Ваучер

(Из книги УЗЕЛКИ НА ПАМЯТЬ)

Как уж приклеилась к бедному псу эта кличка, никто в деревне не знает. Не знает и он сам, кто его так окрестил и откуда взялось это заграничное имя. Породистым он, вроде бы, с кутячьего возрасту не был, да и родился от местной одноглазой дворняги Мушки, а вот, поди, ж ты – Ваучер!
Ну, как бы это ни произошло, что ни говори, а звучала кличка довольно необычно для рыжего, с нечёсаным хвостом и гирляндой репейников по всем лохмам, пса. И он с гордостью носил её. Деревенские Полканы да Тузики, хоть и не признаются вовек, но ведь, как пить дать, завидовали ему. Что-то непонятное, недоступное их собачьему разуму, вызывающее уважение, звучало в этой кличке.

И вообще Ваучер был легендарным псом. Время от времени он попадал в какие-нибудь немыслимые истории, а потом деревня долго их перемусоливала. Слагались целые легенды о приключениях Ваучера.
У щенков разные бывают в детстве игрушки: мяч, прошлогодняя косточка, а у него – в ассортименте все бутылки, которые только можно было купить в деревенском сельпо. С малых когтей, со щенячьего молочного возраста, он, как погремушками, увлёкся звоном бутылок и катал их днями напролёт по замызганному двору. Эту привычку он и по сей день не оставил, а сохранил, развил, и даже имел к ней особый интерес, и извлекал из этой привычки выгоду.
Дурно пахнущие бутылки он не любил, уж больно горькое содержимое, а вот из-под газировки Ваучер облизывал, как мороженое, и даже сворачивал свой длинный язык в трубочку, стараясь проникнуть как можно дальше в ёмкость и выудить последние драгоценные капельки десерта.
Но были ещё бутылки, с какой-то пеной на донышке. Она щекотала нос, дурманила его собачье сознание, ему становилось беззаботно-хорошо, и он с задорным лаем начинал носиться из конца в конец деревни, нарываясь на всевозможные приключения. Именно этот посуд, с ласковым, согревающим названием «из-под пива» и обожал Ваучер, и даже пристрастился к ней, как к любимой, зачитанной до дыр, книге.

Не справедливо будет не упомянуть о том, кто одаривал его ежедневно столь вкусными подарками. Личность, в своём роде, тоже весьма легендарная. Каков пёс, как говорится, таков и хозяин. Его кормильцу и поильцу Петьке Карякину какой-то майор в порыве страшного загула однажды пропил, а может быть, просто подарил своё обмундирование. Петька был несказанно рад этому своему приобретению. И с того дня, не снимая даже на ночь, ходил в полной офицерской амуниции. На кителе горели майорские звёзды. Деревня с пониманием относилась к необычной карякинской одежде и приветствовала его, всегда вскидывая руку к виску, как положено, по-военному. Участковый давно не обращал внимания на Петькины безобидные выходки, а эту воспринял даже одобрительно. Форма, по расчётам видавшего и не такие выкидоны участкового, должна была Петькину забубённую головушку дисципли-нировать.
Ваучер знал, что в кармане хозяйских, уже изрядно потрёпанных брюк всегда можно обнаружить баранку. Было ей от роду, вероятно, столько же, сколько и самому Петьке, Карякин её никогда не ел. Почему? Ответ на этот вопрос он и сам не знал. Может, боялся отравиться, а может быть, по причине неукусаемости. Поднесёт к носу, понюхает после стопочки, и опять в карман.
С той поры как хозяин стал носить одежду с блестящими пуговицами, Ваучер стал ощущать себя мобилизованным псом. А иногда, особенно в то время, когда Петька рыскал по деревне и искал, у кого бы опохмелиться, лавка и пивнушка ещё не открылись, Ваучер при таком карякинском темпе представлял, что они преследуют преступника, и тогда любому не внушившему доверия прохожему доставалось от Ваучера сполна.

Где-нибудь к обеду, проспавшись, в помятой форме, выходил на крыльцо такой же помятый Петька, и Ваучер начинал вместе с ним делать обход своих владений, помечая вслед за хозяином углы изрядно подгнившего забора. В этот момент он ощущал себя, скорее всего, пограничным псом и зорко стерёг соседского, изодранного ещё с прошлой весны, кота Тимоху, облаивал всеми, какими только познал от Карякина по существу дела выражениями, и спроваживал его за границу, то бишь обратно на огород к вечно чуть-чуть беременной доярке Маньке, у которой не раз лакал в спрятанном за крыльцом ведре ворованное колхозное молоко.
Манька эта – нос крючком, глазёнки суетливые – по причине своего зловредного норова неоднократно обливала его хоть и жирными, но всё-ж таки помоями. Несговорная баба эта, казалось, готова была несчастной псине горло перегрызть. За словом в карман посылать её, тарахтелку, не надо. Язык у Маньки – помело корявое, а не язык: «У! Буржуйская морда! Башка облезлая! Справная скотина! Ишь, развалился тут, как свинья перед опоросом! Эмигрант хренов!», очевидно, намекала не без яда на его иностранную фамилию.
Мухи потом, унюхав на нём остатки Манькиных разносолов, до вечера не давали ему покоя, пока он решительно не отправлялся на пруд. В общем, соседка ненавидела его всей лютой ненавистью, то ли из-за укороченного им ровно на половину Тимохинского хвоста, то ли она вообще была за дискриминацию собачьего рода в самом ближайшем будущем.
Да и с собственной хозяйкой отношения у него как-то сразу не заладились, а теперь из-за его, какого-то не совсем собачьего, пристрастия всё больше портились. Она почему-то не любила всё то, что обожали они с Петькой, и имела одну очень странную привычку. Нормальные люди закапывали на огороде в лунки картошку, а она, в основном, под кустами смородины, причём каждый раз под разными, по непонятной для Ваучера причине, – бутылки с самогоном. Пёс, пораскинув своим умишком, пришёл к выводу, что игра у хозяев такая особая. Она прячет, а Петька потом долго ищет.
Не раз Ваучер был порот ею, злодейкою, нещадно за то, что помогал своему хозяину, откапывая эти злосчастные бутылки, в самый подходящий момент, прямо под вечно шатающиеся ноги своего кормильца.

