Тщета Глава 2

                Москва, декабрь 1896 г.

Это было какое-то странное и даже позабытое состояние душевного взлета. Если представить душу в виде мускула, то у обоих она сократилась, подобно напряжённой пружине, затем взметнулась вверх и, даже утратив силу инерции полёта, продолжала подниматься все выше и выше, к самым декабрьским звездам. Небо было ясным, все в нём почтительно затихло, выстроившись в каком-то вселенском порядке. Звезды несли свою вахту, подобно маленьким солдатикам в вычищенной форме с надраенными знаками отличия и сапожками. Они не двигались, не моргали и, казалось, без устали наблюдали пристальным взглядом, что там внизу творят нерадивые человечки.

Когда звезды такие яркие, похожие на гирлянды рассыпанных по синему бархату лампочек, - как никогда хочется совершать безрассудства! Дома Михаила ждала Глаша с горячим ужином, с золотистым ореолом пушистых волос, которые невозможно было вплести в основную массу и которые разлетались в разные стороны, как пушинки одуванчика. Она была спокойна, кротка и говорила голосом, который лился, словно бальзам на душу. Почему же теперь Михаил уже который час проводил в компании другой и не мог заставить себя распрощаться и уйти?

Когда сегодня в обед он, вопреки обыкновению, оказался дома и в дверь постучали, Михаил и не предполагал, что приготовил ему этот долгий день.

- Я приходила раньше, с утра, но мне никто не открыл, - раздался до боли знакомый голос, который никогда и не переставал звучать у него в голове. Единственное, что появилось в нём нового, - лёгкая хрипотца, как будто надсаженность. - Ну встречай же меня, Миша!

Вросший было в пол и застывший от неожиданности, Михаил засуетился, взял из рук Оли багаж, но тут же опустил его и расцеловал девушку попеременно в обе щеки.

- Целуешь, как старший брат! - засмеялась Оля и поймала себя на мысли, что искренне смеется впервые за несколько месяцев. Может, это столичный мороз веселит лучше всякого вина? Хватает за нос, щиплет щеки, наливая их пунцовой краской, а все тело - радостью бытия и каким-то опьяняющим восторгом…

- Как ты здесь? Откуда? - несколько раз повторил он.

- Прямиком с берегов Южно-Китайского моря!

Они не сговариваясь вышли на улицу, им обоим требовалось хлебнуть свежего воздуха. Когда улеглось первое возбуждение, беседа потекла в более ровном русле, но не стала менее насыщенной и интересной. Они шли, не разбирая дороги, не договариваясь, где свернуть, не заботясь о том, какова конечная точка их маршрута. Время, казалось, предательски припустило бежать, выступая против их желания вдоволь наговориться, - и в какой-то момент они просто перестали обращать на него внимание.

Олимпиада так много дней провела в пути, почти ни с кем не разговаривая. Смерть Филиппа, расставание с Александром, женитьба Иннокентия раздавили женскую сущность её натуры, ей не хотелось больше любви. Ещё меньше, чем получать, Олимпиаде теперь хотелось её давать. Помогать, страдать, отрывать от себя по живому куски плоти, чтобы так, по частям, отдать всю себя, - пожалуйста! Но не любить, в том самом смысле этого явления, которые предполагало удовольствие и безмятежность. Ей это казалось в высшей степени эгоистичным. А себе самой она казалась в высшей мере недостойной этого удовольствия.

Увидев Михаила, Оля почувствовала, что сейчас это, пожалуй, единственный человек на свете, перед которым она может выговориться. La soeur d’ame*, и даже если не родственная душа, то именно тот человек, который знал и был свидетелем ее истории, - казалось, он, как никто другой, должен понять её или хотя бы не осуждать.

Про себя Михаил отметил, как за это время изменилась Олимпиада: стала выше и увереннее в себе, стала какой-то независимой. Она повзрослела, - и Михаил думал об этом с удивлением юноши, который не замечает своего собственного роста и взросления, до сих пор представляясь себе мальчишкой, хотя со стороны на него уже давно бросают заинтересованные взгляды. Её речь текла без запинки, без стеснения, и он давал ей возможность выговориться, догадываясь, как это важно для неё сейчас.

