1929. Часть 9

Сергей Львович, позёвывая, зашёл в опустевшую комнату Анны, своей старшей дочери. Она на зимние каникулы уехала в деревню, а его попросила наконец избавить её от скрипучей половицы. В комнате пахло прибитой пылью и чем-то девичьим — духами или засохшими цветами между страницами книг. За окном лежал глубокий, искристый от мороза снег, подёрнутый синеватыми тенями, а в окно лился холодный январский свет, выхватывая из полумрака знакомые очертания стола, стула, полки с учебниками.

Сергей Львович прошелся по комнате туда-сюда: «Да, действительно скрипит». И пошел за инструментом, приметив, какая именно доска издавала неприятный, жалобный скрип. Жена, Юлька — так повелось, он только так её и называл, Юлька, а никак иначе, — убиралась на кухне после завтрака. Ворчание посуды и шум воды доносились приглушённо, будто из другого мира.

Слегка поддел половицу, она на удивление легко сдвинулась с места. В образовавшуюся щель он разглядел нечто розовое, припорошенное серой пылью времени. Сняв доску совсем, увидел, что розовым была толстая тетрадь в потёртом переплёте. «Вот ведь, Анька, сначала запрячет свои тетрадки невесть куда, а потом жалуется на немыслимые звуки», — прошептал он, одёргивая рукав.

Он раскрыл тетрадь. Бумага пожелтела по краям, но буквы , выведенные аккуратным  почерком, сохранили свой синеватый оттенок.

«Желанный мой и любимый Сереженька!

*Смутная тревога, заполнившая меня и не отступающая ни на шаг, побудила меня взяться за перо и описать эту повесть, наш роман о нашей жизни. Думаю, когда меня не будет рядом с тобой, эти строчки помогут тебе вспомнить и не забывать меня. Отчего-то мне хочется, чтобы ты помнил меня. Потому что я никогда не забуду тебя, моего профессора. Здесь я изложу все с самого начала, с самой первой встречи с тобой и все, что последовало за этим. А назову это „Опять в 1929 год!“*

Ну, слушай.»

«Это не почерк дочери. Кто же тогда это мог написать?» — задался он вопросом, и в груди кольнуло холодком. «И кому? Деда тоже звали Сергеем. Неужели это от него такое "наследство"?» Он быстро пролистал тетрадь, и на самой последней странице увидел подпись: «Твоя и только твоя на веки Натали». «И кто такая Натали?» — размышлял он. Эта розовая тетрадь с исповедью неизвестной Натали заинтриговала его странно, тревожно и сильно. Он впопыхах положил на место половицу, придавил её ногой, заглушив скрип, и углубился в чтение, опустившись на краешек дочкиной кровати.

Повествование начиналось с марта этого наступившего года. «Совпадение?» — удивился Сергей Львович. У того Сергея тоже было трое детей, и все совпадали по возрасту с его теперешними детьми, только имена были другие, кроме младшей дочери. Ту тоже звали Лизонькой. Воздух в комнате казался густым, наполненным не звуками, а ожиданием.

По мере чтения этой, как ему казалось, фантастики, он не мог поверить в достоверность фактов, изложенных в тетради. Во-первых, его жена Юлька никак не могла быть похожей на ту Алину. Если у Алины был покладистый характер, то у Юльки — взбалмошный. Правда, за прожитые с нею почти двадцать лет он приноровился к ней и часто просто не обращал внимания на её закидоны. И Юлька никогда бы не пригласила в свой дом незнакомую женщину, уж не говоря о предоставлении той крова. Но вот отец и мать, а также дед с бабкой были описаны очень точно, до деталей, о которых не мог знать посторонний. Его это поразило. Он уже догадался, с растущим изумлением, что это про него и для него написано столь необычное послание.

Чем дальше он читал и знакомился с перипетиями, выпавшими на долю этой Натали, тем больше он заочно влюблялся в неё. В её нежность, в её жертвенность, в ту безоговорочную любовь, которой словно пропитана была каждая строчка. Сергей Львович так увлекся чтением, что отказался от прогулки с женой и Лизонькой на горку. За окном слышался их весёлый, удаляющийся смех, хруст снега под валенками, а он сидел, отгороженный страницами от настоящего мира.

Интересно, как она выглядит, эта двадцатисемилетняя женщина? Он мысленно пытался себе представить её, но у него ничего не получалось, лишь смутный образ — лёгкая походка, прядь волос, упавшая на щёку... А вдруг в марте она действительно появится у его двери? Волнение и возбуждение, давно забытые, охватили его. А вдруг все будет так, как описано в тетради? И что ему тогда делать? Прогнать и не впускать в свой дом её? Или напротив, испытать такое чувство, какое он никогда не испытывал и вряд ли испытает? Вопросы жгли сознание.

Он закрыл тетрадь, бережно, как живую, и спрятал её обратно под половицу, будто запечатывая тайну. Решил выйти на воздух — немного охладиться и переварить полученную информацию. Надел пальто и вышел на крыльцо. Резкий, колючий воздух ударил в лицо. Сугробы сверкали ослепительно, ветви деревьев, одетые в иней, хрустально звенели на ветру. «Собственно говоря, чего это я так разволновался? До марта еще целых два месяца, и потом, может, она и не появится у моих дверей?» Но зачем тогда именно сейчас он обнаружил эту заветную тетрадь? Не случайность, а знак? Зима вокруг была безмолвна и прекрасна в своей ледяной чистоте, но в душе у него бушевал тёплый, беспорядочный шторм. Он стоял, глядя на протоптанную тропинку к калитке, и думал, что с этой минуты всё изменилось. Теперь он будет ждать. Ждать весны. Ждать марта.



Вот и март. Всё это время он перечитывал розовую тетрадь, вчитываясь в каждую строку, пока знакомые фразы не начали мерещиться ему даже в узорах на морозном стекле. К тому же, он обнаружил в корешке тетради ручку — это была шариковая ручка, лёгкая и необычная, которой и были сделаны записи в тетради. У них таких ручек ещё не было, в магазинах продавали перьевые, и это открытие с ледяной ясностью подтверждало, что Натали была женщиной из будущего. Он иногда крутил этот странный предмет в пальцах, чувствуя связь с другой реальностью.

Ему уже даже стала сниться эта таинственная женщина, в которую он был влюблён заочно, но лица её не видел — только размытое пятно, силуэт в мартовском тумане, тепло чужой ладони. Но он знал, что это она, Натали, приходит к нему во сне. Похоже, Сергей Львович довёл себя до такого состояния, что даже Юлька заметила его нервное напряжение и интересовалась: «Ты что, как на иголках?» За окном капало с крыш, весенний ветер гнал по небу рваные облака, а в душе у него стояла тревожная, сладкая оттепель.«Да вот, родственница из Ленинграда должна приехать. Надо будет приветливо её встретить», — объяснял он своё волнение, избегая взгляда жены.«Надолго приедет?» — уточняла Юлька, вытирая руки о фартук.«Думаю, что недели за две она сумеет решить все свои дела», — мягко обманывал муж. Он не раз замечал, что Юлька запросто может ему соврать, но не старался вывести её на «чистую воду» — ему было это безразлично. А зная за женой такую «слабость», он верил ей через раз и особо не стремился о чём-то серьёзном с ней разговаривать. Он продолжал верить, что она его любит, хотя сам так никогда и не смог испытать к ней подобного чувства. Похоже, что ей было достаточно, что он является её мужем, неплохо обеспечивает семью и иногда спит с ней. Но ознакомившись с содержимым розовой тетради, он всё чаще оставался ночевать в своём кабинете, объясняя это работой или не объясняя ничего вовсе.

Вот и 15 марта, как было заявлено в розовой тетради. Именно в этот день загадочная Натали должна была появиться у его двери. Он был готов к этому. Всё утро он провёл в лихорадочной активности, а весь вечер — стоял у окна, вглядываясь в предсумеречную мглу, пытаясь разглядеть в редких прохожих, приближающихся к его подъезду, долгожданную гостью. Небо было низким, свинцовым, шел снег.

Около семи вечера, в тусклом, прыгающем свете фонаря, он различил одинокую фигуру в серой шубке, которая вошла в подъезд. Походка была усталой, но решительной. «Она!» — сердце радостно и тревожно забилось, хотя неясно было, чего он мог ожидать от этой встречи. В два прыжка, опередив Лизоньку, которая уже бежала открывать, он очутился у двери, услышав сдержанный, но настойчивый звонок.

Перед ним стояла молодая женщина. Лицо её было бледным, измождённым усталостью, но глаза — огромные, светлые — смотрели прямо и спокойно. Серая шубка была скромной, даже бедноватой. Он именно такой и ожидал её увидеть. Не дав ей заговорить, он, сделав шаг вперёд, заговорщицки спросил, почти шёпотом: «Натали?»Она вздрогнула, удивлённо приподняла брови и после секундной паузы кивнула: «Да…»Тогда он, приложив палец к губам, жестом велел молчать, вышел с ней на лестничную клетку, прикрыв за собой дверь.«Я всё знаю про тебя, — быстро зашептал он, чувствуя, как слова путаются. — Ты должна сказать моим домашним, что ты дальняя родственница, приехала из Ленинграда. Но всё-таки… покажи мне свой паспорт».

Натали, несколько смущаясь, неохотно достала из сумки маленький, потёртый бумажник и протянула ему сложенный документ. В слабом свете лампочки на лестнице он увидел: «Писаревская Наталья Анатольевна», год рождения, прописка… Всё сходилось. Облегчённо вздохнув, он улыбнулся ей впервые — улыбкой растерянной, но искренней. «Пойдём, дорогая. Мы сейчас будем ужинать, и ты сможешь отдохнуть с дороги». Потом, призадумавшись, спросил тише, глядя ей прямо в глаза: «Ты… помнишь меня?»

Натали медленно покачала головой, и в её взгляде читалась лишь вежливая отстранённость и усталость. «Нет, извините… Я впервые вас вижу».Думая, что она лукавит, играет по написанному для неё сценарию, он только загадочно улыбнулся ей снова и открыл дверь в свою жизнь, в которую она теперь должна была войти. За его спиной уже звучал оживлённый голос Лизоньки: «Пап, а кто это?» И где-то из глубины квартиры доносилось ворчание Юльки. Предстояло объясняться. Но главное уже случилось. Она пришла.



За ужином Сергей Львович не мог оторвать глаз от Натали, разглядывал её с таким нескрываемым, пристальным вниманием, что она даже смущалась, опуская взгляд и нервно перебирая складки скатерти. Свет лампы падал на её лицо, выхватывая тонкие черты, тень от длинных ресниц, и ему казалось, что он начинает вспоминать это лицо — не из тетради, а из какого-то глубокого, забытого слоя собственной памяти.

После ужина он отвел её в комнату Анны, предлагая там отдохнуть. Она с тихой, почти физической благодарностью приняла его предложение, окинув взглядом скромную девичью обитель. Но ему нетерпелось провести ещё один, решающий эксперимент, подтверждающий невероятное. Снабдив  её листком бумаги, он сказал:— Напиши , пожалуйста , небольшой текст. Под диктовку.

Натали, слегка удивившись, достала из своей сумочки шариковую ручку — точно такую же, как та, что была спрятана в корешке тетради. Под его диктовку она вывела: «Только знаю, пускай я плохая пророчица, вновь ты вихрем ворвешься в мое одиночество…»Она на секунду задумалась, словно прислушиваясь к внутреннему ритму, и затем сама, без подсказки, дописала окончание: «Вопреки всем преградам и всем расстояниям, по веленью любви, по её настоянию».

Сергей Львович, прочитав эти строки, просиял. Рука его слегка дрогнула. Затем он неспешно, с торжественной бережностью, достал розовую тетрадь, открыл последнюю страницу и показал ей. Там, под подписью «Натали», тем же самым почерком было написано завершающее повествование четверостишие — слово в слово, буква в букву, с одинаковым наклоном и характерным завитком у «д».— Сравни почерк. Один в один, — прошептал он, и в его голосе звучал триумф, смешанный с благоговением.

— Да, любопытно, — тихо согласилась она, вглядываясь в страницы. — И что это, по-вашему, значит?— А то, что ты уже бывала здесь. Мы были с тобой знакомы. И не просто знакомы… мы любили друг друга. И мне кажется, — он сделал паузу, подбирая слова, — что я и сейчас… люблю тебя. Я ждал тебя.

Натали отодвинулась, её лицо выразило лишь растерянность и усталую осторожность.— Это уже из области фантастики. Вы совсем не знаете меня, сегодняшнюю. Я для вас — незнакомка с вокзала.— А сейчас ты у меня разве не из фантастики появилась? — возразил Сергей Львович, его голос дрогнул. — Ты позвонила именно в мою дверь, а не в соседнюю. Ты искала именно этот дом.— Пожалуй, вы правы, — уступила она, проводя рукой по лбу. — Но я сейчас настолько устала, что плохо соображаю. Давайте отложим этот разговор до завтра.— Я с утра в университете. Пообещай мне одно, — он наклонился к ней, и в его глазах вспыхнула мольба. — Обещай, что завтра не пойдешь искать то самое здание с порталом. Пожалуйста. А после обеда подойди к университету. Встретимся. Придешь?

Натали широко раскрыла глаза.— Вы продолжаете меня удивлять… Откуда вы знаете про здание с порталом? Неужели всё из этой тетради? — Она с новым интересом взглянула на переплетённые страницы. — Значит, вы знаете, где оно находится? И вы сможете меня проводить туда?В её голосе прозвучала такая живая, такая опасная для него надежда, что сердце Сергея Львовича сжалось.

— Ты хочешь вернуться в своё время? — спросил он глухо, с внезапной, острой болью.— Конечно! — воскликнула она. — Здесь для меня всё чужое, всё непонятно. Я должна вернуться.— А я?! — вырвалось у него. Он не сдержался и взял её за обе руки. Ладони у неё были холодные и лёгкие, как птичьи крылья. — Разве я для тебя чужой?

Натали не стала вырывать руки, но в её глазах стояла непроницаемая печаль и отстранённость.— Я вас не знаю, — повторила она просто и безнадёжно.— Ты узнаешь! И… полюбишь меня. Я в это верю! — произнёс он с жаром, со страстью, которой, казалось, в нём уже не осталось места.— Но как я поняла, вы женаты. У вас дети, — мягко, но настойчиво возразила она. — Зачем вам и мне такие сложности? Не лучше ли всё вернуть на круги своя? Не мучить себя призраками из чьей-то тетради?

— Не лучше! — чуть ли не крикнул он, и тут же опомнился, понизив голос. — Это не призраки. Это… мы. Ты устала, отдыхай. Договорим завтра. Я буду ждать тебя у главного входа после двух.

Он поднялся и вышел, закрыв за собой дверь не громко, но очень чётко. Осталась лишь тишина комнаты, пахнущая чужими книгами и прошлым. Натали медленно опустилась на стул, сжав виски пальцами. В её голове звенело от усталости и нагромождения невероятных событий.«Куда же это я попала? — думала она, глядя на розовую тетрадь, лежащую на столе. — И что ему от меня нужно, этому странному, настойчивому профессору с глазами полными боли… и какой-то безумной надежды?» За окном шумел ночной город, совсем незнакомый, и будущее виделось ей одной сплошной, тревожной загадкой.



Утром она спала долго, отсыпаясь после вчерашних волнений и усталости долгой дороги. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь морозный узор на окне, медленно прополз по стене и коснулся её лица. Натали открыла глаза, на мгновение не понимая, где находится. Чужая комната, тишина, нарушаемая лишь далёким стуком посуды из кухни. После завтрака, на который её приглашала сдержанно-любопытная Юлька, она, оставшись одна, взглянула на розовую тетрадь, оставленную  хозяином на столе. От нечего делать, а скорее от навязчивого желания разгадать загадку, начала её читать.

Первая часть — описание встречи, неловкости, быта — позабавила её. Слишком уж всё было похоже на наивный, чувствительный роман. Но вторая часть привела её в полное замешательство. Сколько же боли, надежд и отчаяния пришлось пережить той, другой Натали! Она не могла представить себя на её месте — это казалось слишком невероятным, чужим, как сцена из кино. Было ясно, что та женщина безнадёжно и глубоко влюбилась в профессора, проживая в его доме. «Значит, мне надо поскорее уехать отсюда, — трезво заключила она. — Зачем мне эти ненужные, чужие драмы?»

Она твёрдо вознамерилась уговорить профессора показать ей, где находится то самое здание с порталом. И сделать это сегодня, пока она ещё не умудрилась впутаться в эту историю. Ведь чем- то смог привлечь ту Натали этот немолодой, напряжённый мужчина с глазами, полными какой-то болезненной одержимости? А она — чем могла привлечь его? Натали подошла к зеркалу, вделанному в створку шкафа. Ей понравилось это отражение — молодое лицо, следы усталости лишь подчёркивали его выразительность. Спала она сегодня крепко, без сновидений, что списала на вчерашнее полное изнеможение.

Из школы вернулась Лизонька — живая, звонкая, с румянцем на щеках от мороза. Девочка сама завела разговор: «Наталья Анатольевна, а как там у вас в Ленинграде? Красиво?»«Если бы вы знали…» — мысленно вздохнула Натали. Правда, она была в Петербурге пару раз на экскурсиях, но как выглядел «сегодняшний» Ленинград середины века, она не имела ни малейшего понятия. Да и Москву вчера толком не рассмотрела — темнота и густой, слепящий снегопад скрыли всё.

Решив действовать, она расспросила Лизоньку, как добраться до университета, где работает её отец. Девочка, обрадованная возможностью прогуляться и поболтать, вызвалась сама проводить.

Они вышли на улицу. Москва предстала перед Натали в ясном, зимнем, немного потёртом великолепии. Не широкий проспект, а тихая улица с деревянными двух и трехэтажными домами, соседствующими с массивными каменными зданиями дореволюционной постройки. Крыши были укрыты пуховыми шапками снега, с карнизов свисали прозрачные, как хрусталь, сосульки. Воздух был звонкий, морозный, пахнущий дымом из печных труб, снежной чистотой и немного — бензином. Мимо, позванивая и искрясь щётками, прополз трамвай «Аннушка», его жёлтый бок мелькнул между сугробами. Тротуары были прочищены, но по краям лежали аккуратные снежные валы. Люди шли тепло одетые, в валенках, шапках-ушанках, разговаривая, и пар от их дыхания висел в воздухе маленькими облачками. Натали шла, озираясь, и это был совсем другой город — не тот, что она знала. Более человеческий, более медленный, пропахший историей, которую она видела лишь в музеях.

Сергей Львович уже поджидал ее  у массивных университетских ворот. Отправив Лизоньку обратно домой с напутствием идти прямо, не сворачивая, он повёл Натали на трамвайную остановку. Попытался взять её за  руку, но она, ощутив его влажную от волнения ладонь , деликатно, но твёрдо освободилась.— Неприятно, мокрая  — сказала она просто.Сергей Львович помрачнел.— Извините. Я… волновался, ожидая вас.

В трамвае, который с грохотом и звоном покачивался на рельсах, она напрямую спросила о здании с порталом. Он ответил уклончиво и честно: никогда его не видел и не знает, где оно может находиться.— Тогда я сама продолжу поиски, — решительно заявила Натали.— Нет, — его голос прозвучал неожиданно твёрдо и даже грозно. — Это бессмысленно и может быть… опасно.— А куда же мы тогда едем? — с холодным любопытством спросила она.— Увидишь, — уклончиво ответил он.

Место, куда он привёл её, рестораном можно было назвать с большой натяжкой. Небольшой зал с простыми столами, застеленными не слишком свежими скатертями, запах щей, котлет и дешёвого одеколона. Скромная столовая для интеллигентных, но небогатых людей. Натали не удержалась от лёгкой, колкой усмешки:— Это лучшее место, куда вы смогли меня привезти?

Сергей Львович, однако, не смутился. Его лицо стало торжественным, почти строгим.— Это то самое место, — сказал он с какой-то внутренней значимостью, понизив голос, — где мы с тобой когда-то… открылись друг другу в наших чувствах. Здесь всё началось.— Странно, что вы сейчас надеетесь на повторение подобной сцены, — холодно парировала Натали, снимая перчатки. — Я вчера пыталась до вас донести: сейчас я — другой человек. Я ничего не чувствую к вам, кроме досады. Досады от того, что вы отказываетесь помочь мне найти дорогу домой и играете со мной в какие-то сентиментальные игры по чужим воспоминаниям.

