. Репрессии, война и снова репрессии, историческая несправедливость всех уровней прошли сквозь судьбу героини, простого ленинградского врача-невропатолога. Она всю жизнь мечтала быть счастливой, но этого не получалось. Попытки создать хорошую семью и замужества, одно из которых кончилось разводом, а второе - катастрофой, не сделали героиню праведницей. Вряд ли кто-то осмелится взять с нее пример. Но праведники живут лишь на иконах.

******************************************

                2005-2025 гг.


© Виктор Улин 2009 г. - фотография.
© Виктор Улин 2025 г.
© Виктор Улин 2025 г. – дизайн обложки.

http://ridero.ru/books/zhizn_odna_4/

326 стр.