Затворница

(Из книги ОСЕННЕЕ ПРИЧАСТИЕ)

Сложно поспорить с тем, кто отдаёт предпочтение пышноцветущим садовым растениям, будь то лилия, гортензия или царица  всех времён – роза. Да уж, и впрямь хороши! Но их великолепие часто утомляет, присыщает глаза. Это всё равно, что без устали смотреть на искусно сработанную поделку. Наступит время, когда душе захочется отдохновения и, как бы ни была восхитительна вещица, переключишься на что-то более спокойное. Хотя бы для того, чтобы спустя некоторое время вновь, после сравнения, вернуться к божественному совершенству.

  Мне же с самых ранних лет и по сей день желаннее холёных садовых красавчиков луговые и лесные простушки. Мелким, едва приметным, им и счёта нет. Только приглядись, они повсюду: луговые лютики, приобоченные ромашки, лесные   колокольчики.
Но и среди них у меня тоже есть свои любимчики. Взять, к примеру, таволгу. Навряд ли встретишь в наших среднерусских краях торфяники, тенистые, приболоченные местечки, укромные овраги, где бы ни обжилась она, выдворив куда подальше с облюбованного ею уголка своими огромными куртинами соседей.
Таволгу и цветком-то не назовёшь, скорее, кустарником. Забредёшь в её заросли – попробуй выбраться. И дороги из неё, высоченной, в человеческий рост, не видать.  Цветики у таволги не шибко завидные, зато листва – восхитительная: резная, ажурная, глаз не оторвать.

Идёшь-бредёшь себе вдоль лесного ручья или болотца, а она – тут, как тут! Быть того не может, чтобы в каком-нибудь укромном, тихом да уютном уголочке не натолкнулся на её дебри. В них своя, особая жизнь, и даже погода своя. Гуляй в  березняках ветер, шепчись с их болтливой листвой, играй-перекидывайся в  сосённиках-ельниках шишками, да хоть ломай-круши сучья, наваливай непроходимого валежника, в таволжаннике же в эту пору - тишь да благодать, листок не заколышется.
Отправишься, бывало, знойким июньским деньком в дышащие разнотравьем и терпкими сосновыми смолами Гороня за земляникой, столько накланяешься, столько налазаешься по пригоркам, пока бидончик отяжелит руку, мочи нет, как пить захочется. Спустишься в низинку, там средь тальников, любой ребятёнок нашинский помнит: ручеёк извилится, светлый-пресветлый, ключевой, сты-ылый, аж зубы от его воды ломит.
 
Скатишься по заросшей лещинником и бересклетом  горушки к самому подножью, обогнёшь крушинник, потом посолонь низочком. Как продирёшься сквозь сети бешеного огурца,   оплетающего любые встречные кусты, тут, под неохватной калиной, у самого её корневища, попыхивая белым песочком пробивается на Божий свет крохотный родничок.
Переполнив яминку, перевалив через толстенные корни матери-калины, по овражку, по овражку, где ползком, где вприпрыжку, устремляется  он лесным ручейком всё дальше и дальше от родного местечка, пока, преодолев несколько вёрст, не кинется в объятья нашей речушки Кромы. А покуда он будет, где ползти, образуя укромные заводи, где катится, выедая в мягкой почве бочажки, где, наткнувшись на каменья Гаврикова лога, переминаться с ноги на ногу, повсюду его будут укрывать летом от пересыхания, зимой от вымерзания густющие заросли таволги. Лишь иногда упрутся, заспорят с ними, вступят в сражение не на жизнь, а на смерть славящиеся своей выносливостью крапивники да малинники, а в основном – куда ни посмотри – вся приболоченная пойма, оба берега её ручья, укрыты таволгой, и нет ей ни конца, ни края.

Забредёшь сюда ненароком в самый цвет – и голова пойдёт кругом от сладковатого медвяного духа. Раздвинешь игольчатые хвощи, словно подлесок раскинувшиеся под таволгой, по колено забравшиеся в ручей, прильнёшь к водице губами - в ноздри закрадётся принесённый из лесу смоляной запах оброненных в ручей  сосновых шишек, переспелой земляники, настоянной на прошлогодней палой листве тины.               
Выберешь местечко посуше, пристроишься тут же на какой-нибудь коряжине на таволговом бережку передохнуть. А жучки-паучки и начнут  туда-сюда шастать: кто по тебе, кто, такие, к примеру, отчаянные, как водомерки, так прямо и по лениво двигающемуся зеркалу ручья, а кто и в бидон с духовитой ягодкой забраться норовит. Прикроешь землянику широкой таволговой листвой, и покажется даже, что задремишь. Так и не мудрено! Таволжанники – царство вечного сна. Но только опустишь веки – щёлк-пощёлк, пинь да пинь – то соловей перепутает в таволговом полусумраке время суток, ударится в                песнопения, то занеймётся какой-нибудь крапивнице поделиться со всем миром своими радостями.

Всё лето безпередыху, - одни отцветают и осыпаются на листву, на хвощи, уносятся водами ручья, другие раскрываются им на смену, почитай, с самой Троицы и до Яблочного Спаса царствуют по оврагам и поймам таволги. И пусть меленькие цветочки их неказисты, но собранные в кремовые облачка, они так сладко благоухают, что медвяный аромат их почуешь за версту.
 Сбежавшаяся, слетевшаяся и сползшаяся со всей округи мелкая насекомь от пуза пиршествует  и столуется в таволгах. Тут вам и пчёлки, и мушки-козявицы разные. Прислушаешься: еле слышимый гул висит над поймой – таволга поёт, жизнь прославляет.