Сергей Львович ничего не ответил на эту тираду. Лицо его стало непроницаемым, лишь в уголке глаза дрогнула мелкая судорога. Он лишь галантно, с печальной учтивостью, пригласил её сесть за столик у окна, за которым медленно погружалась в ранние зимние сумерки старая, незнакомая Натали Москва.

5
В ресторане, вернее, в этой скромной столовой с высокими потолками, тускло поблескивавшими дубовыми панелями и характерным запахом дешевого табака, тушеной капусты и воска для полов, Сергей Львович чувствовал себя хозяином положения. Он заказал, не глядя в меню и не спрашивая её мнения, водки и «чего-нибудь закусить» — в итоге принесли селёдку с отварной картошкой и тарелку маринованных огурцов. «Ну да, дедушка лучше знает, чего я хочу», — язвительно резюмировала она про себя, глядя, как он расставляет рюмки с сосредоточенным видом.

«Пьём и переходим на «ты», — распорядился он, словно это был не ритуал, а неизбежный научный протокол.«Ах, вот что ты задумал!» — мелькнуло у неё в голове. Вслух же она произнесла холодно и чётко: «Хорошо, выпью. Но целоваться с вами я не собираюсь».«Нет, — он осушил свою рюмку одним решительным движением, поставил её со стуком и встал. — Всё должно быть по правилам. Как тогда».

Несмотря на её слабый, но твёрдый протест — «Я не хочу…» — он подошёл вплотную, обнял её за плечи. Его ладонь была тёплой и влажной. Натали отпрянула, но он был настойчив. И затем… затем он поцеловал её. Это не был грубый или властный поцелуй. Он был страстным, но бесконечно нежным, полным такой тоскующей, накопленной за долгие месяцы ожидания нежности, что у неё перехватило дыхание. В нём была память, которую она не разделяла, но которую её губы, её тело отчего-то узнали. Сопротивление растаяло на секунду, сменившись шоком, а затем — странным, забытым чувством тепла, разлившегося по жилам.

Когда он наконец отпустил её, она откинулась на спинку стула, восторженно и удивлённо глядя на него широко раскрытыми глазами. В голове промелькнула обрывком фраза Лукашина из "Иронии судьбы":«И даже после этого я не Ипполит…» — вырвалось у неё сбивчиво.«Что? Какой Ипполит? Ты о чём?» — профессор смотрел на неё с искренним непониманием, его собственная уверенность на мгновение поколебалась.«О том, что такой поцелуй дорогого стоит, — задумчиво, всё ещё приходя в себя, произнесла Натали. — Не припомню, чтобы меня целовали так… искусно. И так… как будто теряли и нашли».

Она взяла себя в руки, отпила глоток воды, чтобы прояснить мысли. Её тон снова стал практичным, но уже без прежней ледяной отстранённости.«Всё-таки давай проясним ситуацию, Сергей. Я чрезвычайно благодарна тебе и твоей семье за бескорыстный приют. Но моя цель — найти то здание с порталом. И как только я его найду, я уйду. Навсегда. Ни мне, ни, думаю, тебе не нужны проблемы, драмы и страдания, которые, судя по розовой тетради, принесла в этот дом та… другая Натали».

Сергей Львович молча разлил водку по рюмкам. Его рука дрогнула, и струйка перелилась через край. Не дожидаясь её, он снова выпил, поморщившись, и потянулся за огурцом. Натали смотрела на него с непроизвольной жалостью. Её рюмка стояла нетронутой.«Мне жаль, если я не оправдала твоих фантазий, — тихо сказала она. — Но разве ты так плохо живёшь, что тебе нужен миф? Призрак из будущего?»

Он поднял на неё глаза. В них не было ни гнева, ни одержимости — только глубокая, неприкрашенная усталость и печаль.«До того как я нашёл тетрадь, я считал, что живу хорошо. Даже очень хорошо по меркам нашего времени. Работа, семья, достаток. Но я жил… в вакууме чувств. Да, я люблю своих детей, особенно Лизоньку. Но так, как там было написано… Так, как будто душу тебе греют у открытого огня… Этого не было. Я думал, так и не бывает. А оказалось — бывало. И, может быть, ещё может быть. Вот откуда эти надежды. Глупые, да?» Он горько усмехнулся. «Знаю, насильно мил не будешь. Я понимаю. В свой выходной… в воскресенье… я смогу пойти с тобой. Помочь искать твой портал. Это, видимо, и есть та самая неизбежность».

В его голосе звучало поражение, и от этого в груди у Натали сжалось что-то неприятное и щемящее.«Вот и хорошо! — сказала она, слишком бодро, пытаясь развеять тягостную атмосферу. — Договорились».И чтобы как-то скрепить это странное перемирие, чтобы закрыть тему, она наконец взяла свою рюмку, быстро поднесла ко рту и выпила. Огненная дорожка прошла внутрь, согревая и добавляя лёгкую размытость краям реальности. Она сидела напротив этого несчастного, умного, запутавшегося человека и понимала, что стало ещё сложнее, чем было вчера. Теперь между ними был этот поцелуй. И неловкость. И обещание помощи, которое звучало как начало конца.
6

До воскресенья еще целых два дня, но я же не буду просто так ждать профессора, чтобы он помог мне в поисках этого чертова здания, — проснувшись и сев на кровати, размышляла Натали . — Сегодня же пойду сама на его поиски.

Но тут она вдруг вспомнила о вчерашнем поцелуе этого странного профессора, и по телу разлилась теплая истома. — Но не за поцелуй же полюбила его та Натали, — мысленно возразила она сама себе, стараясь отогнать навязчивое ощущение.

И она опять взялась за тетрадь, продолжив чтение уже третьей части. Потом резко прервала чтение: — Ну уж нет, у меня есть поважнее дела! — и решительно вышла из комнаты.

Все уже разошлись по своим делам. Съев скромный завтрак, приготовленный Юлькой, она вышла на улицу.

Погода стояла прекрасная, по-настоящему весенняя. Воздух был свеж и прозрачен, от земли поднималось легкое, едва видимое марево. Солнце, уже набравшее силу, пригревало так, что с крыш звонко стекали капели, выписывая на асфальте причудливые темные узоры. Ветерок, еще прохладный, но уже мягкий, пах талым снегом, сырой землей и чем-то неуловимо обещающим.

Пошла наугад, стараясь вспомнить, на каком же автобусе она ехала тогда. Но в тот вечер, темный и полный тревоги, она не заострила на этом внимания. Не стала рисковать, увидев подошедший к остановке автобус, и двинулась пешком. Внимательно осматриваясь по сторонам, пыталась найти тот глухой, невзрачный переулок, но тщетно. Несколько часов бесполезных поисков выбили ее из сил, и она решила вернуться домой, в квартиру профессора, передохнуть и подкрепиться, чтобы потом продолжить поиски, но уже в противоположную сторону.

Все дети были уже дома. Она, проявляя вежливость, каждому сказала пару приятных слов. Особенно ее занимала Лизонька — тихая и светлая девочка, настоящий добрый ангел. Не зря она ходила в любимчиках у Сергея Львовича.

Подкрепившись и немного отдохнув, опять вышла на улицу — пойти туда, не зная куда, найти то, не зная что. Она уже почти отчаялась, не веря, что у нее это получится. Да еще совсем некстати стали лезть в голову мысли о профессоре, о его нелепом и внезапном поцелуе. Она даже разозлилась на себя: зачем она думает о нем? Он ей вовсе не нужен, вернее, нужен лишь как ключ к разгадке!

Уже окончательно стемнело, когда она, усталая и промерзшая, вернулась. В прихожей ей навстречу почти выпорхнул сам Сергей Львович. Он, казалось, не снимал пальто и только что вернулся или же ждал ее все это время, не в силах усидеть на месте.

— Искала? — спросил он, и в его голосе, обычно таком уверенном, прозвучала такая глубокая, неподдельная тоска, что она вздрогнула. Его глаза, темные и беспокойные, выискивали в ее лице ответ, которого он, кажется, одновременно и боялся, и жаждал.

— Искала, — устало ответила она, снимая шубку .

— Нашла? — продолжал допытываться он, сделав шаг вперед. Его пальцы нервно перебирали край собственного рукава.

Услышав ее короткое «нет», он вдруг странно изменился в лице. Напряжение, сквозившее в каждой его позе, мгновенно спало, плечи распрямились. Он даже, показалось ей, чуть улыбнулся — не торжествуя, а с каким-то бесконечным облегчением.

— Ну и хорошо… то есть… ничего, — запнулся он, пытаясь скрыть слишком явную перемену настроения. — Пойдем, поужинаем. Юлька все оставила на кухне.

После ужина она продолжила чтение розовой тетради, все больше вникая в суть произошедшего тогда с той, первой Натали. Ей стало ясно, что той девушке пришлось приложить невероятные усилия, чтобы профессор обратил на нее внимание. Ей даже пришлось прибегнуть ко лжи, выдав себя за его внебрачную дочь, лишь бы быть с ним рядом. «И что же в нем такого особенного, в этом профессоре?» — только подумала она, как в комнату, тихо постучав, вошел он, Сергей Львович.

— Хотел пожелать тебе спокойной ночи, — ласково и чуточку грустно произнес он, оставаясь на пороге. Он стоял, заложив руки в карманы брюк, и казался сейчас не ученым-затворником, а каким-то потерянным, очень уставшим человеком, в чьих седых висках и морщинках у глаз читалась целая жизнь, полная одиноких поисков.

Натали отложила тетрадь и внимательно посмотрела на него. Она сама не поняла, как это ее руки сами протянулись к нему — не призывно, а скорее по-матерински, утешая. Он по-своему понял этот жест. Не в силах сдержаться, он припал к ней, сидевшей на краю кровати, обхватив ее стан дрогнувшими руками и уткнувшись лицом в складки ее платья. Она ласково, почти машинально, стала гладить его мягкие седые волосы и неожиданно почувствовала острую, щемящую нежность к этому немолодому, ждущему чуда человеку.

И она решила подарить ему это чудо.

Он снова поцеловал ее, на сей раз без тени нерешительности, и она, как говорится, окончательно потеряла голову. В комнате пахло старыми книгами, весенней ночью за окном и дорогим одеколоном с его щеки.

— Я не помещусь в этой маленькой кровати, — прошептал он, его дыхание обжигало ее кожу. — Приходи ко мне в кабинет. Придешь? — В его голосе звучала такая обнаженная мольба, такая боязнь отказа, что она только кивнула, с трудом выговаривая:

— Приду.

Но он, видно, боялся, что она передумает, что миг рассеется как дым. В одно мгновение он подхватил ее как пушинку на руки — и как же он был силен для своих лет! — и понес к двери.

— Поставь меня. Я же сказала, что приду, — тихо, но твердо прошептала Натали, опомнившись.

Он пытливо, почти болезненно всмотрелся в ее глаза, ища подтверждения. Увидев его, он медленно, нехотя, опустил ее на пол, освободившись от драгоценной, манящей ноши, и без слов вышел из комнаты.

«Что я творю? Что за безумие?» — мелькнула в голове здравая, запоздалая мысль. Но она была так слаба перед этой нахлынувшей волной, перед этой странной весной, смешавшей в клубок прошлое и настоящее, долг и желание. Она не обратила на мысль внимания.

А через минуту, накинув халат, она уже скользила по темному коридору к светящейся щели под дверью кабинета. И растворилась в объятиях его сильных, уверенных и так отчаянно дрожащих рук.
7

Натали, блаженно вытянувшись, поглаживала широкую спину профессора, чувствуя под пальцами тепло его кожи и  медленно уходящее напряжение  мышц.

"Не ходи завтра одна на поиски", — воодушевленно, почти порывисто предложил Сергей Львович, оборачиваясь к ней. Его лицо в полумраке комнаты было серьезным и озаренным внутренним светом. — "Оставайся здесь. Со мной."

"Ты отказываешься мне помочь в поисках?" — испуганно, отстраняясь на дюйм, спросила Натали.

"Нет, конечно. Я обычно выполняю свои обещания, — шептал он, прикасаясь губами к ее плечу. — Просто я не хочу, чтобы ты уезжала. Совсем."

"И как ты себе это представляешь? Это немыслимо, — вздохнула она, и в ее голосе зазвучала холодная, спасительная рассудочность. — Даже этот обалденный секс, который ты мне устроил, не сможет помешать моим намерениям вернуться назад, в мою цивилизацию, в мое время. Давай больше не будем возвращаться к этому. И лучше я пойду к себе — с тобой мне не заснуть".

И, ловко высвободившись из его объятий, она упорхнула, как ночная птица, в свою маленькую комнату, оставив его в одиночестве с невысказанными словами и тикающими в темноте часами.

Выспавшись, она с улыбкой вспомнила свое вчерашнее ночное приключение. Памятуя об усталости, испытанной в тщетных поисках, у нее не было ни малейшего желания повторять этот «подвиг». «Меня же пока никто не выгоняет, — размышляла она, смотря в окно на пасмурное утро. — Поэтому дождусь завтра и продолжу поиски уже с профессором. Он же лучше знает окрестности, может, и вправду получится отыскать портал с его помощью. Чем же занять время?»

Идея созрела сама собой: побывать на его лекции. Проделав тот же путь, что был описан в тетради, она оказалась на галерке среди шушукающихся студентов. И она, как когда-то та, первая Натали, залюбовалась им. Он был преображен — энергичный, строгий, увлекающий за собой аудиторию в лабиринты истории. «Что-то в нем такое есть, что притягивает», — с неохотой призналась она сама себе, чувствуя знакомое тепло в груди.

По окончании лекции она не спешила покидать свое укромное место; профессор тоже медлил, собирая бумаги. Тогда она поднялась и направилась к нему. Он поднял взгляд и заулыбался — широко, по-юношески радостно.

"Неожиданно! Решила повторить все поступки той Натали?" — не скрывая удовольствия, спросил он.

"Ну, уж если повторять, то надо и посетить вашу комнатку «для битья», — лукаво предложила Натали, блеснув глазами.

Он удивился, но кивнул: "Хорошо. Иди за мной, только поодаль."

Комнатка для " битья" оказалась точь-в-точь такой, как описывала та Натали: потертый стол, глубокое кресло профессора и два жестких стула напротив. Пахло пылью, старым деревом и знаниями.

"Ну, мы же не просто так сюда пришли", — кладя ему руки на плечи, заговорщицки прошептала Натали, когда дверь закрылась. — "Впрок, дорогой, впрок. Неизвестно, когда я тебя смогу увидеть… да и увижу ли вообще?"

Позже, застегивая брюки, Сергей Львович, с лицом, помолодевшим на десять лет, сообщил, что ему здесь надо будет еще быть часа два, а ей предложил идти домой.

Войдя в прихожую, Натали услышала обрывки сдержанного разговора Юльки по телефону: "Филипп Филиппыч, а вдруг он вспомнит?.. Она уже здесь… Сколько таблеток дать? Хорошо, я попробую привести его к вам…"

Сразу она не придала значения этому разговору, да и Юлька, повесив трубку, была с ней подчеркнуто приветлива, но как бы между прочим спросила, когда та собирается уезжать. Вопрос прозвучал легко, однако в глазах Юльки мелькнула острая, как игла, настороженность.

Из осторожности Натали, когда вернулся Сергей Львович, сообщила ему и о вопросе Юльки, и об услышанных обрывках фраз. Его особенно заинтересовало имя Филипп Филиппыч.

"Так звали доктора, который лечил меня лет двадцать назад, — нахмурившись, сказал профессор. — Кажется, от нервного истощения после смерти деда."

За ужином Юлька, с обычной своей хозяйственной бесстрастностью, положила рядом с его тарелкой две крупные таблетки."Прими, Сережа, для профилактики. Доктор советовал", — сказала она, избегая смотреть ему в глаза.

"От какой именно болезни? И какой доктор?" — холодно поинтересовался Сергей Львович.

Юлька замялась, заговорила что-то смутное про весенние обострения и старые рекомендации. Муж не стал спорить, но таблетки пить не стал. "Потом", — отодвинул он их.

Каким-то шестым чувством Натали почувствовала недоброе и тихо сказала: "Не пей их. Пожалуйста."

Позже, когда они остались одни в кабинете, Сергей Львович, глядя в потухший камин, рассказывал: "Когда умер дед, я очень переживал… но чтобы до болезни, до больницы… Смутно помню тот период. Все как в тумане. Лечил меня тот самый Филипп Филиппыч, психиатр. А Юлька… она тогда была рядом, ухаживала. И вскоре мы поженились. Казалось, так и надо."

"Сережа, а тебе не кажется странным, что тетрадь так подробно описывает события и вдруг обрывается как раз после смерти деда?" — осторожно спросила Натали.

"Мне другое странно: я почти ничего не помню о том годе. Юлька объясняет это болезнью, нервным срывом из-за потери любимого человека ."

"А может, тем любимым человеком был не дед, а… кто-то другой?" — едва слышно произнесла она.

Сергей Львович вдруг схватился за голову, лицо его исказила гримаса боли. "Голова… страшно раскалывается…"

Когда боль отпустила, он был бледен и подавлен. "По-моему, ты права, — прошептал он. — Зачем мне было так убиваться из-за деда? Позже я куда спокойнее пережил смерти родителей и бабушки…" Он боялся озвучить страшную догадку: что это могла быть смерть его Натали. Но почему же тогда память была стерта начисто?

"Остался ли кто-то в живых с того времени, с кем ты общался?" — спросила Натали.

"Из тетради ясно: мы скрывали связь. Знали только самые близкие. Отец был против… — Он замолчал, снова почувствовав приближение боли. — Каждый раз, когда я пытаюсь копнуть глубже, начинается этот ад."

Ночью Натали снова пришла в кабинет. На этот раз Сергей Львович не упрашивал ее остаться — он был сосредоточен и молчалив. Это ее и удивило, и успокоило: значит, не будет эмоционального шантажа, он поможет ей  искать.

Они разложили карту района и составили подробный маршрут. А на следующий день — нашли. Уже к вечеру, уставшие, с промокшими от луж  ногами, они случайно свернули в тот самый, глухой и неуютный переулок, упирающийся в глухую стену, на которой едва проступали очертания замурованной двери — тот самый портал.

Натали и радовалась возможному возвращению, и чувствовала, как что-то тяжелое и щемящее сжимает сердце. Она пыталась убедить себя, что все это — лишь «курортный роман», яркий, но обреченный на забвение.

"Ну, давай прощаться, дорогой профессор, — с натянутой улыбкой произнесла она, протягивая ему руку для пожатия. — Несмотря ни на что, я рада, что узнала о твоем существовании."

И тут произошло нечто из ряда вон выходящее. Спокойствие профессора оказалось ледяной маской. В его глазах вспыхнула та самая решимость, которая вела когда-то целые армии. Он не пожал протянутую руку. Вместо этого он стремительно подхватил Натали на руки, прижал к себе так сильно, что у нее перехватило дыхание.

"Нет, — твердо сказал он. — Я терял тебя  и не однажды. Теперь — не позволю."

