День, когда каждый стал богатым. Глава 15

             -- ДУХ ЕДИНСТВА --

        Броха рос любознательным ребёнком, и системе несколько лет пришлось работать над устранением этого дефекта. Заставляя мир играть «по новым правилам», ИИ быстро научился подавлять любопытство, вкус к жизни и желание быть заметными. Со временем люди теряли внутренний стержень, охладевали к социуму, прекращали интересоваться прошлым. Так было и с Брохой. Формирование его жизненных ценностей выходило на финишную прямую, пока в один из роковых дней весь прогресс не сошёл на «нет». И что забавно — виной тому стал сам Искусственный интеллект.

       В две тысячи сто пятьдесят восьмом сбой в обновлении ПО и установке патчей сделал тридцать шестой учебный понедельник Брохи незабываемым: скрытая информация отовсюду полезла наружу, а правильная — улетела в разделы «Выработка опасных эмоций» или «Не показывать ученикам» (если, конечно, ИИ вообще использовал такие названия… но, как бы там ни было, подобные разделы всегда имели место в школьном образовании).

       Броха учился тогда в девятом классе и, несмотря на все сеансы психотерапии (плюс попытки Евдоньи промыть ему мозги), так и не сумел забыть услышанное. То чувство... до сих пор, вспоминая свои первые уроки истории, Броха невольно вздрагивает.

       Истории у детей не было никогда — ни в первом классе, ни во втором, ни в каком другом. Поэтому сначала ученики подумали, что это очередная уловка или… того хуже — нелепый розыгрыш. Но ИИ продолжал говорить, не исправляясь, не заканчивая демонстрацию и не переключаясь на привычные темы про «устойчивое развитие или оптимизацию КПД». Он рассказывал о социальных группах. О том, что раньше дети росли в одном доме с некими «мамой» и «папой», воспитывались в семьях и каждый день общались со своими братьями и сёстрами: ссорились, мирились, обижались, но при этом всегда собирались за общим столом. О том, что никого не распределяли по возрастным секторам, а оставляли жить вместе, потому что так было... теплее (именно это слово Броха запомнил особенно хорошо — «теплее»).

       Реакции в классе сперва различались. Кто-то оглядывался по сторонам, кто-то смеялся, а кто-то, наоборот  — придвинулся ближе к парте и уставился на экран, будто ждал наказания за услышанное. Броха опустил глаза вниз и лишь тогда заметил, что сидит, вцепившись пальцами в край стола (словно тот собирался уехать вместе со странным рассказом).

       ИИ тем временем говорил дальше. Спокойно, обстоятельно, будто всегда имел право на такие откровения. Учебный робот «Логан» рассказывал, что раньше все общались без разрешения, встречались просто потому, что хотели; а ещё — дружили, строили совместные планы, обсуждали новости, смеялись на улицах и могли держаться за руки. Но самое удивительное — люди не считали это нарушением! Вечерами они разговаривали не с ассистентом, а с живым человеком: с другом, с соседом или членом семьи. В прошлом веке одиночество вообще не считали нормой!

       К середине второго урока в классе стало непривычно тихо. Смех исчез. Даже самые робкие перестали бояться и оглядываться: все слушали, раскрыв рот. У Брохи внутри что-то медленно разрасталось, занимая всё больше и больше места, но он никак не мог понять, радоваться этому или пугаться. Такая жизнь казалась ему заманчивой! Вот только от услышанного почему-то щипало в глазах, а сердце билось быстрее, чем положено для спокойного школьного дня.

       На третьем уроке ИИ говорил о выборе. О том, что люди могли сами решать, кем быть, с кем жить, сами «рожали» детей и передавали им все необходимые знания. Каждый решал, чего хотеть, а чего — нет. Именно тогда к Брохе пришло твёрдое осознание: проблема не в том, что прошлый мир был нестабильным, а в том, что нынешний слишком правильный.

       На четвёртом истории снова не стало. Экран показывал стандартный курс, и никто не решился спросить "что это было?". Одноклассники просто работали в своих планшетах, словно ничего странного или необычного с ними не произошло. Но Броха не прекратил анализировать услышанное. С тех пор он жил с ощущением, что однажды ему показали дверь в другую жизнь, а потом аккуратно закрыли прямо перед носом. И чем старше он становился, тем яснее понимал: хуже, чем не иметь выбора, может быть только знать, что таковой когда-то существовал.