Олимпиада, конечно, сразу же рассказала, как нашла его в Москве, и они не могли не удивиться, что судьба в который раз сводит их, потаенным образом соединяя в один их такие непредсказуемые пути. Миша был вдвойне рад, что подруга привезла ему «весточку из прошлого, от отца». Два дорогих человека, против всякого ожидания и вопреки здравому смыслу, сегодня возникли у него на пороге, одна - из плоти и крови, с блестящими глазами и раскрасневшимися щеками, а другой - неявно, но явственно - и этого было больше чем достаточно, чтобы Михаил чувствовал себя счастливым.

Затем Оля рассказала про свое путешествие длиною в несколько месяцев, про то, как была отправлена Александром Петровичем Ольденбургским в Аннам с важной миссией, которую пока ещё не довела до конца. О том, как удостоилась чести работать с одним из просветленных умов современности, который многому научил её в сфере бактериологии. Оля говорила об Александре, и голос её дрожал от личных, глубинных впечатлений и переживаний, - как будто она репетировала хвалебный монолог в пустой комнате, и рядом никого не было. Ресницы Михаила дрогнули, взгляд упал под ноги и, зацепившись за краешки ботинок, покатился по заснеженной мостовой. В наступавших сумерках этого совсем не было видно. Оля вдохновенно продолжала, что теперь её единственное стремление - поступить в Институт Экспериментальной Медицины, и что со стороны Александра Петровича будет вопиющей несправедливостью, если принц не походатайствует о ней теперь, когда все договорённости с ее стороны выполнены.

- Посмотри, чем я пожертвовала ради этого! - с этими словами Оля остановилась, развернулась к Михаилу и стянула набекрень шапку с оторочкой так, чтобы ему стал виден шрам на её лбу. - Красивая я теперь?

- Что это, шрам? Я думал, мне показалось…

- Так заметно? Ну да, что это я? Я, знаешь, даже в зеркало теперь не смотрюсь. Волосы укладываю наощупь, как старая матрона, у которой уже набита рука. Шрам оттянул глаз вверх, он теперь шире, чем другой.

- Для человека, который не знает тебя долгие годы, это практически незаметно.

- Не успокаивай меня, Миша, я все сама про себя знаю. Можно? - с этими словами Оля выудила из кармана пальто видавший виды, весь исцарапанный и побитый, портсигар.

- И давно ты куришь? - голос Михаила раздавался уже из темноты, взявшей две бредущие рядом фигуры в плотные объятия.

- Нет. С весны.

- И что же случилось весной?

- Надеюсь, ты меня не будешь воспитывать? Подожди, вот вернусь в Петербург, - там найдутся свои воспитатели.

- Филиппу бы это не понравилось…

Оля встала, как больно осаженная лошадь, и светящаяся красная точка возле её губ потухла. Михаил не видел - больше чувствовал, как посреди стылого города наливаются горячими слезами ее глаза.

- Прости, но это так.

- Хочешь знать, почему я пристрастилась к этому? Потому что надо мной надругались, вот и всё, - она произнесла это просто, незаметно смахнув с ресниц капли, и ей казалось, что никто, даже Михаил, не может почувствовать, как словно бороной, разворочивает сейчас ее душу. Набрав в лёгкие воздуха, она рассказала в подробностях, как в Ханое на неё напали неизвестные, с головы до ног одетые в чёрное, только потому, что она являлась приверженцем европейской медицины и, как им казалось, явилась в их края присваивать их хлеб. Чем закончилось это нападение, она не знает, так как потеряла сознание, - но, когда очнулась, была вся в крови. Белье и ноги были перепачканы кровью…

Олимпиада, давно выронившая из пальцев сигарету, вся дрожала.

- Зайдем сюда, тебе нужно согреться, - сказал Миша, настойчиво взял Олю за руку и завел в тёплое и приветливое помещение трапезной Николо-Перервинского монастыря. Все это время они кружили возле его оградительных стен, то отдаляясь, то снова приближаясь, и вот теперь, похоже, настало время зайти внутрь. Михаил почувствовал, как тело Олимпиады содрогается то ли от озноба, то ли от воскрешенных в памяти подробностей той страшной ночи.