И прежде чем она успела вскрикнуть или понять что-либо, он широко шагнул вперед — прямо в холодную, мерцающую поверхность стены, увлекая ее за собой в пульсирующую бездну портала. Темнота сомкнулась над ними, поглощая и прошлое, и будущее в одном необратимом мгновении.
8



"Ну что за ребячество...?!" — произнесла Натали, и фраза оборвалась на полуслове. Она обнаружила себя на руках какого-то незнакомого мужчины с бородкой, одетого в странно старомодное, но добротное пальто."Вы кто? Поставьте же меня", — сначала недоуменно, а потом требовательно произнесла она."Натали, я же Сергей…" — в его голосе прозвучало облегчение, но, взглянув на неё, он замер. Он увидел не ту Натали, что  была с ним только что  в 1929-м. Перед ним была совсем другая девушка — проще, современнее, моложе. "Сколько тебе сейчас лет?" — вырвалось у него первое, что пришло в голову."Двадцать один. Сергей… А вы знаете меня? Почему вы меня держали на руках, как маленькую?" — оглядывая его с растущим подозрением, она снова задала вопрос.Он проигнорировал его, пытаясь сориентироваться в этом новом  и странном мире. "Какой сейчас год?" — спросил Сергей, и в его глазах читалась неподдельная тревога.Натали очень хотелось ответить: "Дядь, ты че, ку-ку?" — но, присмотревшись к этому интеллигентному, но явно растерянному мужчине, не стала язвить. "С утра был 1976-ой"."1976-ой… — он тихо повторил дату, будто пробуя её на вкус. Глаза его потемнели. — Значит, портал швырнул нас не назад, а вперёд. И в твоё время. Но ты… ты ничего не помнишь?""Какой портал? О чём вы?" — Натали отступила на шаг.Сергей осторожно, будто боясь её спугнуть, поставил её на землю. Видимо, придётся начинать всё сначала, но правду он сказать не мог — она показалась бы ей бредом. "Будем знакомиться по-новой. А я… Я твой… ангел-хранитель. И ты должна меня слушаться"."Дядя Сережа, я вижу, вы не в себе. И слушаться вас я не обещаю", — уже с издевкой произнесла она.Сергей опечалился. Он помнил её совсем другой — уверенной, острой на язык барышней из будущего  ,  и смеявшейся  над его "учёной важностью". А теперь она смотрела на него как на чудака. "Расскажи мне про себя. Чем занимаешься? Где живешь?""А зачем вам это знать?""Дело в том, что… — он искал слова, припоминая обрывки их разговоров в прошлом. — Раньше ты была моим ангелом-хранителем, а теперь, видимо, настала моя очередь. Как говорится, долг платежом красен. Правда, я не ожидал такого"."Чего не ожидали? Что долги надо отдавать?" — Натали уже освоилась и разглядывала его с любопытством. Мужчина лет сорока, но взгляд старомодный, мягкий, из другого времени."Не ожидал, что ты будешь совсем молоденькая, и что всё будет так… по-другому", — печально произнёс Сергей. — "Всё-таки расскажи. Где твой дом? Мне надо понимать, где мы оказались".Натали оглядела знакомый пейзаж, и её озадачило собственное присутствие здесь. "Как это меня сюда занесло? Дом мой за тем поворотом. Раньше, в детстве, мы на этот пруд ходили купаться, а сейчас он зарос. Только утки да лягушки".Они свернули за поворот, и Сергей с изумлением увидел не деревянные избы, а серый двухэтажный дома,  и провода. "Я с родителями и сестрой на первом этаже живу. Скоро в Москву хочу  уехать — работать и учиться. Там, думаю, комнату повыше найму"."А зачем в Москву?" — спросил Сергей . "Не хочу с родителями жить. Там институт, вечерние лекции. Дело за малым — комнату и работу найти. Вы-то сами где живёте?" — спросила она, глядя на его явно несоветскую одежду.Сергей задумался. Оказаться в 1976 году, без гроша в кармане, без документов, без понимания, как здесь всё устроено… "Оказывается, пока нигде. У меня идея — давай вместе снимем квартиру?" — предложил он отчаянно."У меня на квартиру финансов не хватит", — фыркнула Натали."У меня ещё меньше, к сожалению. Но мы что-нибудь придумаем"."Разве можно что-нибудь придумать без денег? Абсурд…"Тем временем они подошли к дому. "Вот мои окна. Всего доброго", — Натали сделала шаг к подъезду."Нет, так не пойдёт. Я буду с тобой", — твёрдо заявил Сергей. Он не мог потерять её снова. Она была его единственной нитью, связывающей с этой пугающей реальностью, и, возможно, ключом к возвращению. Или к памяти."У меня строгий отец, и я не могу привести вас, чужого мужчину, в дом. На каком основании?"Сергей взглянул на свои руки .  Основание? Основанием был туманный портал в том старом здании ,  её испуганный взгляд в 1929-м, когда она, его Натали из будущего, искала дорогу домой, и его обещание её проводить. Основанием было то, что теперь он сам был потерян во времени, а она — даже не узнавала его."На основании того, что вы… что ты — единственный знакомый мне человек в этом… в 1976 годе, — поправился он, с трудом выговаривая эту фантастическую дату. — Я не знаю здесь ничего. Как работают эти фонари, что за экипажи ездят без лошадей, как добыть пропитание. Я останусь здесь, во дворе. Но, пожалуйста, не исчезай".В его голосе звучала такая подлинная, не наигранная потерянность, что Натали смягчилась. Он не был опасен, он был жалок и странен."Ладно, — вздохнула она. — Сидите на той лавочке. Я сейчас вынесу вам бутерброд и чай в термосе. А потом… потом подумаем. Может, вас в милицию сдать? Или в психушку?" — сказала она уже почти беззлобно."Только не в милицию, — быстро ответил Сергей, инстинктивно почуяв угрозу в этом слове. — Я буду ждать здесь".Когда она скрылась в подъезде, он сел на холодную лавочку, сжавшись от непривычного холода и тоски. 1929 … 1976… Куда забросила их та сила? И главное — почему её память стёрта, а его — нет? Помнил её смех, её рассказы о "полётах на железных птицах" и "ящике с картинками", которые он тогда принимал за поэтические метафоры сумасшедшей барышни. А теперь он сам оказался внутри её метафоры. И был абсолютно беспомощен.Натали вернулась с свёртком и алюминиевым термосом. "Держите. Отец спит после смены". Она села рядом, наблюдая, как он неловко откручивает крышку. "Вы и правда как с луны свалились. Или… Он отпил чаю. Он был крепким, как отвар. — Нет. Я из более далёкого места. И, кажется, мне нужен твой ангел-хранитель теперь больше, чем тебе — мой".Она смотрела на него, и в её глазах, помимо недоверия, начало просыпаться любопытство. Какая-то глубокая, смутная тень скользнула в памяти. Будто сон про старый парк, туман и человека в таком же длинном пальто…"Ладно, — решительно сказала она. — Сегодня ночевать вам тут негде. Есть сарай , где отец кроликов разводит и на огороде есть матрас в другом сарае , где мы обычно отдыхаем после прополки . Там хоть крыша есть. А завтра… завтра видно будет. Пойдёмте, я покажу. Но только чур — без разговоров про ангелов".
9-10



"Этот сарай при огороде мы называем условно дачей», — отпирая самодельный замок и приглашая Сергея войти, пояснила Натали. — Матрас, конечно, не первой свежести, но я принесла тебе чистые простыни. Можешь здесь ночевать, но по вечерам, когда сядет солнце, мать приходит поливать огород. Тебе хорошо бы на это время исчезнуть. Здесь есть другой выход. Это для тебя еда, а на огороде можешь брать овощи, которые созрели. А вот яблоня будет позже плодоносить. Пойдем, я покажу тебе колонку, где можно набрать чистую воды. В этом колодце вода только для полива.

Натали уверенно и по-свойски повела его через другую калитку на соседнюю улицу к водонапорной колонке. У неё был вид человека, который знает каждую тропинку здесь.

«У меня завтра экзамен в институте, а потом ещё один. Тебе в это время придётся побыть одному. А потом можем поехать в Москву. Здесь рядом находится станция, откуда два раза в сутки ходит электричка. Осваивайся, вернусь завтра вечером».

Сергей узнавал в этой девушке свою деловую и уверенную Натали. Он запрещал себе думать, правильно ли поступил, шагнув вместе с ней в портал. Что сделано, то сделано, — твердил он мысленно. Главное, Натали была рядом, и она не бросила его, несмотря на то, что он был для неё почти чужой. В ней сквозила та же ответственность, что всегда умиляла его в их прошлой, общей жизни — жизни, которую помнил только он.

Целый день он бродил, изучая окрестности. Кругом тянулись огороды, а за ними — улицы с одноэтажными домами и выглядывавшими из-за заборов кустами сирени и вишни. Воздух пах землёй, травой и дымком из печных труб. Всё было просто, бедно, но удивительно живо и настоящее .

Вечером она снова принесла ему скромную еду — варёную картошку, вареные яйца , кусок хлеба — и светилась тихой радостью, что сумела договориться о жилье.

«В Москве, у метро Сокол, живёт мамина хорошая знакомая. Мы изредка ночевали у неё, когда приезжали в столицу. Она сейчас одна — муж умер года три назад, а дочь вышла замуж и уехала вместе с мужем по его распределению в Африку. Я пока только про себя ей намекнула… тебе придётся, когда мы приедем, самому её обаять. Она тётка простая, работает в столовой в ГУМе, а ты очень представительно выглядишь. Думаю, у тебя получится», — объясняла Натали план их дальнейших совместных действий. 

Заняв места в электричке , Натали ставила его в известность:

«У нас с тобой есть сто двадцать рублей — всё, что мне выдали при расчёте. Надо умудриться прожить на них до первой зарплаты, когда устроимся на работу. Я в газете нашла несколько вакансий для себя. Как только устроимся с жильём, можно будет и тебе искать дело. А ты кем можешь работать?» — по-деловому спросила она.

«Пока никем. У меня нет современных документов этой эпохи. У меня паспорт из моего 1929 года, и он, как ты понимаешь, здесь недействителен», — удручённо сказал Сергей.

Натали недоумённо смотрела на него: «В таких случаях говорят: о чём ты думал, когда сиганул со мной в моё время? На что ты надеялся?»

«У меня было только одно желание — не дать тебе исчезнуть и быть с тобой. Я уверен, что мы найдём способ и преодолеем всё», — стараясь звучать твёрдо, сказал Сергей, больше подбадривая себя, чем её.

«Даже не знаю, что тебе на это сказать», — тихо ответила Натали и отвернулась к окну вагона электрички, уставясь на мелькавшие в сумерках дачные посёлки, леса и поля. За стеклом проплывал чужой для него мир — её мир. И теперь им предстояло выживать в нём вместе.

11


Прошло почти четыре часа, прежде чем они очутились перед нужной дверью на пятом этаже старой панельной пятиэтажки. Лестница пахла известкой, варёной картошкой и тишиной позднего вечера.

«Здравствуй, дорогая Клавдия Васильевна! Я не одна, со мной сопровождающий — Сергей», — весело объявила Натали, проходя в небольшую, но уютную квартиру.

«Здравствуйте! С приездом! Ой, а я вас знаю, вы же артист, в кино снимаетесь! Я несколько раз вас видела по телевизору», — с нескрываемым удовольствием говорила хозяйка, внимательно и одобрительно разглядывая Сергея с порога.

Теперь уже и Натали, округлив глаза, вопросительно смотрела на него. Сергей смущённо и немного туманно отозвался: «Да, было дело…» И, вспомнив, что ему необходимо расположить к себе эту простодушную пятидесятилетнюю женщину, применил всё своё врождённое обаяние: галантно поклонился и даже поднёс её руку к губам в почтительном, старомодном жесте. Клавдия Васильевна зарделась и засмущалась, но было видно, что она польщена до глубины души.

«Ну что вы, что вы… Милости просите! Если вам нужно переночевать, то у меня кушетка есть в комнате. Разместимся как-нибудь», — поспешно предложила она, уже помогая снимать сумки.

«Вы читаете мои мысли, Клавдия Васильевна. Это было бы просто отлично», — с искренней радостью подхватил Сергей.

«А вы расскажете мне потом, как это — в кино сниматься? Интересно же!» — загорелась хозяйка.

«Непременно расскажу, но только не сегодня, мы с Натали очень притомились с дороги», — дипломатично парировал он.

«Конечно, конечно, проходите в комнату, отдохните, а я пока чай поставлю и чего-нибудь к нему соберу», — обрадованная такой неожиданной и яркой встречей, засуетилась женщина, скрываясь на крохотной кухне.

Когда Натали и Сергей оказались наедине в небольшой, заставленной мебелью и цветами комнате, девушка тут же прошептала: «Артист? Разве? Ты же мне ничего такого не говорил!»

«Нет, конечно, я не артист, — так же тихо ответил Сергей, — но, кажется, я начинаю догадываться, в чём дело. Позже расскажу, после чая. Сил нет, есть хочется ужасно».

Клавдия Васильевна выложила на стол всё лучшее, что нашлось в буфете: баночку малинового варенья, гранёную вазочку с печеньем «Юбилейное», нарезала красивую розовую колбасу и сыр. За чаем она не сводила с Сергея восхищённых глаз. Он же, вспоминая манеры светских вечеров своего времени, вёл себя с подчёркнутой, немного старомодной галантностью, чем окончательно покорил сердце простой работницы столовой.

«Вы завтра не тратьтесь на еду, я могу из столовой принести, — предложила она с материнской заботой. — Мне порой кое-что перепадает, совершенно бесплатно».

На ночь Натали великодушно уступила Сергею предложенную хозяйкой кровать, а сама устроилась на жёсткой, но чистой кушетке. И только здесь, в темноте, под мерный храп из соседней комнаты, Сергей наконец рассказал ей тихую, невероятную историю о Егоре — своём сыне, который, отправившись в 1944 году через портал, сумел остаться в этом времени и, по всей видимости, стал известным артистом. Сергей не мог скрыть вспыхнувшей в нём надежды: эта случайная ошибка Клавдии Васильевны была подсказкой судьбы. Согласно записям в той розовой тетради, Егор уже однажды делал для него документы. И он решил пойти тем же путём — найти сына.

На следующее утро, едва проводив Натали на поиски работы, он занялся своими поисками. Отыскал в телефонном справочнике адрес театра, где, по скупым строкам из тетради, когда-то служил его сын Егор , но  усталая ж женщина из отдела   кадров, ответила , что такой у  них  не работает .  Сергей продолжал допытываться , как ему найти артиста , что играл в таком- то фильме? Она ему предложила попробовать поискать его в  Мосфильме .

Сергей вышел на шумную московскую улицу, ощущая горький привкус разочарования. Путь оказался не таким прямым. Но твёрдая решимость в его глазах не угасла — он только начал. Он обязательно найдёт его.
12

Вечером они обменивались впечатлениями за чаем на кухне у Клавдии Васильевны. Натали, сияя от скромной гордости, рассказала, что из всех предложенных вариантов выбрала должность младшего экономиста в одном из НИИ. «Здание высотное, в семь этажей, очень внушительное, — делилась она, — про  коллектив пока ничего не могу сказать». Правда, оклад был минимальным — те самые 120 рублей, плюс надежда на квартальные премии. Но главное — с завтрашнего дня она уже могла приступить к работе и начать зарабатывать.

Сергей, в свою очередь, поведал о своей неудачной поездке в театр, но глаза его горели новой идеей. «Завтра попробую на «Мосфильм». По телефону сказали, что он может работать где-то там, но к аппарату его не позвали». Натали нахмурилась: «А без пропуска и документа тебя туда просто так не пустят. Это же режимный объект».

Клавдия Васильевна, радушно хлопоча, принесла целую сумку съестного из столовой — котлеты в густом соусе, тушёную капусту, хлеб. У Сергея был всегда отменный аппетит, и он ел с таким искренним удовольствием, так горячо хвалил еду, что хозяйка только умилённо качала головой: «Кушайте на здоровье, голубчик!»

Утром все разбрелись по своим делам. Сергей, следуя смутным воспоминаниям из записей тетради и расспросам, подошёл к знаменитым воротам «Мосфильма». Он только начал раздумывать, как же ему проникнуть внутрь, как вдруг кто-то крепко хлопнул его по плечу.

«Анатолий! Я тебя кричу-кричу, а ты ноль внимания! Задумался что ли?» — раздался весёлый, немного хрипловатый голос.

«Значит, моего сына здесь зовут Анатолием», — молниеносно пронеслось в голове Сергея. Он обернулся и увидел улыбающегося коренастого мужчину лет сорока пяти, с живыми глазами и эффектной проседью у висков. «Да, задумался, — бодро отозвался Сергей, стараясь скрыть растерянность. — Дела, знаешь ли…»

«Какие дела, идём, а то опоздаем!» — приятель легко взял его под локоть и поволок к проходной. Там он запанибратски кивнул пожилому охраннику: «Здорово, Петрович!» Тот лишь махнул рукой, даже не взглянув на Сергея. Оказалось, он знал их в лицо и не стал утруждать себя проверкой пропусков.

По дорожке Сергей, слушая разговор, с облегчением понял, что они снимаются в одном фильме и направляются в один и тот же павильон. За воротами пути расходились в трёх направлениях, и он, конечно, не знал, куда идти. Но смекалка не подвела.

«Слушай, а покажи-ка мне кратчайший путь, а то голова с утра чугунная, всё забыл», — небрежно попросил он.

«Ты что, за ночь забыл, где мы вчера горбатились?» — удивился приятель, но добродушно махнул рукой в сторону длинного серого здания. «Вон туда, в седьмой. Я за тобой, только с Люськой перекинусь парой слов».

Тут его окликнули: «Костик, подойди на минуту!»«Ах, значит — Костик», — с внутренним удовлетворением отметил Сергей, узнав имя своего невольного проводника, и зашагал к указанному зданию один.

Внутри он растерялся ещё больше: длинный коридор, множество дверей, доносившиеся отовсюду голоса, смех, звуки работающей техники. Спрашивать, где найти «Анатолия Владимировича », было бы верхом глупости. Он остановился в нерешительности.

И тут послышался доброжелательный женский голос: «Анатолий Владимирович, что-то вы сегодня рано. Я ещё не успела провести у вас уборку».

Сергей обернулся и увидел улыбающуюся женщину в синем халате, с тряпкой и ведром в руках. Он постарался придать лицу спокойное выражение. «Ничего-ничего, идите, делайте своё дело, я подожду», — кивнул он ей .

«Спасибо, я быстро!» — женщина с лёгкостью распахнула дверь и пропустила его вперёд.«Похоже, сегодня действительно мой день», — с ликованием подумал Сергей, следуя за ней.

Комната оказалась небольшой гримёркой на несколько человек. Его взгляд сразу же выхватил плакат, висевший над одним из столиков — чёрно-белое фото мужчины в какой- то  роли . Лицо, хотя и сильно загримированное, было до боли знакомым — его собственные черты, только облагороженные возрастом и артистизмом. «Да, вылитый я… и он», — прошептал Сергей.

На столе под плакатом стоял телефонный аппарат с четырьмя городскими  номерами, подписанными на табличке. Рука слегка дрожала, когда он набрал первый наугад. Трубку сняли, но на вопрос об Анатолии Владимировиче ответили коротким « Нет такого.». На втором номере женщина вежливо пояснила, что здесь такой не проживает. На третьем номере долго не отвечали, и Сергей уже хотел положить трубку, как услышал на другом конце короткое, деловое: «Слушаю».

Сердце ёкнуло. Он узнал этот голос, тот самый, что когда-то лепетал детские стишки в их московской  квартире. Скрывая волнение, Сергей произнёс чётко и низко: «Здравствуй, Егор. Это отец. Я в твоей гримёрке. Постарайся приехать сюда как можно скорее».

В трубке наступила гробовая тишина, длившаяся несколько ударов сердца. Затем голос, ставший глухим и настороженным, спросил: «И как тебя зовут?» — словно проверяя, не розыгрыш ли это.

«Сергей Львович Писаревский », — произнёс он твёрдо.

Ещё одна пауза, после которой голос на другом конце прорвался наружу, сдавленный и полный невероятных эмоций: «Я… я пулей. Жди. Никуда не уходи». И раздались короткие гудки.

Сергей медленно опустил трубку, облокотился о стол и закрыл глаза. Путь был пройден. Встреча — вот-вот состоится.
13


В гримёрке повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов на стене. Сергей стоял, прислонившись к столику, и смотрел на дверь. Каждая секунда тянулась невыносимо долго. Он слышал за дверью шаги, голоса, смех — чужую, кипящую жизнью, но всё это отдавалось в нём глухим гулом. Весь мир сжался до пространства этой маленькой комнаты с запахом грима, пыли и старого дерева.

Дверь резко распахнулась.

На пороге стоял Егор — Анатолий. Высокий, подтянутый, с проседью в тёмных волосах и острым, умным взглядом, в котором в эту секунду читался целый вихрь эмоций: недоверие, надежда, страх и что-то неуловимо родное. Он был одет в дорогой, но слегка помятый кардиган, на шее — шёлковый шарф. Он молниеносно окинул взглядом комнату, задержал его на лице Сергея, и его собственное лицо на миг стало совершенно бесстрастным, каменным. Дверь закрылась с тихим щелчком, отгородив их от остального мира.

