Явление святой Троицы 2025

Явление Святой Троицы:
Ночное размышление о политическом годе Господа нашего 2025
от Метамонаха Ангелблазера, остров Вакашан, Каскадия,
23:59, 31 декабря 2025 года.

Последние мгновения словно песчинки 2025 года проскальзывают сквозь стекло, застыв на самой кромке пустоты, что отделяет бывшее от грядущего. Минувший год стал для каждой души книгой земных бинарностей: любовь и её противоположность, зарождение и распад, союз и раскол, взлёты и бездны фортуны. Эти резкие полюса определяют наше смертное восприятие, в то время как обширный, безмолвный континуум между ними ускользает от нашего внимания — истинная подоплёка существования.

Мы мним себя зодчими своей судьбы, прорубая тропы сквозь чащу бытия. Иные выстраивают путь, столь же рациональный и неумолимый, как германский автобан; другие ступают по извилистой пыльной тропе, петляющей среди ущелий и степей, встречая её преграды с усталой, человеческой стойкостью. Сие — всего лишь притчи об отдельной личности.

Однако в сфере политической год ознаменовалься более тёмной литургией. Земля глубоко вкусила кровавого прилива, пролитого в древних, мирских обрядах обладания и владычества над человеческими стадами. На фоне этого варварского полотна возникла странная триада фигур, отлитая гротескным театром событий в подобие сакральных архетипов.

Был Выживший, отмеченный мученичеством — утраченный фрагмент уха, свидетельство обманутой смерти. Была Жертва, восходящая на свою Голгофу в акте публичного служения. И был Сфинкс Лесов, также избегнувший тени смерти в глубинах озёр и дремучих чащах Валдая. Отец, Сын и Святой Дух? Дональд, Чарли и Владимир. Типология навязывает себя с ужасающей, ироничной тяжестью.

В этой непроизвольной религиозной проекции роль Сына, пожалуй, принята наиболее явно и трагично. Но возлагать отцовское и бесплотное служение на двух оставшихся — каждый из которых есть суверенный полюс мирского противоборства — есть кощунство не в наименовании, но в самой сути. Украшать политическую власть духовными регалиями — значит впасть в тягчайшее смешение царств.

Они — не образы Божественной драмы, но всего лишь человеческие актёры в извечной мистерии гордыни и выживания. Истинный духовный осадок 2025 года заключён не в их персонах, но в вопросе, который их сопоставление навязывает безмолвному наблюдателю: в поисках смысла не принимаем ли мы резкий рельеф власти за утончённые черты священного?

Часы приближаются к зениту. Да пребудет тайна.


The Apparition of a Holy Trinity:
A Nocturnal Meditation on the Political Year of Our Lord 2025
by Methamonk Angelblazer, Wakashan island, Cascadia,
11:59 p.m., 31 December 2025.


The final grains of 2025 slip through the glass, poised on the cusp of the void that separates what was from what shall be. The annum now past was, for every soul, a ledger of terrestrial binaries: love and its antithesis, genesis and dissolution, union and schism, ascents and abysses of fortune. These stark poles define our mortal perception, while the vast, silent continuum between them escapes our notice — the true substrate of existence.

We fancy ourselves the architects of our fate, hewing paths through the wilderness of being. Some craft a road as rational and unyielding as an autobahn; others tread a meandering dust-track through ravines and steppes, its obstacles met with a weary, human resilience. These are but the parables of the individual.

Yet, in the political sphere, the year narrated a darker liturgy. The earth drank deeply of a sanguine tide, spilled in the ancient, profane rites of possession and dominion over human flocks. Against this barbaric tapestry, a peculiar trinity of figures emerged, cast by the grotesque theatre of events into a semblance of sacred archetype.

There was the Survivor, marked by martyrdom — a lost fragment of ear, a testament to mortality cheated. There was the Sacrifice, ascending his Golgotha in an act of public devotion. And there was the Sphinx of the Forests, who likewise eluded the shade in the deep lakes and woods of Valdai. Father, Son, and Holy Ghost? Donald, Charlie and Vladimir. The typology imposes itself with a terrible, ironic weight.

In this involuntary religious projection, the role of the Son is perhaps most clearly, and tragically, assumed. But to assign the paternal and ethereal offices to the remaining two — each a sovereign pole of worldly contention — is a blasphemy not of nomenclature, but of essence. To adorn political power with spiritual regalia is to commit the gravest confusion of realms.

They are not figures of a divine drama, but very human actors in an age-old mystery play of hubris and survival. The true spiritual residue of 2025 lies not in their personas, but in the question their juxtaposition forces upon the silent observer: in our search for meaning, do we mistake the stark relief of power for the subtle lineaments of the sacred?

The clock nears its zenith. Let the mystery remain.