Хорошо-о!

(Из книги УЗЕЛКИ НА ПАМЯТЬ)

Льняной, ласковый до истомы вечер. Самая пора закруглиться бы с дневными хлопотами. Всё равно на крестьянском подворье их бесконечная вереница. Но сидеть за просто так, о том – о сём – ни о чём калякая, на лавочке у ворот – дело для меня великотрудное, скажем, даже непосильное. И потому отправляюсь в чулан, прихватив пару вёдер, нанизываю их на коромысло, обустраиваю на плече.
Родник у нас под Мишкиной горой, в самой низине. Спуститься к нему можно пологой, выбранной в земле и обнесённой дубовыми кругляшами лестницей. Сладил её пару лет назад дядька Николай, муж моей тётки Нинилы. По крутояру ему, а тем более, тётке с полными ведёрками не подняться, вот он и исхитрился, обустроил пологий спуск.
Можно, конечно, сбегать на ключ и по этой, обросшей диким сливняком, стёжке, но лично я не испытываю, проходя в стеной стоящих зарослях, ни малейшего удовольствия.
Другое дело выйти на гору, на самое крутолобье. Вниз и смотреть страшно, зато какая красотища открывается – дух захватывает. Хоть в какую сторону взгляни – на дальние-предальние вёрсты всё, как на ладони, видать. И пока ещё имеется «порох в пороховнице», ни за какие коврижки не променять мне этот обрывистый спуск, где, и правду, можно голову свернуть, на степенную «пенсионную» лесенку.
Не было ещё и дня, чтобы я, отправляясь на ключ, не задержалась бы на этом верхотурье, не присела бы, сбросив в анисы коромысло и ведёрки, хоть на пару минут.

Сердце замирает – какая ширь! И в предвечерних далях уже мигают, мигают, словно роятся светлячки, огоньки окрестных деревень. Вон через Облогу, на левом берегу Кромы у песчаного, покрытого мелкой галькой приплёска – Гавриловка. А там, западнее и чуть подальше – Выдумка. Обернёшься – через речку от крохотного посёлка Степь всего несколькими огоньками подмаргивает Старо-Гнездилово.
Отсюда, с горы, кажутся роднее и куда ближе – рукой подать! – умытые лазурью небеса. Простор земной, простор небесный, и я… Сижу тут на крутояре, обхватив колени руками, обо всём на свете позабыла. Слушаю, как внизу пожуркивает, омывая валунки да камушки, парной, в песочных рыжинках, Жёлтый; как суетятся, обустраиваясь на ночлег в своих глинистых норках, ласточки-береговушки.
Отрадно!.. В низинном краю, где-то у Чичинёвой хаты, то нежно мурлычет, то балагурит баян. Наверно, Мишка в клуб навострился. И когда его только какая-нибудь деваха окрутит?
А вечер ниже, а синева гуще. Пора и на ключ, а то и впрямь потемну назад не взберусь.

Обратно – это тебе не вниз налегке да ко;тушком. Но в ведёрках – не в тягость – в одном серебрится молодик, а из другого, наполненного всклень, выплёскивается звёздная россыпь.
И глаза, знаю себя, светятся нежностью, и на душе – светлее светлого: «Боженька щедрый! Спасибо Тебе за этот вечер, за эту поднебесную гору, за радость видеть и ощущать Твой непередавамо чудный мир!»
Ушла, и забыла попрощаться с Мишкиной горой. Не простилась, у нас говорят, значит, обязательно вернусь, встретимся!