Они молча смотрели друг на друга. Сергей видел в этих чертах и мальчика, которого помнил, и незнакомого, умудрённого жизнью мужчину. Но в глубине глаз, в едва уловимом изгибе губ — это был его сын.

«Папа?» — это слово сорвалось с губ Анатолия-Егора тихо, сдавленно, как будто он проверял его на вкус и боялся, что оно рассыплется.

«Егорушка», — только и смог выдохнуть Сергей, и голос его предательски дрогнул.

Это окончательно сломало лёд. Егор шагнул вперёд, и они обнялись — крепко, по-мужски, но в этом объятии была вся тоска прошедших десятилетий, вся невозможность случившегося. Когда они отстранились, глаза Егора были влажными.

«Я не понимаю… Как? Отец, ты же… Впрочем, я догадываюсь… Портал?» — Он говорил отрывисто, его аналитический ум, привыкший к сценариям, отказывался принимать реальность.

«Да, был портал», — сказал Сергей, опускаясь на стул. Егор сел напротив, не сводя с него глаз.

«Портал… Но как ты оказался здесь, в этом конкретном времени?» — спросил Егор резко, по-деловому. В его глазах уже горел огонь понимания, смешанный с тревогой.

«Девушка. Натали. Она искала его в нашем  времени ,  в 1929 году. Я шагнул за ней. Она здесь, в этом времени. Мы здесь вместе».

Имя «Натали», казалось, что-то щёлкнуло в сознании Егора. Он откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу, как бы стирая усталость и немыслимость услышанного.

«Я так и думал. Такое совпадение не может быть случайным. Портал… он словно тянет тебя к тем, кто уже побывал в его потоке. Это как закономерность». Он посмотрел на отца с новой остротой. «Значит, когда я ушёл в 44-м, после твоей… после того, как я думал, что тебя нет, я шёл не в пустоту. Я шёл по следу, который ты оставишь позже. Временные линии… они не прямые. Они могут сплетаться в петлю».

Он говорил с жаром учёного, нащупавшего разгадку. Сергей слушал, с трудом поспевая за ходом его мыслей.

«Ты знал? Догадывался, что я могу появиться?»

«Нет. Я надеялся. Каждый день, прожитый здесь, в этой чужой эпохе, я носил в себе эту глухую, безумную надежду». Его голос на мгновение сорвался. Он сделал паузу, чтобы взять себя в руки. «Но сейчас не об этом. У тебя нет документов, нет места в этом мире. Ты сказал, должен ей помочь…»

«Она когда-то спасла меня, — твёрдо сказал Сергей. — Не дала сгинуть в отчаянии. Теперь моя очередь. Мы должны найти способ остаться. Вместе».

Егор тяжело вздохнул. В его лице боролись сын, увидевший воскресшего отца, и прагматичный человек из будущего, понимающий весь ужас их положения.

«Да. Прежде всего тебе надо легализоваться. Мы с тобой как две капли воды .  Ты будешь временно пользоваться моим паспортом. Я же, как уважаемый артист, смогу без особых проблем выправить дубликат «в случае утери». Для бюрократии я — Анатолий Владимирович, человек с именем и связями. Это даст нам время».

Он встал, начал мерить шагами тесную гримёрку, его движения выдали внутреннее напряжение.

«Вы будете жить у меня. В моей квартире. Условия строгие: никаких гостей, никаких лишних вопросов соседям. Тетя Клава… — он задумался. — Да, это удача. Она простая, добрая женщина, не станет копать глубоко, если мы всё правильно обставим. Но это временное убежище. Тебе, папа, нужно будет срочно учиться — абсолютно всему: от обращения с техникой до новейшей истории, политики, быта. Одна неверная фраза, один анахронизм в разговоре — и всё».

Он остановился перед Сергеем, скрестив руки на груди.

«А Натали… с ней я должен встретиться. Мне необходимо понять, что она помнит, как именно открыла портал. Возможно, в её подсознании есть ключ к механизму этого явления. К тому, можно ли этим управлять, или хотя бы понять его природу».

Сергей печально покачал головой. «Дело в том, что Натали ничего не помнит. Ни о портале, ни о тебе… даже меня она не узнала, когда я впервые увидел её здесь. Она сейчас выглядит на двадцать три года и проживает свою, как ей кажется, обычную жизнь. У неё есть воспоминания, но это воспоминания этого времени, этой реальности. Я хочу быть с ней рядом, опекать её, оберегать от нелепых и опасных ошибок, которые может совершить человек, потерявший часть себя». Он замолчал, глядя в сторону. «В нашем доме, в 1929 году, я нашёл под половицей толстую розовую тетрадь. Это её дневник, записи, сделанные, когда она почувствовала приближающуюся опасность. Там описаны наши с ней взаимоотношения, события… Это можно использовать как подсказку, как нить. Но это очень личное. Сокровенное. Я не могу дать тебе эти записи».

Егор слушал, кивая. «Понимаю. Значит, ситуация ещё сложнее. Она не союзник, пока не знает правды. Она — живое напоминание о загадке, которую мы должны разгадать, не напугав её». Он помолчал. «Ты прав. Сначала — доверие. Встретиться с ней возможно. Твоя идея хороша. Наша хозяйка горит желанием пообщаться с «артистом». Ты уже завоевал её расположение, приняв её заблуждение за чистую монету.

 "Хорошо. Я приду к вам в качестве себя, Анатолия . Поговорю с ней о кино, о театре, удовлетворю её любопытство. А ты в это время погуляешь. Через пару часов мы снова поменяемся местами». Он взвесил следующий аргумент. «Что касается жилья . Снимать квартиру — это хорошо. И я понимаю твоё желание самостоятельности. Как только ты устроишься на работу, мы сможем обсудить этот вариант».

«Хорошо, — сдался Сергей, чувствуя железную логику сына. — Как скажешь».

«И ещё одно, — Егор окинул его костюм оценивающим взглядом. — Тебе нужна более современная одежда. Твой покрой, ткань… это сразу выделяет тебя среди людей. Выглядишь ты, конечно, представительно, но… из другого времени. Буквально. У меня есть вещи, которые тебе подойдут».

За дверью послышались приближающиеся голоса и смех. Время их уединения истекало. Было ещё столько тем для разговоров — о прошлом, о потерянных годах, о том, как жил Егор все эти десятилетия. Но сейчас это было невозможно.

«Договорились, — торопливо сказал Сергей, вставая. — До завтра. Где и когда встретимся?»

«Завтра, я приду  вечером к вам на квартиру . Я принесу паспорт и вещи, — так же быстро ответил Егор, уже направляясь к двери. Его лицо снова стало профессионально-сдержанным, маской артиста. — А теперь, папа… нам нужно выходить по очереди. Через пять минут после меня. И никому ни слова».

Они обменялись последним крепким, быстрым рукопожажением — в котором был и прощальный привет, и клятва о новой встрече. Сергей вышел, растворившись в шумном коридоре. Егор остался один, прислушиваясь к затихающим шагам. В груди бушевали противоречивые чувства: огромная радость, облегчение и новая, более сложная тревога. Путь был только начат.
14


Вечером, дождавшись, когда Клавдия Васильевна, похрапывая в своей комнате, оставила их наедине, Сергей рассказал Натали о встрече с сыном и о том, что завтра тот придёт  познакомиться вновь  с ней.

«Как это — познакомиться вновь?» — удивилась Натали .

«Да, вновь, — тихо начал Сергей, садясь рядом. — Он уже знал тебя… по прошлой жизни, когда ты неожиданно появилась в нашем 1929 году. Давай я немного введу тебя в курс дела. Всё это очень необычно и фантастично, поэтому я молчал, но сейчас, думаю, пришло время».

Осторожно, подбирая слова, стараясь не напугать её абсурдностью происходящего, он рассказал малую толику того, что, как ему казалось, она могла бы переварить. Он говорил о странной связи, о том, что их встречи — не случайность, а часть какой-то непостижимой закономерности. Но судя по нахмуренным бровям и недоверчивому взгляду Натали, он понял — она не верит. Он и сам тогда, в далёком прошлом, не мог поверить ей сразу. Не стал настаивать, надеясь, что завтра, после встречи с Егором, увидев их поразительное сходство и услышав его слова, ей будет проще принять эту невероятную реальность.

Весь вечер, до поздней ночи, он «шерстил» газету «Вечерняя Москва» с вакансиями. Объявлений было много, но мало что могло его устроить. Весь следующий день он потратил на бесплодные поиски работы. Оказалось, что он, профессор с мировым именем в своём 1929 году, здесь, в 1976-ом, никому не был нужен — везде требовался диплом об образовании, советский, заверенный печатью. Он сидел расстроенный, с горечью осознав, что не может найти ничего приличного. На единственную предложенную должность лаборанта, где диплом не требовался, он не согласился — не из гордыни, а из понимания, что это тупик. Перечитав ночью, украдкой, розовую тетрадь, где Натали из будущего описывала его удачное продвижение по службе в 2004 году благодаря публикации  его научного труда в интернете, он с тоской понял: компьютера у него нет, интернета — и подавно. «Значит, буду искать другой путь», — твёрдо сказал он себе, глядя в потёмки комнаты.

Вечером, когда пришёл Егор, Сергей был рад не только встрече, но и возможности наконец вырваться на улицу, подышать свежим воздухом после душной, пропитанной запахами чужих жизней комнаты.

Подмена прошла безукоризненно. Клавдия Васильевна приняла всё за чистую монету и была несказанно довольна, что знаменитый артист так запросто, по-домашнему, беседовал с ней за чаем. Она выставила на стол все свои «вкусности» — банку шпрот, солёные огурцы собственного приготовления, вазочку с повидлом, принесенное из ГУМовской столовой съестное ,  памятуя о здоровом аппетите «жильца».

Натали, наблюдая за ними, вспоминала разговоры между тёткой и своей матерью. Клавдия Васильевна частенько жаловалась на дочь, что та ведёт себя как законченная эгоистка, не ставит мать ни во что. И Натали сама, бывая здесь раньше, слышала, как дочь отчитывает мать, предъявляя немыслимые требования. Натали никогда не позволила бы себе так разговаривать с собственной матерью, скорее подчиняясь её воле — возможно, поэтому та и манипулировала ею. Натали никогда не вмешивалась в их перепалки, но мысленно всегда была на стороне дочери, скорее из солидарности с той . Однажды она стала свидетелем особо шумной ссоры. Клавдия Васильевна, женщина сердобольная, подобрала на улице котёнка, выходила его. Выросший кот, однако, почему-то невзлюбил дочь и всячески это демонстрировал. В тот злополучный день дочь, вернувшись из института, обнаружила на своей беличьей шубе (которую впопыхах забыла повесить в шкаф и оставила лежать на ее кровати ) аккуратную кучку, заботливо оставленную котом-мстителем. Это привело её в ярость. Она потребовала у матери ультиматум: либо избавиться от «этого хулигана», либо купить ей новую шубу. Денег на шубу, конечно, не было. Кота пришлось выгнать. Клавдия Васильевна очень сокрушалась, на что услышала от дочери ледяное: «Тебе что, приблудный кот дороже собственной дочери?»

Как-то раз Клавдия Васильевна осторожно поинтересовалась у Натали, кем ей приходится этот Сергей. Услышав: «Просто хороший знакомый», — она сокрушённо покачала головой: «Знакомый?.. То-то я и гляжу, ты совсем о нём не заботишься». Натали удивилась: «Он же взрослый мужчина, должен сам о себе позаботиться».

Когда Натали предложила «прогуляться перед сном», тётя Клава всучила им свёрток с несколькими пирожками, оставшимися от чая. «Аппетит у тебя хороший, так что съешь, — говорила она, обращаясь скорее к «артисту», чем к Натали. — На свежем воздухе проголодаетесь». Анатолий (Егор) начал было отказываться, но Натали заставила его взять свёрток, шепнув уже на лестнице: «Сергей-то голодный. Это для него». Егор, увидев, с какой жадностью его отец, ждавший их в сквере, съел ещё тёплые пирожки, настоял на том, чтобы зайти в неприметное кафе «Весна» рядом с метро. Там он сделал обильный заказ: борщ, котлеты с гречкой, компот. Сергей, стараясь сдержаться, тем не менее умял всё с видом человека, не видевшего нормальной еды несколько дней.

И только после этого, отпивая густой компот, отец пожаловался сыну на главную проблему: для устройства на работу нужен диплом, которого у него нет и быть не может. Егор, хлопнув его по плечу, произнёс спокойно и деловито: «Чего же проще? Можно купить». И назвал адрес одной известной «толкучки» на окраине, где можно было решить подобные вопросы. «Но ты один туда не ходи — обдерут как липку. Пойдём вместе, я знаю, к кому обращаться».

Проводив Егора , Натали с Сергеем не стали дожидаться троллейбуса , а пошли пешком три остановки. Что были до их дома. И вдруг Натали говорит : " Однако прохладно вдруг стало , обними меня - согрей. "  Сергей , как бы испугавшись с недоумением произнес :" Нет. Нельзя... " Натали не понимая его отказ , удивилась:" Отчего нельзя? ... Боишься борщ расплескается? "— указывая глазами на округлившийся от еды животик Сергея. Он догадался , что она , действительно не понимает отчего он боится приближаться к ней. Все это время он внушал себе , что он  для нее может быть только  другом и защитником. И, казалось, сам верил в это. Но как только представил , что он может обнять ее, так засомневался , что сможет справиться со своей физиологией - у него давно не было женщины . Но как он ей сможет это объяснить? Тут к счастью , подъехал троллейбус , когда они подошли к остановке , и он переведя все в шутку, предложил проехать оставшуюся одну остановку, чтобы Натали окончательно не замерзла.

Вскоре у Сергея появились и диплом об окончании Саратовского политехнического института, и трудовая книжка с аккуратно вписанными, никому не известными предприятиями. Окрылённый обладанием хоть какими-то, пусть и липовыми, документами, он, выходя с толкучки на шумную улицу, не удержался и произнёс фразу из полюбившегося ему фильма, чувствуя себя на мгновение авантюристом новой эпохи: «Лёд тронулся, господа присяжные заседатели!»
15

Раздумывая, куда ему теперь устроиться на работу, в какое учреждение, Сергей снова принялся изучать газету с вакансиями. Натали же предложила попытать счастья в её строительном институте: «Мы бы впоследствии могли снять жильё где-нибудь в том же районе, чтобы не тратить много времени на дорогу». На что Сергей ответил, что в газете ему не встречался её институт с требованиями работников . Но Натали настояла: «Это ничего не значит, ты попробуй обратиться туда с предложением себя в качестве преподавателя. А вдруг?»

И это «а вдруг» сработало. Ему предложили читать курс лекций — правда, по предмету, с которым он был лишь косвенно связан. Но Сергей был уверен, что у него получится. Лекции начинались только через две недели, и у него было много свободного времени, которое он планировал потратить на то, чтобы освежить и обновить свои знания.

Натали была рада, что её идея оказалась полезной. А Сергей сообщил ей, что там, в прошлой жизни, когда он читал лекции в университете, Натали была его студенткой. Правда, он не стал рассказывать ей, что та Натали из прошлого, как оказалось, посещала университет лишь из желания хотя бы изредка видеть его, своего профессора, а не из-за стремления учиться — это ему стало известно из той самой розовой тетради.

Во время вечерних посиделок за ужином Клавдия Васильевна поинтересовалась, как Натали работается в её НИИ, как складываются отношения с коллективом.

«Когда я устраивалась, само название НИИ ассоциировалось у меня с чем-то важным, научным. Но на поверку оказалось всё не так значительно. Как таковой серьёзной работы я не вижу — мне как младшему экономисту дают в основном какую-то ерунду: подсчитать то, проверить это. К тому же мне не повезло с руководителем группы. Этот “богомол” — иначе я его не называю, потому что он очень смахивает на это насекомое: высокий, худой, с непомерно длинными ногами и руками, которыми при ходьбе он размахивает не как все люди — вперёд-назад, а в разных плоскостях.

Ему лет тридцать семь, он женат, но детей у них нет. Зато он очень любит детей, особенно замирает, когда по радио поёт детский хор. И к женщинам-сотрудницам, у которых есть дети, он относится куда уважительнее. А у меня детей нет, и он, как мне кажется, считает меня неполноценной. Всячески подчёркивает своё недоброжелательное отношение. Однажды, минут за пятнадцать до конца рабочего дня, он дал мне задание, на которое требовалось часа два. А на следующий день я слышала, как он жаловался начальнице отдела, что я не справляюсь и плохо работаю. Было очень неприятно слышать такую несправедливость, но начальница отдела не стала вызывать меня для разговора».

«А с начальницей ты ладишь?» — спросил Сергей.«С Мирой? Да, нормальная женщина, лет сорока пяти. Как-то раз она пришла от руководства и досадовала, что ей сделали замечание за неопрятную причёску. И стала спрашивать у нас, своих подчинённых: “Что, правда у меня на голове так плохо?” Надо сказать, её не раз крашенные рыжие волосы были испорчены перигидролем и выглядели, как пакля. По-хорошему, ей стоило бы всё состричь и заново отрастить здоровые волосы. Мужчины отдела в дискуссию не вступали, а женщины принялись её утешать и подбадривать, говорили, что всё в порядке, а руководство просто придирается».

«А кто ещё у вас работает?» — поинтересовалась тётя Клава.«Красавец-мужчина по фамилии Куцак. Чем-то похож на молодого Ширвиндта. Ему лет сорок, он не женат. И характер у него очень мягкий — ни с кем не ругается, даже к подчинённым относится с подчёркнутым уважением. Обычно он не приказывает, а просит что-то сделать, желательно в срок.

Ещё есть женщина лет пятидесяти. Живёт вдвоём с сыном, или “сынулей”, как она его называет. Она в нём полностью растворилась. Каждое утро начинается с рассказов о том, что происходит с её сынулей: то он двойку получил, то пятёрку. А её истории о том, как он ходит в секции, — это отдельная песня!

Также у нас работает красивая блондинка, немного за тридцать. У неё очень ревнивый муж. Она на него не жалуется открыто, но, судя по телефонным разговорам, ей постоянно приходится оправдываться. Однажды был повод, и все выпили по рюмке сухого вина. И тут он позвонил. Не знаю, как он догадался, но как он орал на неё, что она там пьянствует! Бедная вся покрылась пятнами от стыда. Сотрудники, конечно, сделали вид, что ничего не заметили, но в туалете я слышала, как она жаловалась: “Хоть сегодня домой не иди, опять истерику закатит…”

А одна девушка недавно вышла замуж. Её так занимают вопросы семейной жизни, что она постоянно консультируется с нашими замужними женщинами, в том числе с той, у которой “сынуля”.

Но больше всего разговоров, конечно, происходит в курилке. Из некурящих только я, женщина с сыном и начальница . Поэтому многое и вероятно, самое интересное не доходит до моих ушей. "

«Да, интересно у вас. А где вы обедаете?» — поинтересовался Сергей.«Рядом, через дорогу, есть кафе, куда мы все ходим», — пояснила Натали.«А можно мне завтра там с тобой встретиться? Заодно и пообедаем», — предложил Сергей.«Конечно, приходи к часу».

В кафе Сергей, незаметно поглядывал  в сторону коллег Натали, безошибочно угадывал, кто есть кто, по её рассказам. Каково же было удивление Натали, когда Сергей, бросив ей: «Сейчас вернусь», — вышел из заведения. В окно она увидела, как он подошёл к «богомолу» и что-то сказал ему. Тот стоял с бледным, испуганным лицом. Как ни в чём не бывало Сергей вернулся, и они продолжили обед. Натали, конечно, догадалась, о чём он мог говорить с её обидчиком, и впервые ощутила ту самую защиту «мужского плеча». И ей это было невероятно приятно. Она посмотрела на Сергея особенным, тёплым и благодарным взглядом.
16

Пока Сергею не нужно было ходить на работу, он стал встречать Натали у метро после её трудового дня. В первый раз она очень удивилась и обрадовалась — её никогда раньше никто не встречал. Обычно они не спеша шли пешком эти несколько остановок до дома, наслаждаясь редкими для оставшегося лета  тёплыми вечерами.

Как-то раз, когда они пересекали сквер, усыпанный жёлтыми листьями, Сергей заговорил:

— Натали, а ведь я ничего не знаю о тебе. Как и чем ты жила до нашей встречи?