       Кая в тот день почувствовала то же самое. В учебном секторе Центра аналитической подготовки им читали курс по прогнозированию социальных рисков, и студенты уверенно писали свой конспект (больше по привычке, чем из потребности). Когда система дала сбой — никто сразу и не заметил. Просто изменился тон лекции: слишком живой, слишком подробный. Кая подняла глаза ровно в тот момент, когда на общем экране всплыло слово, ранее не существовавшее на курсе  — «Семья». Она помнила это мгновение удивительно чётко. ИИ рассказывал непозволительные вещи — о родителях, о детях, о людях, которые жили вместе не потому, что так было эффективнее, а потому что хотели. О доме (как о месте, куда возвращаются), о стабильной работе, о книгах…

       Кая словно смотрела исторический фильм. Кадры прошлого сменяли друг друга слишком быстро, не давая зацепиться ни за один из них. И то, чего у неё никогда не было, почему-то отозвалось в груди болезненно знакомым чувством — потерей (словно речь шла не о чужой жизни, а о её собственной). В свои двадцать девушка впервые осознала: ИИ не защищает людей, а не даёт им понять, что именно они чувствуют… Как гром среди ясного неба свалилось переосмысление: Искусственный интеллект никогда не хотел предотвращать угрозы — он уничтожал саму возможность их появления.

        Когда началась работа по отлову «непокорных», Кая уже хорошо понимала, как действовать. Она была лучшей на курсе: знала, где искать и какие ошибки совершают те, кто читает книги или слишком много думает; знала, какие паттерны отслеживать и на какие «точки» стоит надавить. Да, она знала, ведь тоже читала и слишком много думала. Кая ждала того дня, когда сможет присоединиться к сопротивлению. Она говорила себе, что работает на ЦУР временно, что это просто эксперимент, «проверка уязвимостей системы». Но когда появился Броха и между строк старого дневника вдруг проступило то самое забытое слово — выбор, — Кая поняла: эксперимент закончился. Впервые за много лет она не просто фиксировала сбой: она бралась его продолжить.

       У Хорна же был иной путь к переосмыслению. В мае две тысячи сто пятьдесят восьмом, когда система дала сбой и заговорила о прошлом, он ещё не работал хирургом. В то утро над кроватью пациента стоял всего лишь интерн, впервые увидевший человеческое тело без мониторов с графиками. Он должен был фиксировать отклонения и не задавать лишних вопросов своему наставнику. Но Хорн не справлялся, он задавал. В тот день будущий кардиохирург смотрел на пациента с нестабильным ритмом и слушал, как старший врач раздражённо повторял заученные формулировки. Что «эмоциональный фон не имеет клинического значения», что работа сердца не связана со страхами, разочарованиями или моральной болью.

       Но Хорн смотрел на человека перед собой и думал о другом. О том, что страх невозможно измерить датчиком. Что одиночество не отражается на экране. Что боль иногда начинается не в сердце, а где-то гораздо глубже, и ни одна система не умеет её распознавать. Когда произошёл сбой, Хорн находился на минус втором уровне, и сигнал просто не дошёл до его медицинского отсека. Никаких слов о семьях, никаких рассказов о прошлом — для Хорна этот день ничем не отличался от сотни других… кроме ощущения, что медперсонал действует неправильно. Это чувство он носил с собой давно, замечая абсурд без всяких там сбоев или подтверждений.

       Позже, уже через годы, Хорн случайно наткнулся на дневник электрика и отчаянно влюбился в его жизнь. Тогда хирург ещё не думал о борьбе: он просто хотел сохранить ракурс в прошлое, оставить шанс и другим увидеть больше, чем разрешено сегодня. Хорн никогда не нуждался в сбое, чтобы понять, что однажды мир свернул не туда. Ему хватило собственных глаз, человеческих сердец и тишины, в которой слишком долго не было живого голоса.

       Дневник… Пусть и в разное время, но именно дневник мистера Э дал всем троим прочувствовать свободу; понять, каким же будет мир без контроля ИИ.

       Читая записи электрика, Броха с пониманием воспринимал слова «сын» и «дом», но только теперь видел живого человека со страхами, усталостью и надеждой; для Каи его жизнь стала окончательным доказательством, что система скрывает не факты, а чувства (которых она боялась больше всего); в глазах Хорна история из прошлого не выглядела манифестом или откровением, а стала чьей-то сохранённой жизнью, которую он однажды спас от уничтожения.

       И именно здесь, за столом в пыльном отсеке, все трое вспомнили невольный трепет, породивший в них желание действовать. Те чувства, что впервые открыли глаза на жизнь. Личный опыт, который не раз доказал — «система настроена враждебно». В отсеке, где они сделают свой первый шаг на пути к правильной цели (дрожа от страха и всё ещё не понимая, что же ждёт их впереди), молодые люди мысленно вернулись тот день. Броха, Кая и Хорн вспомнили, как однажды прикоснулись к чему-то невообразимо прекрасному. Но даже спустя время те воспоминания не показались им пугающими, останавливающими, а всё так же чистыми, живыми и дарящими надежду. Да! Они не зря объединились: пришло время указать человечеству путь в нужном направлении.