Внутри помещения, отогретая, Оля стала быстро приходить в себя и, похоже, даже устыдилась своей внезапной прямоты и откровенности. Девушка на секунду всмотрелась в лицо хлопотавшего вокруг неё Михаила и поняла, что почти все это время говорила она одна, позволяя ему вставлять лишь короткие реплики. А он совсем не изменился: так же предупредителен, сдержан, заботлив, ничего не требуя взамен. Казалось, что жизнь его неизбывно и спокойно текла между незыблемых гранитных берегов, - о чем тут можно было спрашивать?

Горячий чай с сахаром и медовая коврижка вдруг показались Олимпиаде самым лучшим лакомством на свете. Она не знала, что когда Михаил забирал на раздаче поднос с чашками и нехитрыми яствами, он виновато улыбнулся дежурному и вполголоса попросил: «Можно я в следующий раз заплачу, пожалуйста?» Михаила тут знали, как знали, что он обязательно рассчитается, - он делал это всякий раз после того, как получал оплату за свои уроки, - не терпел жить в долг.

- Что у тебя нового? - спросила Олимпиада, когда Михаил сел за столик. Тот был так мал, что Михаил и Олимпиада то и дело касались плечом друг друга, - отчего им обоим становилось тепло и приятно. - Или ты мне сейчас скажешь, что в твоей жизни ничего не изменилось?

- Ну, в моей жизни события сменяются не с такой стремительностью, как в твоей. Многое остается без изменений, - возможно, и к лучшему.

-  Ты все так же грезишь небом? Мечтаешь построить летательный аппарат. Было бы неплохо! Я смогла бы стать испытательницей твоего судна!

Они посмеялись.

- А я бы ни за что не сел за штурвал своего изобретения, это точно!

- Вот это и настораживает! - она легонько толкнула его в плечо.

- Тебе лучше?

-  Ты меня каким-то волшебным чаем поишь, вероятно. Или ты туда чего-нибудь подмешал этакого, успокоительного. Ну, так и что же: как живешь- поживаешь, Миша?

Михаил еле слышно вздохнул, окинул себя растерянным взглядом, как будто где-то на своем пальто мог прочесть ответ, как же всё-таки он живёт. Поискал глазами и, ничего не найдя на этом ровном, темном полотне, даже слегка развел руками, хлопнув ладонями по коленкам.

- Да, можно и так сказать: что я все так же грежу небом, но теперь эта греза, знаешь, другого качества.

- Да, я помню, ты поступил учиться на священника. Нравится?

- Не в том вопрос, нравится или нет: в этом вся моя теперешняя жизнь, и другой, наверное, уже не будет…

- Это неплохо: приходы теперь богатые, видишь вот, чай подают с сахаром. Я не смеюсь, нет, ты не подумай! У тебя будет своя паства, люди, которые будут тебя слушать, идти за тобой. Разве это не прекрасно?

- А, может статься, и наоборот. Даром слова я особо никогда не блистал. В любом случае, я иду служить не по этой причине…

- А по какой?

- Мне сложно высказать. Сам ещё не понял. Может, причина - в пресловутом «пойти по стопам отца»…

- Вот это не очень хорошо. Это надо бы понимать, - весомо изрекла Олимпиада, как будто сама в свои девятнадцать лет точно знала, как жить. - А как же все-таки воздухоплавание? Может, стоит вернуться к этому? Я лично, вспоминая тебя, часто думала, неплохо бы Михаилу стать конструктором…

- Ты вспоминала меня? - вкрадчиво произнес Миша, бросив на Олимпиаду пронзительный взгляд, которого она, однако, не заметила.

- Да, - ответила Оля, но этим ответом решилась ограничиться, чтобы не вынуждать себя придумывать, при каких обстоятельствах она вспоминала Михаила.

- Не успеваю, Оля, элементарно не успеваю. И решил, что лучше делать одно дело хорошо, чем два - как попало. Я старался собрать по крупицам знания, которых мне не хватает, но для этого нужно встречаться с единомышленниками, ходить на лекции учёных-испытателей, знакомиться с монографиями, литературой, иметь, в конце концов, свою мастерскую, где можно что-то собирать, проверять гипотезы, применять на практике. У меня ничего этого нет и вряд ли появится в ближайшее время. У меня на руках Матвейка с Машенькой, съемное жильё, мне нужно покупать книги для занятий, и ещё, у меня теперь есть Глаша…

- Глаша? - взгляд Оли заинтересованно блеснул в сторону смутившегося юноши. Надо же, за все время, пока они были знакомы, он впервые заговорил о какой-то девушке. «Что это меня, право-дело, колет? Разве он не мужает,  разве не хорош собой? - Олимпиада впервые, кажется, посмотрела на Михаила оценивающим взглядом и отметила что, да, он хорош собой, и чрезвычайно!» Чем дольше смотреть на него, тем очевиднее это становится. Его лицо с годами раскрылось, как цветок. Черты, в Китае казавшиеся Оле мелкими и невразумительными, как бы раздвинулись, расширились и приобрели привлекательность, обрамленные мягкими золотистыми кудрями. - Что за Глаша такая?