— Тебя что-то конкретное интересует? — настороженно спросила она, бросая на него быстрый взгляд.

— Ну, например, твои взаимоотношения с мужчинами? У тебя же, наверное, были до меня близкие знакомые, — уточнил Сергей, стараясь подобрать мягкие, ненавязчивые слова.

— Судя по моему возрасту, они могли быть, — она улыбнулась, но в глазах промелькнула лёгкая грусть. — Вот только тебя я никак не могу к ним отнести, — легкомысленно добавила Натали, желая снять напряжённость.

— Тебя смущает наша  разница в возрасте? — не отступал он. — А как ты тогда меня воспринимаешь? Кто я для тебя?

Она задумалась, замедлив шаг.

— Скорее… как старшего брата, — наконец сказала Натали и, заметив, как по его лицу скользнула тень, поспешила добавить, — но как самого лучшего, самого надёжного старшего брата.

— Ну что ж, — вздохнул Сергей, — тогда, на правах этого самого брата, я могу попросить тебя рассказать, как ты… как ты с ними общалась?

Он чувствовал, что вторгается на чужую территорию, но не мог остановиться — ему нужно было понять её прошлое, чтобы найти в нём своё место.

— Во-первых, их было двое, — тихо проговорила она, наконец поняв, что именно его волнует. — А во-вторых… я не хочу сейчас об этом говорить. Мне это… неприятно.

В её голосе прозвучала такая окончательная, хрупкая твёрдость, что Сергей кивнул и сменил тему, уважая её границы.

Несколько минут они шли молча, под шуршание листьев под ногами. Потом Натали, словно решив рассеять тягостную паузу, с нарочитым воодушевлением заговорила:

— Лучше я расскажу тебе, что у нас происходит в отделе, какие перестановки! Во-первых, я безмерно благодарна тебе за то… «внушение», которое ты сделал «богомолу». Это подействовало магически. Он не только отстал от меня, но и поспособствовал моему переводу в другую группу. У меня теперь новый руководитель — Антонина. Она только-только вышла из декретного отпуска, полная энергии и новых идей. И знаешь, благодаря ей я наконец-то поняла, чем мы вообще тут занимаемся! Работа обрела смысл.

Она говорила быстро, с искренним жаром.

— С Тоней мы сразу нашли общий язык. Чего не скажешь о некоторых других… Особенно о той самой женщине с «сынулей». Ты не представляешь, оказывается, Тоня родила ребёнка, не будучи замужем. И это стало благодатной темой для сплетен, особенно в её отсутствие. Я как-то не выдержала, слыша, как они поливают её грязью, и заявила нашей моралистке: «А вы ведь тоже своего «сынулю» одна растите. Разница лишь в том, что у Тони есть все шансы выйти замуж, а вас, кажется, уже ничто не спасёт от одиночества».

Натали даже фыркнула, вспоминая эту сцену.

— Она только зыркнула на меня глазами, как разъярённая кошка. С тех пор я у неё — «враг номер два». «Врагом номер один», естественно, остаётся та самая красивая блондинка — она считает её легкомысленной и недостойной иметь  хоть какого мужа.

Сергей слушал, улыбаясь. Её рассказ, такой живой и наполненный обыденными драмами, был глотком свежего воздуха после тяжёлого разговора. Он снова чувствовал ту незримую связь между ними, которая, казалось, существовала вне времени и обстоятельств.

Как-то раз Натали не смогла разглядеть Сергея в толпе вечерних прохожих у метро. Она постояла, покрутила головой, огорчилась и, решив, что он, наверное, обиделся на её нежелание углубляться в прошлое, медленно пошла к троллейбусной остановке. Дорогой тешила себя мыслью, что, может, он просто задержался. Но, придя домой, обнаружила, что и там его нет. В квартире было тихо, лишь тётя Клава хлопотала на кухне.

— А Сергей? — спросила Натали, стараясь звучать буднично.— Не виде;ла с обеда, — ответила Клавдия Васильевна. — Может, по своим делам?

Беспокойство начало тихо подтачивать душу. «Где же он может быть?» — мысленно повторяла Натали.

Когда стемнело окончательно и тётя Клава отправилась спать, Натали осталась в тишине пустой кухни. Чтобы занять себя, она взяла с его тумбочки ту самую розовую тетрадь — умышленно или нет оставленную им на виду. Листая страницы, вчитываясь в строки, полные тоски и обожания той, прошлой Натали, она всё больше погружалась в странное чувство — будто читала о незнакомке, в которую никак не могла поверить, что это была она сама. Эти страстные признания, это описание каждого жеста, каждой встречи — всё это казалось сном, прекрасным и грустным.

Наконец, уже поздно, раздался тихий, но настойчивый звонок в дверь. Натали бросилась открывать.

— Где ты был? Я волновалась! — произнесла она, стараясь сохранять спокойствие, но в следующее мгновение отшатнулась, будто от чумного. От него пахло перегаром и ветром. — Да ты пьян! Этого мне только не хватало!

— Совсем чуть-чуть, — смущённо буркнул Сергей, с трудом  снимая ботинки. — Я у Егора был. Просто посидели, поговорили о том о сём.

— Это уже не важно, — холодно отрезала она, отступая вглубь прихожей. — Не приближайся ко мне. Ты мне неприятен.

Он остановился, удивлённо прищурившись.

— Ты что, боишься меня? — в его голосе прозвучала неподдельная обида. — Девочка моя, да я тебя никогда больше не обижу.

— «Больше»? — ухватилась Натали за это слово, как за спасительную нить в хаосе чувств. — И как же это было? Когда?

— Это было недопонимание, только и всего, — пробормотал он, отводя взгляд. — Но оно принесло нам много… горя. Не сейчас, Натали. Голова трещит.

— Ладно, — сдалась она, ощущая усталость и разочарование. — В любом случае, иди спать. Может, завтра снова станешь нормальным человеком.

— А чем я сейчас, по-твоему, ненормален? — обиделся Сергей, но, не дождавшись ответа, тяжело побрёл в свою комнату.

Натали ещё долго сидела на кухне, вцепившись в розовую тетрадь. Слова о «недопонимании» и «горе» жгли сознание, смешиваясь с прочитанным. Она не могла поверить, что та женщина, так страстно и преданно любившая, — это она. И только когда из комнаты донёсся ровный, тяжёлый храп, она отложила тетрадь и легла на свою кушетку, отделённую от его кровати этими роковыми двумя метрами.

Проснувшись раньше всех, Сергей лежал без движения и рассматривал спящую женщину в двух метрах от себя — ту, которую, как он всё больше понимал, любил. И эта физическая и эмоциональная недосягаемость, эти два метра тишины и раздельного сна, сводили его с ума. В нём бушевало противоречие: жгучее желание и леденящий страх. Он боялся, что может не совладать с собой, сорваться, разрушить хрупкое доверие, которое с таким трудом выстраивал. Именно поэтому вчера он и поехал к Егору, своему сыну , единственному, кто ещё в прошлой жизни был в курсе их выстраданной любви. Он надеялся получить совет, найти выход из мучительной двусмысленности их теперешнего сосуществования. Но Егор, выслушав, только развёл руками: «Тут, брат, только терпение и честность. Другого рецепта нет».

Сейчас Натали и не подозревала, как порой ему хотелось просто подойти, заключить её в объятия и целовать, целовать, целовать — без слов, без объяснений, наверстывая упущенное время и искупая вину всех прошлых жизней.

«Вот он, закон бумеранга, — горько усмехнулся он про себя. — Раньше Натали приходилось сдерживать свои чувства, находясь в десяти сантиметрах от моих, как она писала, "сильных и желанных рук, которые так недавно ещё обнимали её, и она скучала по этим объятиям". Теперь я, находясь от неё в двух метрах, сгораю от своего желания. Круг замкнулся».

Но нет, думал он, встряхивая головой, сегодняшний день не для срывов. Сегодня, как всегда, надо взять себя в руки. Сделать всё правильно. Он тихо поднялся и направился на кухню, чтобы приготовить завтрак — свой молчаливый способ просить прощения и заботливо строить мостик через эти два метра пустоты.

17

Через день Сергей снова вернулся к волновавшей его теме. Когда они шли по уже знакомой дороге от метро, он, глядя прямо перед собой, спросил:

— А как долго ты встречалась с ними, с теми двумя?

Натали внимательно и с недоумением посмотрела на него. Сергей был очень серьёзен, в его взгляде читалось не просто любопытство, а какая-то внутренняя необходимость это знать.

«Пожалуй, на этот раз отшутиться не получится», — невесело подумала девушка. Ей ужасно не хотелось обнажать свою былую глупость и наивность, которые она проявила в тех отношениях.

— Похоже, пока ты не узнаешь, так и будешь допытываться? — спросила она, пытаясь уловить в его лице смягчение.

— Буду, — категорично заявил он, не оставляя ей выбора.

— Хорошо. Хоть я, наверное, и уроню себя в твоих глазах, но ты сам напросился. Слушай.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями, и начала свой рассказ, глядя куда-то в сторону, на огни проезжающих машин.

— Первый раз было летом, во время каникул. Мне было шестнадцать. Соседка Катька, которая была старше меня на четыре года, позвала как-то вечером на танцы в городской парк. Её подруга не смогла, а больше из нашего дома с ней никто не общался. Вот она и выбрала меня, от скуки. Мы зашли в «клетку» — так мы называли огороженную площадку для танцев. Она сразу направилась к своей компании, таща за руку и меня. И там был он. Сашка. Весь в белом. Он сразу обратил на меня внимание, всё время болтал со мной, танцевал только со мной. Потом, как само собой разумеющееся, пошёл провожать. Нёс какую-то весёлую чушь, смешил меня. Я тогда не задумывалась, о чём он говорит, — мне просто было смешно от его прибауток. Договорились встретиться через пару дней. Гуляли по лесопарку, целовались… Потом снова договорились, но он не пришёл. Позже Катька передала его слова: «Что я с ней, с малолеткой, буду делать?» От неё же я узнала, что он старше меня на целых восемь лет. Я тогда особо не расстроилась, скорее, было обидно и неловко.

Она замолчала на мгновение, будто переступая через что-то неприятное.

— Потом мы с ним случайно встретились снова, когда я уже поступила в институт. Он учился на третьем курсе, а я — на первом, но была общая лекция. Он сел рядом и написал записку: «Можно тебя провожу?» Почему бы и нет? Шли тем осенним вечером, и он рассказал, что женился, но с женой не заладилось. Сейчас-то я понимаю, что это была стандартная мужская отмазка, а тогда приняла всё за чистую монету. Стали изредка встречаться. У него была кооперативная квартира, удачно расположенная. Его жена заканчивала работу как раз тогда, когда я от него уходила. Это продолжалось до тех пор, пока я случайно не встретила их на улице. Он шёл, под руку с женщиной, которая была на восьмом или девятом месяце. Прошёл мимо,  сделав вид , что не ж узнал  меня. Раньше до меня как-то не доходила реальность — что он женат, что у него другая жизнь. А тут будто шоры с глаз упали. Для меня это был шок. После этого я прекратила все встречи, несмотря на его бредни о том, что жена для него ничего не значит и любит он только меня.

Натали выдохнула, будто сбросив груз. Сергей слушал, не перебивая, его лицо было непроницаемым.

— А второй? — тихо спросил он, когда пауза затянулась.

— Со вторым было ещё глупее. Я до сих пор не понимаю, как вообще могла влюбиться в такого пропойцу. Мы работали на соседних комбинатах и ездили в одну ночную смену на одном автобусе. Я была лаборантом, следила за температурой бетонных изделий, а он — сантехником на соседнем предприятии. В автобусе болтали о всякой ерунде. Я, сама того не желая, дала ему достаточно информации, чтобы он нашёл меня в моей крошечной лаборатории. Он пришёл и рассказал, что живёт рядом с остановкой, и предложил коротать время ожидания ночного автобуса у него. Я согласилась — это было лучше, чем торчать на улице два часа. Митя, так его звали, развлекал меня песнями под гитару, читал свои стихи… А по выходным, когда я стала приходить уже просто так, неизменно угощал дешевым плодово-ягодным вином.

Она горько усмехнулась.

— И почему меня это сразу не насторожило — ума не приложу. Но любить он умел. Он не притворялся, не строил из себя того, кем не был. Что на уме, то и на языке. Какое-то время мне даже нравилась его прямотa.

— А что всё разрушило? — спросил Сергей.

— Его же фраза. Однажды он сказал: «Тебя, дуру, любят, а ты кочевряжишься». Я попыталась честно всё объяснить и расстаться. Но это привело только к вспышкам дикой ревности. Я уже не знала, как от него избавиться. Это была одна из причин, по которой я в итоге решила уехать из города в Москву.

Она замолчала, а потом добавила уже совсем тихо, глядя на него:

— А потом я встретила тебя. И всё это оказалось в другом мире, в прошлой жизни.

Рассказ закончился. Сергей молча выслушал её откровенное признание. Он не стал ничего комментировать, не стал утешать или осуждать. Просто взял её руку и крепко сжал в своей. Этот молчаливый жест сказал больше любых слов — он означал и понимание, и принятие, и ту самую защиту, которой ей так не хватало прежде. Они так и дошли до дома — в тишине, но уже без тяжести невысказанного между ними.

18

Сергей молчал , обдумывая услышанное.

Первой реакцией  была острая, почти физическая боль за неё. Мысленный гнев на тех мужчин, которые воспользовались её молодостью, наивностью и душевной щедростью. Не как ревность собственника, а как праведное негодование старшего, любящего человека, видящего, как обидели того, кто ему дорог. «Дура… Она не дура. Она была чистой, и они это чувствовали и тянулись к этому свету, чтобы затемнить его своим цинизмом».

Он  провел мучительную параллель. «А чем я лучше? В той прошлой жизни я, её профессор, тоже не замечал её истинных чувств, был слеп и погружен в себя. Я тоже, по сути, был недосягаемым объектом, причинявшим ей тихую боль. Все мы, так называемые "взрослые" мужчины в её жизни, в чём-то её подвели». Это чувство вины прошлой жизни накладывалось  на нынешнее желание всё исправить.

 Его научный ум, помнящий лекции по психологии, автоматически анализировал ситуацию. Он видел в её историях классические паттерны: поиск отцовской фигуры (возрастная разница с первым), тяга к «бунтарю» и эмоциональной интенсивности (второй), желание быть нужной и спасать. Это знание не охлаждало  его чувств, а, наоборот, наполняло  их ответственностью.

Рассказ Натали обнажил её уязвимость. Для Сергея это не сделало её «слабой». Наоборот, он увидел в этом силу — силу выжить, не ожесточившись, уехать, начать заново и, в конце концов, с той же доверчивой открытостью, пусть и осторожнее, позволить войти в свою жизнь ему. Его жалость трансформировалась  в острое желание создать для неё такое пространство безопасности, где ей больше никогда не придётся чувствовать себя использованной или «дурой».

Вспоминая розовую тетрадь и ту Натали, которая тайно любила его годами, он  воспринял её прошлый неудачный опыт как путь, который вёл её — уже в этой жизни — к нему. Не в смысле «я награда», а в смысле: «Теперь я здесь, и я вижу тебя всю. И я не уйду. Я не позволю истории повториться».сле молчания:

После долгого молчания он крепко сжал ее руку.

И  это был ключевой жест. В нём — и поддержка, и обещание, и молчаливая клятва. Он не стал  тут же бросаться в пространные утешения или давать оценки, понимая, что она обнажила душу и сейчас особенно ранима.

После долгой паузы он мог сказать простое, но значимое, глядя ей прямо в глаза:

«Спасибо, что рассказала. Мне важно всё, что с тобой было. Но мне ещё важнее, что сейчас ты здесь, со мной».

"Проявление своей  силы ты назвала  глупостью. Я же вижу другое — огромное мужество. Мужество доверять снова, после всего».

С этого момента его забота  стала ещё более чуткой, но без намёка на снисхождение. Он стал  ещё внимательнее слушать её, его «старшебратская» опека  постепенно, ненавязчиво трансформировалась в нечто большее, но с оглядкой на её прошлые травмы. Он давал  ей понять, что видит в ней не только ту девушку из прошлой жизни или объект своей вины, а целостную, сильную женщину, прошедшую через боль.

 Реакция Сергея — это не взрыв эмоций, а глубокая, тихая работа души. Его главной мыслью стало бы: «Её прошлое — это часть её. Я принимаю его. А наше настоящее и будущее я буду строить так, чтобы оно исцеляло эти шрамы, а не касалось их». Он стал бы для неё не «спасителем», а гарантом безопасности, человеком, рядом с которым её доверие наконец-то оказалось бы в надёжных руках.
19

Вот и сентябрь. В институте начались лекции. У Натали в тот день была только одна пара, но после неё она специально задержалась и, смешавшись с потоком студентов, вошла в аудиторию, где преподавал Сергей. Стараясь быть незаметной, она скользнула в конец зала и села за последний ряд.

Он её не заметил. Он стоял у доски, увлечённый своей темой, и о чём-то воодушевлённо говорил студентам. Натали смотрела, затаив дыхание. Это был не тот домашний, немного рассеянный Сергей в стёганом халате, с которым она пила чай по вечерам. Перед ней был статный, собранный, интеллигентный мужчина в отлично сидящем модном костюме (который ему, всучил Егор, несмотря на все отнекивания). Его голос, обычно такой мягкий в быту, звучал теперь властно и убедительно, жесты были чёткими, а глаза горели тем самым внутренним огнём, который завораживает аудиторию. Она испытывала странную, тихую гордость: вот какие мужчины бывают в её жизни! Возвращаясь домой в метро, она не могла сдержать загадочной улыбки, поглядывая на него украдкой.

— Ты мне хочешь что-то сказать? — наконец поинтересовался Сергей, ловя её взгляд.— Я сегодня была на твоей лекции, — призналась она. — И теперь мне стало отчасти понятно, отчего та Натали из розовой тетради смогла в тебя влюбиться. Ты там… другой. Такой значительный. Властный. Ты буквально держишь аудиторию.— К сожалению, на твоём курсе моих лекций нет, — с лёгкой грустью улыбнулся он. — Но ты приходи почаще. Может, тогда мне удастся растопить лёд и в этой, нынешней душе.

Дома их ждала расстроенная Клавдия Васильевна.— Мне сегодня дочь из Африки звонила, — сообщила она, хлопая дверцей холодильника. — Сообщает, что хочет вернуться. Надоели, говорит, ихняя жара и отсутствие цивильности. Муж её остаётся там ещё на год, а к свекрови она ехать не хочет. Хочет в свою комнату.— А это значит, мы должны её освободить, — тихо подытожил Сергей. — Сколько у нас есть времени?— Дней через десять, сказала.

Наступила тягостная пауза.— У меня только завтра зарплата, — первым нарушил молчание Натали. — Значит, поиски сможем начать только послезавтра. Я тебе расскажу, где тут у вас «толкучка» для неимущих в поисках угла.— Подожди, не хорони нас раньше времени, — вдруг спохватился Сергей. — Я Егору позвоню. Может, он что посоветует.

Дозвониться до Егора удалось только поздно вечером. Разговор был недолгим. Сергей, сияя, разбудил уже задремавшую Натали.— Всё в порядке! Квартира есть! Правда, однокомнатная, и с одной кроватью, — он говорил быстро, с облегчением. — Через неделю на два месяца один знакомый Егора — (тут он назвал фамилию знаменитого артиста) — уезжает на съёмки, и Егор сможет нас туда устроить.

От звучной, знаменитой фамилии Натали окончательно проснулась.— Что, серьёзно? — прошептала она, широко раскрыв глаза. — Мы будем жить у самого… — она шёпотом повторила фамилию, звучавшую как магия из мира глянца и киноэкранов.Но Сергею это имя ровно ни о чём не говорило — он из своего 1929 года не мог знать советских кинокумиров 1976-х. Он лишь радовался решению жилищного вопроса.

Через неделю, как и обещал, Егор вручил им ключи и адрес. Квартира оказалась далеко от центра, но, как и было обещано, близко к метро, в новом панельном доме на шестом этаже.

