187

Небольшая птичка сидела на ветке.
Нет, не сидела. Она стояла на тонких чёрных ножках, как на кривых палочках и крепко держалась своими пальчиками за такую же тёмную и кривую ветку.
Птичка была серой, но не воробей. На её шее топорщились ярко-синие пёрышки, спускаясь к грудке, они рыжели.
Птичка живо вертела головой по сторонам и временами раскрывала клюв, как миниатюрные щипчики, и тогда к летнему птичьему многоголосью добавлялись новые звуки.
Сбоку зашуршало сено. Кто-то приближался. Мара непроизвольно повернула голову. И только теперь сознание окончательно вернулось.
- Афыфа?
Фиска. Шкандыбает даже не на четвереньках, опирается только на колени и одну руку, во второй чашка. Во рту большая коврига хлеба. Вот и получилось «Афыфа». По интонации понятно, что спрашивает, остальное непонятно.
Фиска догадалась, что качество вопроса никуда не годится, поднялась на колени, освобождая вторую руку, вынула ковригу изо рта:
- Ожила?
- Кажется, да, - тихо ответила Мара. Сил не было.
- А я тебе похлёбки принесла. Только что сварила.
- Не хочу… - но запах свежей еды уже донёсся до Мары, ноздри её затрепетали, в животе требовательно заурчало, и она почувствовала, что хочет. Очень хочет.
- Давай, я тебя покормлю, - Фиска поставила чашку на небольшую досочку возле Мары, положила рядом хлеб, полезла за пазуху.
Мара с лёгким интересом наблюдала, что там? Фиска вынула из-под рубахи круглую деревянную ложку, зачерпнула ею в чашке, понесла к Маре. Остановилась неуверенно:
- Может, сама?
- Сама, - согласилась Мара и потянулась рукой.
Но это оказалось так трудно. Рука стала тяжёлой и непослушной, хотя и выглядела тонкой. Гораздо тоньше, чем была, когда Мара последний раз на неё обращала внимание.
Рука повисела в воздухе и бессильно упала.
- Не-е. Сама ты ещё не можешь, - вынесла вердикт Фиска и тронулась своей ложкой дальше. – Давай, ешь. Хлеб будешь?
- Нет, хлеб не хочу.
- Ну ладно. Может, позже захочешь. Всё-таки первый раз глаза открыла. Нет, открывала и раньше, но тогда не видела ни меня, ни хлеб. Всё кричала страшное. Всё тебе чудилось разное. В лесу, видать, напугалась.
- В лесу?.. – вспомнилось смутное и действительно страшное. Тёмная хата, дрожащий огонёк лучины и мрачные глаза. Дрогнула. Нет, только не сейчас…
- Подожди, я тебя вытру. Облилась.
Фиска провела по груди Мары серой тряпкой, критично оглядела гостью:
- Тебе, конечно, помыться бы да переодеться. И пахнешь ты уже… не очень…
Мара сделала судорожную попытку приподнять голову. Не получилось.
- Погоди, - испугалась Фиска, - я же не сейчас говорю. А вообще.
Мара едва сдержала слёзы. Было обидно, было жалко себя, но и хорошо тоже было. Хорошо оттого, что жива, что не одна, что кто-то о ней заботится.
 - А Даша?
- Даши нет, - Фиска тяжело вздохнула. – Настя домой одна возвращается, каждый вечер. Ночует вот тут, рядом с тобой, с утра снова уходит.
- Ночует? – Мара чуть повернула голову. Рядом, по углублению в сене, угадывалось ещё одно ложе.
- Побегу я, - спохватилась Фиска. – Надо корову из стада встречать. А то тоже…
- Что тоже?
- Убежит куда-нибудь.
Фиска поползла в обратный путь.
- Постой! – Мара нахмурилась. - А сколько дней прошло?
- Восемь дней, как Даши нет. Получается больше, чем в прошлый раз.
- А… за мной… А не было перехожих?
- Не-е, чужих не было. Никто за тобой не приходил.
Фиска поглядела в широко раскрывшиеся от страшного испуга зелёные глаза, добавила в утешение:
- Небось, скоро придут.
И слёзы всё же брызнули. Правда, Мара дождалась, пока белобрысая Фискина голова скроется из виду.
А потом стала размышлять и считать.
Ну чего она испугалась? Испугалась, что Андрей её бросит? Мара вспомнила задумчивые серьёзные, иногда весёлые искрящиеся глаза парня. Никогда он её не бросит. Никто из переселенцев никого не бросит.
Откуда она это знает? Оттуда. Знает и всё. Поэтому нечего реветь, надо считать, когда новый срок придёт.
Голова плохо соображала, но всё же цифры, дни и загнутые пальцы сошлись в конце концов. И по всему выходило, что ждать теперь Борьку и Андрея надо послезавтра.
А теперь?
А теперь надо приходить в себя. Надо попробовать спуститься вниз.
Мара перевела взгляд к открытой чердачной дверце. Серая птичка уже улетела. Ветер шелестел зелёными листьями и слегка покачивал ветви. Она сейчас попробует… Немного отдохнёт и встанет.
Но встать смогла лишь спустя несколько часов. Да и то, не совсем встала, а на четвереньках добралась до проёма в конце чердака. Но, заглянув туда, поняла, что спуститься по крутой лестнице не готова совсем. Вернулась назад. Легла. Закрыла глаза. А когда вновь их открыла, был уже полумрак, и над ней светилось лицо.
- Настя?
- Да, я. Как ты?
- Почти нормально.
- Ага. Я вижу. Что с тобой случилось?
- Ой, Настя, не хочу эту жуть вспоминать. Давай не сейчас.
- Давай, - грустно кивнула Настя.
- А ты как?
- В первый же день схлестнулась с Ожаной.
- Прямо в лесу?
- В лесу. Встретила она меня. Поговорили.
Лица девушки не было видно, но голос звучал настолько твёрдо и мужественно, что Мара удивилась, уж Настя ли это?
- Она требовала… Она обещала вернуть Дашу и навсегда оставить её в покое… в обмен.
Мара удивлённо посмотрела в сторону Насти. В темноте белело лицо. Девушка теперь лежала рядом. Помолчала недолго. Потом продолжила.
- Она хочет, чтобы я сама отказалась от Елезара.
Мара вспомнила рассказ Ивы. Значит, это правда.
- А ты?
- А вот ей! - Настя резко вытянула руку, и Мара догадалась, что это кукиш. – Как оно дальше случится, я не ведаю, но ни от своего жениха, ни от своей сестры я отказываться не собираюсь. Наглому дай волю, он захочет и боле!
Настя замолчала. А потом по глубокому дыханию девушки, Мара догадалась, что та уже спит.
Ночь стремительно надвигалась. Вскоре луна засеребрила листья, где-то запела ночная птица.
А Мара думала. Вспоминала своего жениха. Она его тогда уступила. Отдала потому, что тот понравился сестре. И всё время уступала ей. С детства. Игрушки, наряды, сладости. А потом уступила и саму жизнь… когда поняла, что лишняя, что мешает, что словно бельмо на глазу.
А может, не стоило быть такой уступчивой?
«Наглому дай волю, он захочет и боле!»