- Гликерия Коваль… Оля, понимаешь, мне следует жениться. Это необходимо для принятия сана в будущем. И потом, мой  духовник мне настоятельно это советует. С маленькими детьми мне одному сложно, нужна женская рука, забота… А я все время на учебе…

- Такое впечатление, что ты оправдываешься передо мной… За что ты оправдываешься?

- Да нет, прости… Я неловко выражаюсь! Просто я думал…

- Что?

Михаил молчал, уперев взгляд в выщербленное углубление в столешнице и машинально кружа по нему пальцем.

- Так Гликерия - твоя невеста? - самым непринужденным тоном спросила Олимпиада, хотя ее взгляд, гуляя по челке Михаила, смотрел испытующе.

Ей казалось в этот момент, что она упускает нечто важное в жизни, - то, что есть у других, но никогда не будет у неё. Стоило, наверное, начать привыкать к тому, что счастливое чувство не может соприкоснуться с её судьбой. Щемящее ощущение одиночества и обманутости травило Олину душу, она вдруг почувствовала себя никому во всём свете не нужной - и дальше лишь претворялась, что услышанная новость вызывает в ней искреннюю радость за Михаила и её избранницу. Она улыбалась теперь так же, как улыбалась, когда Фил, уже безнадежно больной, уговаривал её идти домой, - все ещё на что-то надеясь. Когда Александр просил её уехать не мешкая. Когда Жанна рассказывала ей о своём счастье с Иннокентием. Она улыбалась, дабы показать свою наивную покорность судьбе, хотя в этот момент она ненавидела эти стечения обстоятельств, свою унизительную беспомощность и то, что она должна подчиниться, просто с улыбкой подчиниться тем событиям и решениям, которые она не выбирала и не принимала.

Пауза затягивалась, нужно было как-то переступить через тягостное молчание.

- Вот и прекрасно! Жена будет заботиться о быте, содержать в порядке твоих брата и сестру. Ты сможешь сосредоточиться на учебе и на том, что подобает делать мужчине. Ты, конечно, не можешь быть нянькой! Все складывается! Возможно, ты всё-таки сможешь уделить хоть какое-то время и своему увлечению. Прости, я такая упрямая! Но у меня сердце кровью обливается при виде того, как ты хоронишь своё призвание! Ты рано или поздно поймешь, что ты его похоронил, и ты будешь ненавидеть всех, кто не дал тебе развернуться на этом поприще. Так будет, я знаю! Я это, несмотря на свою неопытность, очень хорошо представляю! В один прекрасный день ты вспомнишь, о чем мечтал, будучи мальчишкой, и ты возненавидишь все обстоятельства, на поводу которых ты пошёл, ища компромисс с сегодняшней реальностью! К тому же, Москва! Москва - это город огромных возможностей, где столько интересных людей живёт и творит на поприще искусства и науки, - что грех этим не воспользоваться. Вот кто они, которые теперь делают открытия в воздухоплавании?

- Ну… - Михаил перебирал в голове, - Александр Федоров… Константин Эдуардович Циолковский… Но первый - во Франции, а второй - в Калуге…

- Ну и прекрасно! Давай пригласим их в Москву и устроим им слушания среди студентов и вообще всех желающих! Это прекрасная идея!

Михаил пробовал было усомниться, но Оля, не слушая, озабоченно поглядела на свои маленькие наручные часы.

- Ты знаешь, я сейчас вернусь в Петербург - и обязательно поговорю об этом с Александром Петровичем. А теперь все, провожай меня, - мой паровоз отходит через два часа. Можно здесь где-нибудь достать резвого извозчика?



* La soeur d’ame - фр. родственная душа

Продолжить чтение http://proza.ru/2026/01/03/1675