Внутри пахло пылью и чужим бытом. Обстановка была спартанской и слегка неряшливой: книги в беспорядке, на кухонном столе — следы от кружек, на полу — песок с улицы. Но для них это были сущие мелочи. Натали, вооружившись тряпками и тазом, с воодушевлением принялась наводить чистоту, словно посвящая каждый взмах швабры их новому общему началу. Сергея же она отправила в магазин — купить еды и, что было важнее, свежего постельного белья.

С продуктами он справился быстро — рядом был гастроном. А вот вопрос с бельём поставил его в тупик. Он бродил по незнакомым улицам, чувствуя себя беспомощным ребёнком в этом странном будущем. Одна сердобольная старушка, видя его растерянность, посоветовала съездить в ГУМ или ЦУМ — «там, милок, всё есть». Потратив на эту экспедицию добрую половину дня, он вернулся к Натали усталый, но торжествующий, с двумя комплектами белья. И пусть купленный пододеяльник позже оказался маловат для их одеяла — это была сущая ерунда. Главное, они были теперь вдвоём, на своей, пусть и временной, территории.

Вечером встал деликатный вопрос о единственной кровати. Сергей, мучаясь внутренне и стараясь быть благородным, стал упрямиться:— Я на полу, или на этих креслах. Кровать — твоя. Всё-таки ты женщина.— Не будь смешным, — отмахнулась Натали, разглаживая свежую простыню. — Кровать огромная. Хватит места на двоих. Мы же взрослые люди.— Тогда… тогда я сделаю разделительную полосу из подушки, — пробормотал он, чувствуя, как нарастает внутренняя паника, смешанная с безумным желанием.Натали только рассмеялась, не улавливая глубины его терзаний:— Ну и фантазёр же ты! Подушка! Это же смешно.

Она легла с края, повернувшись к стене, и вскоре её дыхание стало ровным. Сергей же лежал неподвижно у самого края с другой стороны, напряжённый, как струна. Расстояние между ними, эти полметра прохладной простыни, жгли его сильнее любого огня. Он боялся пошевелиться, боялся случайно коснуться её во сне, боялся собственных мыслей. Его разум разрывался между острым, почти физическим влечением и смертельным страхом спугнуть, разрушить то хрупкое доверие, что они с таким трудом выстроили. Он думал о её прошлом, о тех мужчинах, которые брали грубо, не задумываясь, и клялся себе, что не будет таким. Он думал о её спокойной, братской любви к нему сейчас, и это было для него и благословением, и пыткой.

«Расстояние между нами всё уменьшается, — лихорадочно размышлял он, глядя в темноту на её распущенные по подушке волосы. — Сначала два метра у тёти Клавы, теперь полметра здесь. Чего же мне ждать дальше? Куда заведёт эта близость? И выдержу ли я, не сорвусь ли, не сделаю ли какого-нибудь глупого, непоправимого шага, который всё испортит?»

Он лежал так почти до полночи, слушая её сонное дыхание и мучаясь от сладкой, невыносимой агонии собственного воздержания. Все- таки ему удалось на недолго заснуть.  А с первыми лучами, осторожно, как вор, выбрался из постели и отправился на кухню, чтобы приготовить завтрак — его единственную, понятную и безопасную форму любви и заботы в этой новой, невероятно сложной совместной жизни.
20
В общем, всё шло хорошо. Сергей, как менее занятый, взял на себя покупку продуктов, готовку ужина и завтрака. Натали раз в неделю посвящала генеральной уборке. По воскресеньям у них даже оставалось время для неспешных прогулок по новому району. На театры и концерты, которые заманивали яркими афишами, у них попросту не хватало денег. Натали, как более практичная, распланировала их общий бюджет, и особенно зарплату Сергея, так тщательно, что казалось — её хватит на год вперёд. Он не возражал, находя в этой бытовой упорядоченности своеобразное успокоение.

Но однажды за вечерним чаем Натали, внимательно посмотрев на него, произнесла:— Сергей, у нас вроде бы всё наладилось. Но тебя что-то мучает, и ты не говоришь мне об этом. Я чувствую. Может, ты всё-таки признаешься? Что-то на работе?— Нет, в институте всё в порядке, — он потупил взгляд, вертя пустую чашку в руках. — Тут… другое. Я позже тебе постараюсь объяснить. Когда найду нужные слова.

И каждый вечер, и каждое утро для него заканчивались и начинались ледяным, отрезвляющим душем. Не только физическим, но и душевным — постоянным сражением с самим собой. Он ложился рядом с ней, стараясь дышать ровно и сохранять дистанцию, и его тело после ледяного душа приносило холод ,  что Натали однажды обернулась и сказала с лёгким укором:— Ты такой холодный, — и непроизвольно отодвинулась чуть дальше к краю кровати.

Изредка они смотрели телевизор. Натали особенно любила комедии, они помогали ей отключиться после рабочих будней. Однажды вечером она прямо-таки настояла, чтобы посмотрели комедию «В джазе только девушки».— Это классика! Ты должен это видеть! — убеждала она, усаживаясь поудобнее.Сергей сначала смотрел рассеянно, погружённый в свои мысли. Но потом его внимание зацепила сцена в купе поезда. Там герой, мужчина, вынужденный притворяться женщиной по имени Жозефина, лежал на одной полке с очаровательными девушками, явно испытывая мучительную смесь смущения, паники и непреодолимого влечения. Его комичные, отчаянные попытки сохранить маску и дистанцию, в то время как всё естество рвётся наружу, были слишком узнаваемы.

В Сергее что-то ёкнуло. Это был ключ. Нелепый, ироничный, но идеально подходящий.

Когда фильм закончился и Натали, улыбаясь, стала собираться спать, он задержал её.— Подожди. Насчёт того, что меня мучает… Я, кажется, нашёл способ объяснить. Тот фильм…— «В джазе только девушки»? — удивилась она. — При чём тут он?— Помнишь сцену в поезде? — начал Сергей осторожно, подбирая слова. — Где… Жозефина, тот самый музыкант, вынужден лежать рядом с девушками?— Ну, конечно. Это же один из самых смешных моментов!— Для него это был не смех, — тихо сказал Сергей. — Для него это была пытка. Представь: ты должен быть рядом с тем, кто тебя невероятно притягивает. Ты чувствуешь каждое движение, каждый вздох. Но при этом ты обязан играть роль, скрывать свою настоящую природу, свои чувства. Ты должен быть холодным, как камень, или смешным, как клоун, лишь бы только не выдать себя. Лишь бы не спугнуть, не разрушить всё, что между вами есть. Потому что если ты сделаешь один неверный шаг, сорвёшься… то можешь всё потерять. И он лежал там, замирая от каждого случайного прикосновения, сгорая от стыда и желания, и молился, чтобы это поскорее закончилось.

Он замолчал, давая ей понять. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов.

— Ты хочешь сказать, что… — начала Натали медленно, и в её глазах мелькнуло постепенное, растущее понимание. Она смотрела теперь не на экран, а на него, на этого мужчину, который сидел напротив, сжав руки в кулаки, пытаясь объяснить свою агонию через призву комедийного фильма.— Я хочу сказать, что я — этот несчастный дурак в вагоне поезда, — выдохнул Сергей, уже почти без надежды на спасение. — Только у меня нет грима и парика. И смешного тут ничего нет. А мука — та же самая. Я рядом с тобой каждый день и каждую ночь. И я должен играть роль старшего брата, благородного защитника, холодного и безопасного. Потому что я смертельно боюсь, что если я перестану играть… ты отшатнёшься от меня как от чумного. Как в тот раз, когда я пришёл пьяным. И это будет хуже любой физической боли.

Он не смотрел на неё, боясь увидеть в её глазах испуг, отвращение или, что было бы ещё хуже, жалость. Он выложил свою исповедь, прикрыв её аллегорией из фильма, и теперь ждал приговора. Ждал, что скажет его Жозефина, когда маска, наконец, упадёт.
21

Натали начала говорить как можно  мягко, стараясь не обидеть Сергея , и  глядя не на него, а в окно или на свои руки, будто разбираясь в собственных мыслях вслух.

«Сергей, я всё время думала: почему мне так везёт? И поняла — дело в тебе. В твоём присутствии в моей жизни. Ты принёс в неё стабильность, заботу и такую безопасность, которой у меня раньше не было. И я бесконечно за это благодарна. Ты действительно самый лучший, самый надёжный человек из всех, кого я знаю».

«Но я… я сломана внутри. Мои прошлые «отношения» научили меня не доверять ни мужчинам, ни собственным чувствам. С первым я была удобной «отдушиной», со вторым — объектом для его собственного самоутверждения. И теперь во мне срабатывает какой-то испорченный предохранитель. Я не чувствую той самой «искры», но я и не доверяю уже этому чувству — потому что раньше оно меня обманывало или его вовсе не было. Я не могу отличить здоровое влечение от желания быть просто нужной. И это моя проблема, Сергей, а не твоя».

«Возрастной барьер, мысль о «старшем брате» — это моя крепость. За её стенами мне спокойно. Ты там, за стеной, — самый важный, самый ценный для меня человек. Но если я впущу тебя внутрь, я стану уязвимой. А я до смерти боюсь снова почувствовать себя использованной, нелепой или брошенной. Или… стать обузой для тебя».

«Я сомневаюсь не в тебе, а в себе. Иногда мне кажется, что твои чувства — это воспоминание о той, другой Натали из тетради. А я — лишь её бледная тень, которая не может дать тебе того же. И меня пугает мысль, что однажды ты это поймёшь… и уйдёшь. А я останусь с ещё более страшной пустотой, потому что потерять тебя сейчас будет в тысячу раз больнее, чем тех, прежних. Поэтому иногда проще ничего не менять».

«Понимаешь, это не «нет». Это «я не могу сейчас». Я боюсь всё испортить. Как нам быть? Что нам делать с этой пропастью в два метра, которая не в комнате, а у меня в голове?»

Но у меня сейчас возникло чувство вины :" Ты такой хороший , а я — неблагодарная тварь , которая и женщиной с ним быть не может".

Сергей  тихо говорит: «Спасибо, что сказала. Ты только что подарила мне самое главное — не «да» или «нет», а твоё доверие. Мы ничего не будем «ломать». Эти два метра — твоя территория. Я буду на моей. И я никуда не уйду. Я буду просто рядом, пока твои стены не превратятся в мост. А если не превратятся — значит, так и будем жить: я на своём берегу, ты на своём, но мы в поле видимости друг друга. Для меня и этого достаточно».

Твое чувство вины , это ложное чувство. Ты мне ничего не должна. И не смей даже  думать об этом .
22

Следующее утро стало печально-молчаливым. Проблема как бы высветилась, но не разрешилась. Никому не хотелось ничего говорить; только Натали пыталась как-то угодить Сергею в бытовых мелочах. Он это заметил и расценил по-своему: «Не надо. Не напрягайся».

Она не пошла к нему на лекцию, хотя сегодня была такая возможность. Вместо этого время, подаренное отсутствием лекции, она потратила на поездку в магазин, чтобы купить второе одеяло для Сергея — может, тогда ему не придётся истязать себя ледяным душем. Но это её слабое утешение, напротив, разозлило его: «Я взрослый мужчина и сам могу справиться со своими проблемами», — и в ярости он отбросил одеяло. Натали испуганно посмотрела на него: «Я не хотела тебя задеть. Я думала, что так тебе будет легче переносить эту… сложившуюся двусмысленность». Сергей, заметив, что она готова расплакаться, решил смягчиться и, сказав: «Спасибо. Буду пользоваться», — поднял с пола брошенное им злосчастное одеяло.

На следующее утро стало ещё хуже. Сергей заметил, что Натали опасается даже смотреть на него, не говоря уже о том, чтобы что-то сказать. Общение свелось к односложным фразам — «спасибо» — «пожалуйста».

Когда она ушла на работу, Сергей снова взял розовую тетрадь и стал перечитывать место, где Натали, притворившись его внебрачной дочерью, жила в его семье. «Самым тяжелым было сдерживаться рядом с моим любимым профессором», — писала та Натали. «Как это верно. Как я теперь её понимаю!» — с горечью подумал Сергей.

Вечером за ужином, стараясь разрядить обстановку, Сергей спросил: «Чем займёмся завтра, в выходной? У тебя есть какие-нибудь пожелания?»

Натали, не глядя на него, тихо произнесла: «Нет».

— Тогда, может, сходим к Егору? Ведь ты ещё не была у него.

— Я не хочу, а ты иди. Мне надо, наверно, побыть одной, — так же тихо и грустно проговорила она и села смотреть телевизор в единственное кресло.

Сергей молча лёг в кровать, накрывшись тем самым вторым одеялом: «Должен же быть какой-то выход. Раньше я один страдал, а теперь ещё и её заставил. И опять всплыл закон бумеранга. Может, Егор своим свежим взглядом сможет что-нибудь посоветовать».

Натали, пока Сергей ещё спал — привыкнув рано вставать, — тихонько, чтобы не разбудить его, выскользнула из квартиры. Она провела целый день в Сокольниках.

На дворе стоял октябрь — самое начало, но осень уже вовсю вступала в свои права. Воздух стал прозрачным и звонким, отдавал утренней изморозью, а днём щедро лился мягкий, косой свет, который не грел, а только золотил всё вокруг. Деревья стремительно избавлялись от листвы: клёны горели последним багрянцем, берёзы сыпали мелкое, сухое золото, а под ногами шуршала уже потемневшая, влажная листва, пахнущая прелью, сырой землёй и чем-то терпко-горьким, прощальным. Натали медленно шла по аллеям, вдыхала этот пожухлый, щемящий запах осени и чувствовала, как он странно резонирует с её состоянием — таким же разобранным, оголённым, переходным.

На работе и в институте она ненадолго забывала о Сергее, переключаясь на цифры, формулы и прочее. А вот дома, когда он был перед её глазами, на неё накатывало это противное чувство вины; она ощущала себя неполноценной перед ним и страдала от этого. А когда он предложил вместе провести выходной, она с ужасом представила, что ей придётся целый день притворяться перед Егором, будто у них всё замечательно. Она не смогла этого вытерпеть и сбежала в Сокольники. Но тут же вспомнила, что Сергей из всех мест тоже предпочитал Сокольники. Эта мысль стала новым уколом — даже здесь, в этом осеннем убежище, она не могла скрыться от его присутствия, от памяти о нём. Ветер срывал с ветвей последние листья, и они кружились в медленном, печальном танце, похожем на их собственный невысказанный диалог — беспорядочный, бесконечно повторяющийся и ни к чему не ведущий.
23
Сергей умышленно засиделся в гостях у Егора, честно объяснив сыну , что совершенно запутался в отношениях с Натали.

— Хотелось как лучше, а получилось… Как всегда, — тяжело вздохнув, выдохнул он.

— А ты не хочешь… отказаться от неё? — осторожно спросил Егор.

Сергей посмотрел на него как на безумного.

— Ни за что и никогда.

— Ты, наверное, знаешь, что Натали любила петь? — загадочно спросил Егор.

— Что? Ах да, она пела, и, судя по записям, весьма неплохо. И что? Ты же не предложишь мне начать петь? — он рассмеялся, но в смехе слышалась усталость.

— Нет, конечно. Петь будет её любимая певица. Я достану билеты, — констатировал Егор. — И ещё… Обычно отношения начинаются с конфетно-букетного периода.  Тебе же пришлось девушку сразу в постель уложить . Понимаю — случай заставил.

— Но я же не пристаю к ней, даже наоборот! — протестовал Сергей.

— Вот вспомни, как ты за мамой ухаживал? — не унимался Егор.

Сергей снова рассмеялся, но теперь с горькой ноткой.

— Там она за мной ухаживала. Вцепилась как клещ и не отпускала, пока не добилась своего, — горестно поведал он, а про себя подумал: «А кого Егор мамой своей считает: Алину или Юльку?» Но спрашивать напрямую было совестно; решил, что надо будет как-нибудь исхитриться и узнать словно невзначай.

— Ладно, — сдался Сергей. — Будет у Натали конфетно-букетный период. Но это надо сделать как бы между прочим, невзначай. Тем более, что скоро у меня  первая зарплата намечается.

Когда он вернулся в квартиру, Натали с грозным видом стояла в прихожей и пытливо всматривалась в него.

— Да не пил я, — сразу понял он причину этой немой ревизии.

Она слегка выдохнула, напряжение в её плечах ушло, и в глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Спасибо, — тихо сказала она, и в этом одном слове был целый спектр чувств — и забота, и робкая надежда, и всё ещё живая тревога.

— У Егора есть возможность приобрести для тебя билет на Пугачёву. Ты пойдёшь? — как бы между прочим поинтересовался Сергей, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Натали недоверчиво переспросила:

— Как, на саму Аллу Пугачёву? Ты не шутишь? Конечно, пойду и даже с удовольствием! А когда?

Узнав, что концерт будет через три дня, она, явно повеселев, отправилась спать под своё одеяло. Сергей, обречённо вздохнув, отправился вслед за ней под своё.

Через несколько дней он стоял в промозглом вечернем воздухе у клуба, откуда выплескивалась шумная, возбуждённая толпа зрителей. Как найти среди этого людского моря свою Натали, он не представлял. Помог случай. Кто-то из толпы громко крикнул: «Наташа, ты где?» — видимо, пытаясь найти свою спутницу. Среди тезок произошло лёгкое волнение, многие машинально обернулись на этот призывный крик. Обернулась и Натали. Сергей мгновенно поймал её знакомый силуэт и уже не отпускал из поля зрения.

Как только представилась возможность, он неуверенно окликнул её. Она обернулась, и в её глазах, ещё полных отблесков сцены, вспыхнул живой, неподдельный огонёк радости. Ему даже показалось — ему захотелось, чтобы это было так — что она на миг двинулась ему навстречу, будто собираясь обнять его, увлечённая всеобщей атмосферой восторга. Но когда он подошёл ближе, сработал какой-то невидимый внутренний тумблер. Порыв схлынул, сменившись привычной сдержанностью. Она только вежливо и немного сбивчиво сказала:

— Как хорошо, что ты меня встретил.

Потом, уже по дороге, она живо делилась впечатлениями, и слова лились из неё потоком, которого Сергей не слышал уже давно.

— Сергей, это было нечто невероятное! Ты же понимаешь, она не просто выходит и поёт. Она проживает там, на сцене, целую жизнь за эти два часа! Такой мощи, такой… беззащитности одновременно. Голос — да, он уникален, но дело не в технике. Дело в этой абсолютной правде, которую она излучает. Когда она вышла в этом своем  красном  балдахине… Это был не просто эффектный вход. Это как явление. Как символ. Она — как пламя, а этот балдахин — как её стихия. Она в нём и царица, и пленница, и божество. И весь зал замирал, ловя каждую ноту, каждое движение. — Натали на миг замолчала, глядя в тёмное московское небо, а потом добавила тише, с лёгкой, чуть болезненной мечтательностью: — Вот бы мне так… не просто петь, а жить на сцене. Отдавать всего себя и получать в ответ такую же полную, безраздельную отдачу…

Сергей никогда не слышал, как поёт его Натали, но, глядя сейчас на её одухотворённое, преображённое лицо, он подумал, что, должно быть, пела она ничуть не хуже — раз умела растрогать столько сердец и сумела когда-то растопить и его, профессорское, слишком разумное сердце.

Ледяная стена между ними слегка подтаяла. Во всяком случае, Натали перестала явно избегать его, и они снова стали вместе возвращаться домой после института. Но на его лекции она так больше и не ходила, всякий раз находя веские и не очень отговорки. И больше не переодевалась при нём, как раньше, оставаясь в одних трусиках, а теперь всегда закрывалась для этого в ванной. Оттепель была хрупкой, зыбкой, и под тонким слоем подтаявшего льда по-прежнему копилась холодная, недвижимая глубина невысказанного.


Натали не поняла, зачем они устроили ей этот «спектакль».
Но она почти сразу распознала подмену, хотя Егор, так похожий на своего отца, добавил необходимые штрихи, в частности, приклеил бородку, которую носил Сергей. Была суббота. Натали делала задание из методички, Сергей должен был вскоре вернуться из института после лекции. Она услышала звук открывающейся двери и, отложив методичку, пошла ставить чайник.