Пёс нёс свой крест во благо Петьке (вообще-то человеку ласковому) и его незамысловатым желаниям. Но вот однажды жизнь его дала трещину, и всё пошло наперекосяк. Пороли Ваучера не раз в его собачьей жизни. Но чтобы собственный хозяин! Ведь они так ладили и совершенно без слов, на одном невнятном мычании понимали друг друга!
Однажды Карякин, насмотревшись по телику каких-то забастовок, объявил домашним голодовку, в связи с непривычностью трезвого положения. Жена это положение не изменила ни на градус, и тогда, задыхаясь от злобы, втихомолку Петька залез в подпол, плюнул, выругался и забил люк изнутри гвоздями, выдвинув при этом многозначительно ультиматум: «Выйду, когда через воздуховод на верёвке поллитру с огурцом спустите!»
Сидел до вечера, орал: «Врагу не сдаётся наш гордый Варяг!», а потом затих. Может, заснул, а может быть, просто охрип, но жена заволновалась, послала за зятем Колюней: мол, надо бы перекинуться с глазу на глаз. Но завидев шатающегося зятя, выставив таки поллитровку, окончательно махнула на мужиков рукой.
Ну, дело-то хозяйское. Петька вылез из подпола и, довольный победой, приговаривая: «Сама виноватая», – расположился на тверёзых воздухах вместе с зятем, детиной саженного роста, под грушенкой, в беседке. Не пропадать же добру?

…Показалось мало, и скорый на это дело зятёк сбегал в сельпо. Усугубили… Хорошо усугубили.
Уж и солнце закатилось за облившуюся чернилами стену придорожных акаций. А они ещё не управились – куролесили до той поры, покуда уже зловредное комарьё кинулось наседать на всё живое. Дошло и до частушек. По всему видать, языки развязались, как следует.

«Раньше были времена,
А теперь – моменты, – хрипасто плакался во всю глотку зять, –
Даже кошка у кота
Просит алименты!»

С крыльца сверкали молниями глаза хозяйки. Наконец, не выдержав, она, подобрав подол юбки, двинулась на штурм. Колюня, предчувствуя неминучую свару, хвать бутылку со стола и в сирень, за лавку. Разбросав по траве огурцы, лук и сало, гроза скрылась. «Сшумнула, Колька, накатывай», – бойко стрельнув глазами и ткнув Кольку в бок, заторопил Карякин.
Зять конфузливо щупал под лавкой бутылку. Что за чертовщина, сам же положил! Стал на четвереньки. Ну, хоть бы пустая была! Начали расследование, может, кто потихоньку палочкой откатил? И тут за кустом мелькнул Ваучер с бутылкой в зубах.
– Ну, стал быть, пасиба! Это уж слишком! Это ж какая наглость, красть у собственного хозяина! Не я ли тебя холил, кормил, паршивец! Ваучер, вернись! Поднесём, сукин сын! Ваучер!

Ваучер вернулся только к ночи. Следом за ним отыскались, кряхтя и сгорбившись, измученные Петька с Колюней.
– Экая ты безмолвная скотина, Ваучер! Сразу видать, не людского роду-племени, жжжестокосерднай – вот ты какой по крови! Ни Богу свечка, ни чёрту кочерёжка! А ещё притворялся курябчиком эдаким! Хоть намекни, куда ты задевал бутылку-то? – грузно шлёпнувшись перед псиной наземь, лебезя, мучил его расспросами Карякин.
Ваучер, оглядывая мужиков осоловелым взглядом, то непритворно пьяно ухмылялся во всю плутовскую морду, то насмешливо-обидно скалил зубы. Вот тут и сорвался Петька, этого нахальства он уже стерпеть не стерпел. И закатил псине настоящую взбучку.
– Это ж какого алчного змеищу, волчью душонку на груди пригрел!
– Вот так пощёчина! Вот так оплеуха! И это за неохватную преданность! – заскулил, было, Ваучер, но потом опомнился – голыми руками его не возьмёшь – завыкобенивался-а. – Фигу тебе с маком под нос! Чего речи страмные мелешь, бессовестная рожа? Знаю, знаю, трындельщик-то ты высшего разряда! Типун бы тебе на язык!.. Безменом бы тебе, дурносмеху, по башке за таковские словеса! – стыдливо прикрыв лапой морду, набычился и потерял радость Ваучер, – а вообще-то надо всё ж таки завязывать, а то ведь сгорю от зелья энтого растреклятого! – всё ещё строя жуткие гримасы, но, уже просветляясь и овладевая собой, подумал Ваучер.