Сергей — нет, не Сергей — зашёл на кухню и поставил на стол бутылку дорогого, изысканного вина. Она с удивлением внимательно посмотрела на него — что-то было не так. Каким-то шестым чувством она ощутила разлад между тем, что рассказывала о своём отношении к алкоголю, и этим жестом. Проходя слишком близко мимо неё за рюмками, он оставил чуть ощутимый шлейф чужого запаха — не сергеева одеколона, а чего-то более резкого, молодого. Натали продолжала молча наблюдать. Да, внешне — он, даже бородку приклеил тщательно, но движения были чуть резче, взгляд — чуть прямее. Это был Егор, выдающий себя за отца. Гнев забродил где-то глубоко внутри, но она сжала губы, решив выждать и понять, к чему весь этот маскарад.

Он не успел открыть бутылку, как она властным жестом указала на стул: «Садись. Зачем это?» — голос её прозвучал холодно и ровно.Он, играя в шутливую непринуждённость, попытался отшутиться: «Да так, для настроения. Разве плохо?»Это лишь распалило её. «Дай мне свою руку», — потребовала Натали, и её тон не допускал возражений.Слегка опешив, он протянул ладонь. Натали, сжав его запястье, быстрым и резким движением провела ногтями по внутренней стороне предплечья до локтя, оставив на коже яркие алые полосы. Егор аж вздрогнул от боли и неожиданности, не зная, как реагировать на подобный вандализм.Натали спокойно встала, забрала со стола бутылку. «Я сейчас уйду, а ты подумай. Дождись меня», — бросила она через плечо и вышла, оставив мужчину в полном замешательстве.

Метро быстро привезло её к дому Егора. Как она и предполагала, дверь открыл Сергей в халате сына, с мокрыми от недавнего душа волосами.«Пустишь? Я с Сергеем поссорилась», — сказала Натали, делая лицо обиженной женщины.Сергей, решив, что она приняла его за сына, радушно распахнул дверь. «Конечно, заходи. А что случилось?» — заботливо поинтересовался он, изображая беспокойство Егора.Натали лишь махнула рукой, прошла на кухню и поставила на стол прихваченную бутылку. «Где у тебя рюмки?»Обеспокоенный Сергей пошёл в комнату, и Натали  сквозь дверь услышала его приглушённый шёпот в телефон: «Что у вас произошло? Ты что, обидел её?»На том конце возмущённый Егор отнекивался: «Да я её пальцем не тронул! Она у тебя какая-то бешеная!»«Ладно, потом расскажешь. Она сейчас здесь, к тебе пришла», — понизив голос, сказал Сергей и вернулся с двумя рюмками.Он молча наполнил их тёмно-рубиновой жидкостью. Натали, бросив на него оценивающий взгляд, медленно, до дна выпила свою. Сергей, слегка задумавшись, снова наполнил бокалы. И вдруг Натали запела тихо, немного глуховато, но с пронзительной интонацией:«Две рюмки до края и обе до дна. К тебе заглянула чужая жена. К тебе заглянула чужая тоска ..»Она допела до конца, глядя ему прямо в глаза. Это было не так виртуозно, как пела та, другая Натали из прошлого, но сейчас это было неважно. Смысл был донесён.Она подошла к нему вплотную, слегка покачиваясь, изображая лёгкое опьянение, и обвила его шею руками. «Донеси меня до спальни», — потребовала она с хмельным смешком, прижимаясь всем телом.Он, опешив, но не смея отказать, подхватил её на руки и отнёс на кровать. Едва коснувшись простыни, Натали продолжила свою игру. Ухватившись за пояс его халата, она с силой потянула его к себе. Тот от неожиданности рухнул рядом.« Что ты делаешь? Нельзя!» — попытался он привстать, но в его протесте уже слышалась слабина.«Да можно», — шепнула она ему в губы, ловко стаскивая с него халат и майку. Её пальцы скользнули по его торсу, вызывая мурашки. — «Помоги мне со свитером — жарко».Он, уже потеряв волю к сопротивлению, помогал ей, и вместе со свитером соскользнула на пол и её блузка. Натали сбросила брюки, оставаясь в одних ажурных колготах. В полумраке комнаты её кожа казалась фарфоровой.«Ты не лежи, как истукан, — помогай!» — дыша ему в шею, приказала она, её пальцы ловко расстёгивали пряжку его ремня.«Нет, хватит, я не хочу...» — попытался он слабо возразить, но тело предавало его, откликаясь на каждое прикосновение.«Даааа?» — протянула Натали с игривым удивлением. — «А вот он, — её рука скользнула ниже, — кричит, что хочет».Он вздрогнул, и последние барьеры рухнули. Он уже не сопротивлялся, а увлёк её в глубоком, страстном поцелуе, позволив игре перерасти в неистовую, почти отчаянную реальность.

Сергей никак не ожидал подобного ни от Натали, ни тем более от себя. Позже, стоя под душем, он размышлял, ловя струи воды: «С кем же она была? Неужели с Егором?» Он провёл рукой по своему подбородку, и до него вдруг дошло: у Егора ведь нет бородки. Значит, она с самого начала поняла, что это — я. Вот артистка! И виду не показала… Хотя, нет… Она же расстроенная пришла…Он вошёл в спальню, где в полумраке, прикрытая простынёй, лежала Натали. Она протянула к нему руки: «Ты проводишь меня сейчас домой?» — спросила она так просто, будто ничего и не было, прижимаясь к его груди и оставляя лёгкий, едва заметный засос на сгибе шеи.«Нет, всё-таки не поняла», — с облегчением и странной досадой подумал он. «Конечно, провожу», — сказал он вслух.

Он повёз её на такси, думая, что именно так должен был поступить Егор со своими большими  финансовыми возможностями.

У них дома Егор — псевдо-Сергей — скучал перед телевизором. Закрывшись на кухне , они стремительно, второпях, менялись одеждой . Но что делать с исцарапанной рукой? Решили скрыть, туго забинтовав предплечье бинтом из аптечки.Выйдя на кухню, Натали участливо посмотрела на повязку: «Болит?»«Ничего, пройдёт», — буркнул Сергей, провожая растерянного и молчаливого Егора до двери.

И всё будто пошло по-прежнему. Только за завтраком Натали, как бы невзначай, протянула руку и коснулась его шеи. «А это откуда?» — спросила она с лёгкой, непроницаемой улыбкой, указывая на свежий засос.Сергей смутился, покраснел и не нашёлся с ответом, пробормотав что-то невразумительное про неудачную бритву. Натали лишь кивнула, попивая кофе, а в её глазах играл тайный, торжествующий огонёк. Игра была окончена. И выиграла в ней она.

24

В день своей первой зарплаты Сергей решил купить для Натали цветы. Но, к своему удивлению, он осознал, что не знает, какие она любит больше всего. В цветочном ларьке продавщица, видя его нерешительность, мягко отговорила от пафосных, слишком значимых роз.

— Сейчас осень, время своих красок. Возьмите что-то сезонное, душевное, — посоветовала она.

Его выбор пал на хризантемы. Он долго сомневался над цветом, перебирая пышные белые, бордовые и бледно-сиреневые шапки, но в итоге интуитивно остановился на солнечно-жёлтых — их в ведре оставалось меньше всего. «Должно быть, самые популярные, значит, самые красивые», — подумал он, стараясь заглушить внутреннюю неуверенность.

Подходя к двери их временного жилья, Сергей с удивлением почувствовал, как учащенно бьется сердце. Эта внезапная робость раздражала и обезоруживала его. Он сделал глубокий вдох, заставив лицо принять максимально спокойное, почти равнодушное выражение, и открыл дверь.

Натали в это время находилась на кухне. Услышав его, она вышла в прихожую, вытирая руки о полотенце. Сергей, не говоря ни слова, протянул ей букет, немного неловко выставив его вперёд, как щит или как белый флаг.

Она опешила. Её глаза широко раскрылись, взгляд метнулся с цветов на его лицо и обратно, будто она пыталась разгадать скрытый смысл этого жеста.

— Сегодня зарплату получил. Захотелось как-то… отметить, — пробормотал он в оправдание под её молчаливым, испытующим взглядом.

Он отлично понял, какой именно «отметки» она могла настороженно ожидать от него, но сделал вид, что не заметил мелькнувшей в её глазах тени раздражения.

— Тебе не нравится цвет? Так там, в ларьке, были ещё белые… Но мне жёлтые больше приглянулись. А тебе?

— Мне… тоже жёлтые, — тихо сказала она, наконец принимая прохладные, чуть влажные стебли в свои руки.

И, машинально, почти не задумываясь, она поднялась на цыпочки и легонько, мимолетно коснулась губами его щеки, пробормотав: «Спасибо».

Он понял, что этот поцелуй был жестом на автомате, искрой привычной вежливости. Но ощутив, как по его жилам от прикосновения разлилось тепло и кровь заструилась быстрее, Сергей решил отметить эту неловкость гротеском, свести всё к шутке.

— Если за каждый букетик я буду получать от тебя поцелуй, — произнёс он, и в его голосе смешались и шутливая напускная бравада, и странная серьёзность, — то, пожалуй, стану одаривать тебя цветами ежедневно.

— В следующий раз твою щеку будет целовать не кто иной, как сам этот букет, транжира, — парировала она, но в её голосе уже не было прежней холодности. Она отвернулась, чтобы найти вазу. — Нам же надо накопить на двухкомнатную квартиру, как планировали. А ты…

— А может, нам и не нужно двухкомнатную искать? — перебил он, испытывающе глядя на её спину. — Нам вроде и в одной комнате не тесно. Тем более, что Егор сообщил: наш хозяин через дней десять снова уезжает на съёмки. Мы могли бы опять вернуться сюда. А на эти десять дней нас Егор готов приютить у себя.

Натали замерла с вазой в руках, потом медленно повернулась к нему. В её глазах вспыхнула сложная смесь надежды и страха.

— Ну… это можно рассматривать как запасной вариант, — осторожно начала она. Но затем, сделав шаг навстречу и глядя на него умоляющим, почти жалобным взглядом, добавила тише: — Но давай всё-таки попробуем! Хотя бы попробуем найти свою. Отдельную. Пожалуйста.

Сергей видел это неподдельное, детское желание в её глазах — желание обрести хоть крошечный, но свой угол, точку опоры в этом неустойчивом мире. Он сдался, ощущая знакомую тяжесть ответственности и какую-то новую, нежную уступчивость.

— Хорошо, — обречённо, но без раздражения выдохнул он. — Как скажешь. Давай попробуем.

25



Пообещав Натали поиски двухкомнатной квартиры, Сергей втайне надеялся схитрить — ведь всегда можно было не найти подходящий вариант, ссылаясь на высокие цены, неудобное расположение или неприглядный вид. Каждый раз, предлагая новый, заведомо сомнительный вариант, он с огромным внутренним облегчением принимал его категорическое отвержение. Натали находила причины: то слишком далеко ,  то слишком грязно , то кухня крошечная. Он уже почти успокоился, полагая, что, продемонстрировав усердие в тщетных поисках, сможет убедить её довольствоваться старым, привычным и безопасным «запасным вариантом» у Егора.

Часто ему приходилось в институте, в перерывах между лекциями, звонить по объявлениям, не скрывая поиски и иногда  громко озвучивая «квартирный вопрос», чтобы коллеги слышали его озабоченность. И когда, казалось, все пути были исчерпаны, одна из преподавательниц, случайно услышав его очередной разговор, подошла к нему.

— Сергей Львович , вы, кажется, ищете жильё? У меня есть небольшая двухкомнатная квартира. Я давно ищу интеллигентных, ответственных жильцов. Если вы с дочерью готовы, могу показать хоть сегодня.

Сергей, пойманный в ловушку собственного спектакля, мог только согласиться. Благо, квартира находилась всего в двух остановках от института. Когда они вошли внутрь, он с внутренним вздохом понял, что проиграл. Квартира была именно такой, о какой мечтала Натали: светлая, чистая, с изолированными комнатами, на последнем, девятом этаже кирпичной высотки. Предыдущие жильцы не оставили после себя запаха табака или запустения. А в самом доме располагался большой продуктовый магазин.

— Вот видишь, кто ищет, тот всегда найдёт! — с искренним, заразительным воодушевлением говорила Натали, сияя. Сергей лишь обречённо кивал, глядя, как её глаза озаряются счастьем от этого крошечного, но своего угла.

Через неделю они въехали, потратив на переезд весь выходной. Натали, счастливо измотанная хлопотами, быстро заснула в своей, отдельной комнате. Теперь, возвращаясь с работы раньше Сергея, она наслаждалась новым, странным чувством — тихим, почти гулким одиночеством в собственном пространстве. «Теперь-то уж, — думала она, готовя ужин, — не будет этих мучительных разговоров, этих взглядов, полных упрёка и недосказанности. Не будет чувства вины, которое сжимало горло каждый вечер».

И поначалу всё и правда казалось налаженным. Они сблизились на почве мирных, ничего не значащих разговоров за чаем, где не нужно было решать никаких проблем. Но вскоре Натали обнаружила неожиданную проблему в себе самой. Она стала с трудом засыпать. Тишина в её комнате казалась неестественно густой, а отсутствие знакомого, ровного дыхания Сергея рядом на кровати — зияющей пустотой. Она списывала это на непривычку, на новое место, отказываясь признавать суть этой тоски.

Наступил холодный и ранний ноябрь. Их редкие совместные прогулки окончательно прекратились. Чтобы как-то компенсировать хозяйке скромную арендную плату, Сергей взялся помочь её зятю — написать дипломную работу. Он сообщил Натали, что будет задерживаться после лекций, чтобы диктовать текст машинистке.

— А зачем нам машинистка? — удивилась Натали. — Я сама могу печатать.— Не знал, что ты умеешь, — с искренним удивлением сказал Сергей. — Тогда, конечно, это идеально. Я раздобуду печатную машинку.

Вскоре каждый вечер заполнялся ритмичным, убаюкивающим стрекотом старой техники .

  Этот звук стал саундтреком их новых, спокойных будней. Правда, однажды снизу пришла полуглухая старушка-соседка с претензией на шум, но на деле — с жаждой разузнать о новых жильцах. Натали уже готова была вспылить, но Сергей, мягко обезоружив старушку парой обаятельных фраз, проводил её до порога под её же извинения.

И вот однажды вечером, перепечатывая размашистый, трудночитаемый почерк Сергея, Натали наткнулась на предложение, смысл которого ускользал. Она позвала его. Он подошёл сзади, наклонился над её плечом, чтобы вглядеться в свои же каракули, и его грудь на мгновение, легко, почти невесомо коснулась её спины.

И тогда это случилось.

Она ощутила не просто знакомый запах одежды, мыла, бумаги — а нечто другое, неуловимое и абсолютно родное. Это был его тёплый след в воздухе, излучение его тела. По её коже от точки соприкосновения пробежала не осязаемая, а внутренняя, согревающая волна, растворяющаяся где-то глубоко внутри. Она вздрогнула от неожиданности и от внезапного, щемящего блаженства, которое это мгновенное прикосновение вызвало. Весь остаток вечера она провела в странной прострации, а лёжа в постели, в темноте, нарочно вызывала в памяти это ощущение, пытаясь удержать его ускользающее эхо.

На следующий день её терзало сомнение: не показалось ли? Под вечер, найдя ещё один неразборчивый фрагмент, она с замирающим сердцем снова позвала его. Эксперимент повторился: его приближение, лёгкое касание, и — да, тот же самый, только ещё более отчётливый, разливающийся по телу поток тихого восторга. Её тело, скучавшее по нему все эти недели «нормальности», подавало недвусмысленный сигнал, который уже нельзя было игнорировать. Она была смущена и напугана силой этой простой физической реакции.

Целый день она вынашивала план, терзаясь и выжидая. И вечером, найдя — уже нарочито — очередную «загвоздку», снова позвала его, сидя натянуто и неестественно прямо, всем существом ожидая повторения чуда.

Но Сергей, хитрец, на этот раз не подошёл сзади. Он медленно обошёл стол и встал напротив, по ту сторону машинки. Мельком взглянув на текст, он поднял глаза на неё. Его взгляд был спокоен, глубок и невероятно внимателен.

— Натали, — тихо произнёс он. — Чего ты хочешь? Это уже третий раз, когда ты просишь объяснить одно и то же место. Я не думаю, что ты его действительно не понимаешь.

Он видел её смущение, игру красок на её щеках, избегающий взгляд. И в его голосе не было упрёка — только усталое понимание и какая-то готовая прорваться нежность.

Натали не дала ему договорить. Она подняла на него глаза, и в её взгляде, обычно таком осторожном, теперь горел вызов и обнажённая, детская прямота.

— Я хочу, чтобы ты меня обнял, — тихо, но отчётливо, почти отрубив каждое слово, сказала она.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Сергей замер, будто не веря своим ушам. Он медленно выдохнул.

— И… давно ты этого хочешь? — спросил он так же тихо, боясь спугнуть хрупкую истину, витавшую между ними.

— Как оказалось… почти с самого дня, как мы сюда въехали, — прошептала она, и голос её дрогнул.

Всё его осторожное, выстраданное равновесие рухнуло в одно мгновение. На его лице исчезла всякая натянутость, всякая тень усталой иронии. Оно стало невероятно мягким, молодым и беззащитным.

— Девочка моя… — голос его сорвался. — Зачем же ты молчала? Ведь это то, чего я жажду больше всего на свете.

— Я думала, что мне всё это кажется… что я ошибаюсь, — еле слышно призналась она.

Он не стал ничего больше говорить. Он просто обошёл стол, и, наклонившись, заключил её в объятия — не осторожные, не братские, а крепкие, долгие, всепоглощающие, в которых растворились все их дни разлуки, все невысказанные слова и вся накопившаяся нежность. А потом его губы нашли её губы, мягко и властно съедая все оставшиеся, уже совершенно ненужные слова, все сомнения и всю ту ледяную тишину, что так долго стояла между ними. В комнате тикали только часы, да где-то за окном шумел холодный ноябрьский ветер, но им было уже совершенно не до него.
26



Тот вечер не имел ни начала, ни конца — он растворился в долгом, непрерывном, жадно-нежном поцелуе, который, казалось, длился целую вечность. Когда их губы наконец разомкнулись, они просто стояли, лоб касаясь лба, дыша одним воздухом, сбившимся и тёплым. Стрекотание машинки давно затихло, недопечатанная страница диплома так и осталась в валике, забытая и ненужная.

— Я… я погашу свет, — прошептал Сергей, и его голос звучал хрипло, непривычно.

Он выключил настольную лампу, и комната погрузилась в мягкий полумрак, нарушаемый только тусклым отблеском уличного фонаря за окном. Они опустились на старый, но уютный диван , заваленный дипломными черновиками. Бумаги мягко зашуршали под ними, но они уже не обращали на это внимания.

Всё было неловко, трогательно и медленно, как будто они заново учились друг друга узнавать. Его пальцы, привыкшие держать указку и сжимать ручку, дрожали, расстёгивая пуговицу на её блузке. Её руки, такие уверенные за клавишами машинки, теперь путались в складках его свитера. Каждое новое прикосновение было вопросом и ответом одновременно, каждое движение — открытием забытого ландшафта. Страх и стыд растаяли, уступив место жгучему, почти болезненному любопытству и жажде. Он целовал её плечи, шею, ключицы с благоговением, словно разгадывая тайную надпись. Она впивалась пальцами в его спину, притягивая его ближе, теряясь и находясь в его тепле, его запахе — теперь уже не просто знакомом, а ставшем её собственным.

Ночь была без времени. Они то засыпали, сплетённые в один клубок на этом  диване, под старым пледом, натянутым наспех, то просыпались от прикосновения или поцелуя, чтобы начать всё сначала — тихо, безмолвно, поглощённые только собой. За окном густела и светлела ноябрьская мгла, шумел дождь, потом переходящий в мокрый снег, а в их маленькой вселенной было сухо, тепло и тесно от счастья.

Утро наступило серое, сонное, затянутое белесой пеленой. Они проснулись одновременно, и первое, что увидели, — глаза друг друга, тёмные, глубокие, полные бездонного спокойствия и лёгкого удивления. Никто не вспомнил про работу, про институт, про обещанный диплом. Весь мир сузился до четырёх стен, до чайника на плите, до тёплых босых ног на прохладном линолеуме.

Они готовили завтрак вместе, плечом к плечу на крошечной кухне. Его рука не отпускала её талию, её голова находила удобную выемку у него на плече. Они ели прямо из сковороды, стоя у окна, с которого Сергей смахнул запотевшую пыль, чтобы видеть бесконечную серость неба. И эта серость была прекрасна, потому что была их серостью, их частным, ни с кем не разделённым кусочком мира.

Потом был долгий, ленивый душ, где струи горячей воды смывали последние остатки вчерашней неловкости, оставляя только гладкость кожи и смех, звонкий и лёгкий. Они вытирали друг друга большим мягким полотенцем, и это было так же интимно, как и всё предыдущее.

Весь день прошёл в тихой, созерцательной праздности. Они читали вслух старую книгу, найденную на полке, заброшенную предыдущими жильцами, споря об образах и заразительно смеясь над наивными моментами. Перебирали свои скудные пожитки, и каждая вещь теперь обретала новый, общий смысл. Молча смотрели, как за окном кружится снежная крупка, постепенно укутывая крыши и голые ветки деревьев в белый, пушистый саван. Иногда, без всякой причины, один из них подходил и просто обнимал другого, и они замирали так на несколько минут, слушая биение двух сердец, наконец-то попавших в один ритм.

Дипломная работа, печатная машинка, конспекты — всё это лежало в углу, накрытое тем самым пледом, будто стыдливое напоминание о другой, прежней жизни. Они оба украдкой поглядывали на этот угол, ловили себя на мысли о невыполненном обещании, и тут же, поймав взгляд друг друга, начинали смеяться — смеяться беззаботно и виновато, как школьники, прогулявшие урок.

Они лежали  завернувшись в плед, и делились воспоминаниями — не тяжёлыми и мучительными, а светлыми, смешными, о самых обычных моментах их странного совместного быта. И эти воспоминания теперь сияли новым светом, как будто они заново переписывали свою общую историю, делая её по-настоящему своей.

Когда за окном снова сгустились сумерки, они даже не включили свет. Зажгли только маленькую свечу, найденную в ящике стола. Её трепетное пламя отражалось в их глазах и рисовало на стенах огромные, сливающиеся тени. В этом тёплом, золотом круге света не было ничего, кроме них. Ни вчерашних обид, ни завтрашних тревог. Было только полное, дышащее, живое настоящее.

Они знали, что завтра наступит понедельник. Что придется вернуться к лекциям, к работе, к недописанному диплому. Что соседка может снова постучать, а жизнь — предъявить свои права. Но эта ночь, этот украденный у всего мира выходной, принадлежал только им. Он стал тихой, нерушимой крепостью, тёплым коконом, который они сплели вокруг себя. И что бы ни случилось дальше, у них теперь было это тайное место — день, когда они наконец перестали быть соседями по несчастью и стали просто мужчиной и женщиной, нашедшими друг друга в холодном ноябре.
27

Эйфория длилась немногим более двух недель. Их глаза — серые у Натали и тёмно-карие у Сергея — сияли и излучали тихое, безудержное счастье. Натали снова стала посещать лекции Сергея, решив, что время, проведённое без него, — это впустую потраченное время, и старалась максимально заполнить свою жизнь его присутствием, его голосом, его взглядами, украдкой перебрасываемыми через головы студентов.

Но, ах, это всепроникающее «но». Однажды всё внезапно закончилось. Сергей обычно засыпал раньше неё. И в эту ночь она также лежала, ожидая прихода сна, наслаждаясь его мирным, ровным посапыванием. Как вдруг он что-то прошептал во сне. Натали чётко разобрала только окончание фразы: «…девочка моя любимая». Приписав эти слова на свой адрес, она, довольная сознанием, что и во сне владеет его мыслями, сладко заснула.

Через пару дней она услышала нечто подобное снова, но на сей раз начало фразы было ясным и чётким: «Галочка, девочка моя любимая». Она решила, что неправильно расслышала, ослышалась — при чём здесь какая-то Галочка? Теперь она уже сознательно, с затаённым дыханием, ждала, когда уснёт Сергей, и той вырвавшейся из его сна фразы. Ошибки быть не могло. Он вспоминал какую-то Галочку, и при этом на его спящем лице расцветала такая нежная, такая светлая улыбка, какой Натали видела лишь в самые сокровенные их моменты. Его губы шевелились беззвучно, будто разговаривая с призраком. А Натали, бодрствующая в темноте, чувствовала, как в её душе начинают грызть черви сомнения. «Может, он скучает по жене? — лихорадочно думала она. — А мне просто голову морочит?»

Утром, наливая ему кофе, она спросила как бы между прочим, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

— А как звали твою жену? Ты вспоминаешь её хоть изредка?

Он опешил от вопроса, отложив газету.

— Зачем тебе это? Я бесконечно рад, что именно ты сейчас рядом со мной, а не она.

— Так как же её всё-таки звали? Или это секрет? Но я ведь могу и у Егора узнать, как звали его мать, — настаивала Натали, серьёзно и прямо заглядывая ему в глаза, пытаясь уловить малейшую фальшь.

— Никакой тайны. Юлькой её звали, — нехотя, с лёгкой досадой ответил Сергей.

«Значит, не она, — пронеслось в голове у Натали. — Не жена — та женщина, которая приходит к нему по ночам. Тогда кто же?»

И она, отбросив осторожность, спросила напрямую:

— Кто такая Галочка?

— Никого не знаю с таким именем, — уверенно, даже с некоторым недоумением ответил Сергей.

— За всю свою жизнь тебе не встречалась ни одна женщина с таким именем? — продолжала допытываться Натали, её голос начал срываться.

— Тебе пора выходить, а то опоздаешь, — попытался перевести разговор он. — Повторяю, я никогда не был близок с женщиной по имени Галочка. Почему это тебя так задело?

— Хорошо, я действительно ухожу сейчас, но вечером… вечером мы договорим, — холодно и отстранённо произнесла Натали и, схватив сумку, почти выбежала из квартиры.

Вечером она не стала снова терзать его вопросами. Она поступила иначе. Когда Сергей, уставший после дня, крепко уснул, она тихо включила диктофон и положила его на тумбочку у изголовья. И дождалась. Снова тот самый сон, тот самый шёпот, полный тоски и нежности: «Галочка, девочка моя любимая. Где же ты?»

Утром она не заводила разговор, выдержав тягостное, полное неловкости молчание за завтраком. Дождалась, когда они закончили ужинать, и тогда, словно делая ход в шахматной партии, положила на стол перед ним небольшой диктофон.

— Включи, пожалуйста, — попросила она ровным, лишённым эмоций голосом.

Ничего не подозревающий Сергей, пожав плечами, нажал на кнопку. И ясно, хоть и приглушённо, услышал свой же собственный, сонный голос, произносящий эти роковые слова. Он побледнел. Включил запись ещё раз, и ещё, вглядываясь в крошечный прибор, будто надеясь обнаружить в нём подлог. Но нет — это был его голос. Его слова.

— Я не могу быть против твоего прошлого, против какого-то былого романа с этой… Галочкой, — начала Натали, и её голос наконец дрогнул, выдав всю накопленную боль. — Но зачем ты мне врёшь? Я считала тебя неспособным на ложь. Не зря говорят, что самые глубокие раны наносят именно те, от кого не ждёшь. Хотелось бы всё-таки услышать хоть какое-то разъяснение.

Она смотрела на него не с гневом, а с огромной, леденящей печалью.

— Честное слово, Натали, мне нечего сказать, я и сам не понимаю! — воскликнул Сергей, вставая и проводя рукой по лицу. — Иногда мне снится один и тот же смутный сон, будто я кого-то ищу… но это же только сон! Бессвязные обрывки. Может, эта фраза оттуда. Ты напрасно волнуешься, право. Я люблю только тебя и безмерно счастлив с тобой.

Он пытался взять её руку, но она отстранилась.

— Хм, — тихо и горько усмехнулась она. — А во сне продолжаешь мечтать о другой… Знаешь, я сегодня буду спать у себя. Что-то мне не хочется снова нечаянно подслушивать твои ночные признания, предназначенные кому-то другому.

И, произнеся это обречённо и тихо, она вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Сергей остался один в гулкой тишине. Он ещё раз, уже в полном одиночестве, прослушал запись. Его собственный голос, незнакомый и странный, звучал как обвинение.

«Чертовщина какая-то, — с отчаянием подумал он. — Что бы это могло значить? Попробую завтра поговорить с Егором. Может, он сможет что-то подсказать, встряхнуть память. Заодно спрошу прямо и про его мать — Алина или Юлька… Надо разобраться. Надо, пока это призрачное имя „Галочка“ не разрушило всё, что у нас есть». Он смотрел на закрытую дверь её комнаты, чувствуя, как между ними снова, тяжело и неумолимо, вырастает та самая ледяная стена.
28

Во время перерыва между лекциями Сергей позвонил Егору: «Опять нужна твоя консультация. Не по телефону. Когда я смогу прийти?» Они договорились на послезавтра.

Вечером Натали встретила его в прихожей. Обнимая и целуя, она причитала: «Сереженька, прости. Я очень люблю тебя и верю, что ты тоже. Бог с ней, с этой Галочкой. Давай оставим всё как есть. Я постараюсь не обращать внимания на твои… ночные признания».

Сергей, успокаивая её, покачал головой: «Нет уж. Мне и самому стало интересно, какую такую Галочку я могу так называть. Я завтра встречаюсь с Егором, может, что-то прояснится. Ведь не зря же ты именно сейчас обратила на это внимание. Надо попробовать докопаться до истины».И, кажется, всё снова стало как прежде.

Егор с нескрываемым удивлением прослушал диктофонную запись, принесённую отцом. Его реакция была схожей — полное недоумение. Потом, роясь в памяти, он вспомнил что-то из детских разговоров: «Кажется, ещё до твоей женитьбы на маме… на Алине, она как-то вскользь упоминала о твоих прежних отношениях. С какой-то Галиной. Которая была значительно старше тебя. Больше я ничего не помню».«Значит, какая-то Галина всё же была, — констатировал Сергей. — Но почему я абсолютно ничего о ней не помню?»Мужчины размышляли в тягостном молчании. Тогда Егор предложил обратиться к своему приятелю-психологу. Он тут же позвонил ему, вкратце изложив ситуацию. Выслушав, психолог, однако, посоветовал обратиться к психотерапевту, специализирующемуся на работе с памятью и травмой, и дал телефон и адрес.

Записавшись на приём, который был только через три дня, Сергей вернулся домой, чувствуя себя немного успокоенным действием, но одновременно глубоко озадаченным. Он поделился информацией с Натали.«Хочешь, я с тобой пойду? — тут же предложила она. — Я что-то волнуюсь за тебя».Сергей, впервые за эти дни по-настоящему улыбнувшись, сказал: «Было бы очень хорошо ощущать твою поддержку».

Медицинское учреждение, куда они пришли, производило впечатление серьёзное и отчуждённое. Это было современное многоэтажное здание из стекла и бетона, выкрашенное в стерильный белый цвет. Оно больше походило на исследовательский центр, чем на клинику. Внутри царила идеальная, почти гулкая тишина, нарушаемая лишь мягкими шагами по линолеуму неестественно яркого блеска. Воздух был прохладен и пахнет антисептиком с лёгкой нотой озона. Лаконичные таблички, светящееся табло с фамилиями, плотные, поглощающие звуки двери кабинетов — всё внушало ощущение контролируемого, технологичного порядка, где любая человеческая эмоция казалась инородным телом. Натали осталась ждать в почти  пустынном, скупом холле на жестком диванчике, а Сергей скрылся за одной из тех самых глухих дверей.

Он вышел ровно через час, выглядел расстроенным и оглушённым, будто после долгого и утомительного путешествия. Лицо его было бледным.«Оказывается, в моём далёком прошлом действительно была близкая знакомая… Галина, — медленно, подбирая слова, начал он, уже на улице. — Но на память о ней, о целом периоде, был установлен защитный блок — мощное психогенное подавление. Поэтому в «здравом уме» я ничего не помню. Однако вечером, в состоянии между сном и явью, контроль ослабевает, и память прорывается в обход этой блокады. Доктор сказал, что если нет острой, жизненной необходимости, лучше не тревожить этот блок. Теоретически его можно попытаться снять, но какие именно воспоминания и сопутствующие им эмоции выйдут на поверхность — одному Богу известно. И самое главное… этот блок тесно связан со смертью деда. Всё, что было до этого события — в основном годы учёбы в университете, — тоже оказалось стёртым или смутным. Доктор предположил, что тогда произошло нечто настолько травмирующее, что для защиты психики сознание (или, возможно, с помощью извне) предпочло похоронить целый пласт жизни, вызывающий невыносимую тревогу».

Сергей пообещал врачу поразмыслить и, поблагодарив, ушёл. С Натали они молча дошли до метро, каждый утонув в своих мыслях.

Вечером, придя домой, Сергей вновь обратился к розовой тетради. Теперь он перечитывал её с новым, пронзительным пониманием, выискивая малейшие намёки, особенно в местах, связанных со смертью деда и своей последующей госпитализацией. К нему пришло мучительное заключение: смерть деда послужила лишь удобной ширмой, предлогом, чтобы уложить его в клинику с диагнозом «душевное расстройство». А настоящей целью было как раз установить тот самый блок, стереть «ненужную» информацию. Юлька тогда была всё время рядом. И это было неспроста — она должна была заполнить пустоту, образовавшуюся после Галины. Значит, Юлька знала всё. Она была частью этого замысла.

Но Юлька осталась там, в 1929 году. А возвращаться туда с единственной целью — выпытать у неё всю правду, — Сергею отчаянно не хотелось. Он уже почти верил своим умозаключениям. Он пришёл к выводу, что Галина действительно существовала, и он очень дорожил ею. Но его отец рассудил по-своему и, видимо, способствовал женитьбе на Юльке, которая все годы учёбы была от него без ума. Для этого они и удалили Галину из его жизни. Но почему же она, Галина, не давала о себе знать потом? Не пыталась связаться? Может, её запугали? Или…

И вдруг, как удар тока, в памяти всплыл образ: вскоре после выписки из больницы он пошёл на могилу к деду. Там, на низенькой скамеечке сидела женщина . Она не плакала, а тихо пела — пела старую, грустную песню, которую так любил его дед. Сергей тогда не придал этому значения, прошёл мимо, погружённый в собственное горе. Теперь же этот эпизод обрёл зловещую значимость. Женщина была одна. Она пела ту самую песню. Он не видел её лица, запомнил только тёмное пальто и шаль на голове, да голос — низкий, грудной, полный непонятной тоски.Сердце его сжалось от внезапной догадки: а могла ли это быть она? Та самая Галина?
29




Натали спешила домой, к своему Сергею. Снегопад, начавшийся ещё днём, подготовил работу для дворников на завтра. А сегодня, глубоким вечером, редкие прохожие сами заботились о протаптывании узких дорожек в свежем, пушистом снегу. Натали, после затянувшейся лабораторной работы в институте, сильно проголодалась и торопилась домой, твёрдо зная, что Сергей обязательно приготовил для неё что-нибудь вкусненькое. Она позвонила в дверь, но в ответ была лишь тишина. Тогда она отперла дверь своим ключом. Сергей не появился в прихожей ей навстречу на звук открываемого замка. Она позвала его: «Серёж?» — но в ответ снова было молчание.

Охватившее её внезапное волнение помешало даже снять пальто, и она, прямо в сапогах, хотя всегда невероятно ценила чистоту, прошла на кухню. Стол был накрыт, под крышкой грелась её порция, но самого Сергея в кухне  не было. Тогда она направилась в его комнату и увидела полоску света, проступающую из-под двери. Открыв дверь, она застала Сергея, сидевшего за письменным столом и что-то сосредоточенно писавшим в толстой тетради, таким увлечённым , что он не заметил её прихода. Натали прошла и обессиленно опустилась на краешек кровати. Только тогда Сергей оторвался от страницы, обернулся и, увидев её испуганное лицо, поинтересовался:

— Что случилось? Ты какая-то… встревоженная.

— Со мной что-то не так, — тихо начала она, глядя на свои руки. — Раньше я изводила себя из-за чувства вины перед тобой. Теперь оно куда-то ушло, но трансформировалось… в чувство страха. Я очень боюсь потерять тебя. Это глупо, но когда ты не вышел встретить, мне показалось…

— У тебя нет ни одной причины этого бояться, — мягко, но твёрдо перебил он её, откладывая ручку. — Я всегда буду рядом с тобой, если сама не прогонишь. Никуда не денусь. Ты просто перетрудилась и устала. Послезавтра у нас выходной, и мы проведём целый день вместе, куда захочешь. А сейчас иди, ужинай. Мне нужно записать одну мысль, пока она не убежала.

Натали кивнула, вышла и поужинала в одиночестве, прислушиваясь к тишине из его комнаты. Когда она снова вошла, он всё ещё писал. Подойдя сзади, она обняла его за плечи и, прижавшись щекой к его голове, капризно прошептала:

— Я хочу к тебе на ручки…

Сергей рассмеялся, наконец оторвавшись от тетради: — А как же я буду писать, моя цепкая лиана? Посмотри пока телевизор, я закончу минут через десять, честное слово.

Но он появился перед ней не через десять и не через двадцать. Целых тридцать минут она бессмысленно смотрела на мелькающий экран, всеми силами ожидая его появления. Наконец дверь открылась. Сергей вышел с сияющим, озарённым изнутри лицом, и его весь вид говорил о готовности сказать нечто чрезвычайно важное. Натали с нежностью смотрела на него, размышляя, отчего же раньше она не видела, какой он хороший, и как сильно, до боли, она его любит.

— Я знаю, кто такая Галина, — воодушевлённо произнёс он, выключая телевизор и садясь рядом. — Галина — это Натали. Это одна и та же женщина. Получается, что и она имеет самое прямое отношение к тебе. Ей пришлось назваться этим именем, чтобы быть ближе ко мне и опекать меня, пока я учился в университете. Но моим родителям, видно, не нравилось, что у меня роман с такой взрослой, независимой женщиной. И, используя знакомых медиков моей тогдашней жены Юльки, которая ещё с университетской скамьи не давала мне проходу, они, уложив меня в клинику якобы из-за сильных переживаний после смерти деда, сделали мне блокировку памяти, удалив Галину из моей жизни. Она стала для меня ничего не значащим посторонним человеком. Думаю, ей, видя это, пришлось исчезнуть, скорее всего, опять воспользовавшись порталом.

— Как всё… страшно и запутано, — тихо выдохнула Натали, впитывая его слова. — Но как хорошо, что теперь всё прояснилось. Значит, она… то есть я… никогда тебя не бросала. Просто тебя у меня забрали. — Она помолчала, а потом слабая улыбка тронула её губы. — Теперь, когда ты во сне будешь спрашивать: «Где ты, Галочка?» — я с чистой совестью смогу тебе отвечать: «Я здесь, я рядом с тобой. Я всегда была рядом».

Сергей взял её руку в свои и крепко сжал. В его глазах стояло понимание, смешанное с давней болью, которая наконец-то нашла своё место в прошлом.

— Да, — просто сказал он. — Всегда. И теперь уже ничто нас не разлучит.

За неделю до Нового года Сергей рассказал Натали о предложении Егора отметить праздник в кругу его друзей — в основном таких же актёров, как и он сам. Натали поинтересовалась, где будет проходить застолье. Оказалось, в ресторане «Прага» на Арбате.

Идея была заманчивой — увидеть артистов вживую, в неформальной обстановке. Но её сковывало неловкое воспоминание о собственной выходке, о расцарапанной руке Егора. Она решила отказаться, ссылаясь на подготовку к экзаменам.— Но ведь сессия начнётся только после Нового года. Ты успеешь подготовиться, да и я помогу тебе, — настаивал Сергей, в чьих глазах читалась тихая надежда на этот общий выход «в свет».— Я буду чувствовать себя не в своей тарелке среди таких значительных людей, — продолжала отнекиваться Натали, — Но если тебе хочется — сходи один. Можешь даже выпить, развеселиться...— Ну, что ты придумываешь? Без тебя я никуда не пойду. Мы и так вместе нигде не бываем, а тут такой повод. Егор очень настойчиво зовёт именно нас обоих. Давай сходим! — упрашивал он, и в его голосе слышалась та самая неуверенность, которая заставляла Натали в конечном счёте уступать.— Да у меня и наряда-то подходящего нет, — сделала последнюю попытку Натали, уже чувствуя, что проигрывает.— Это я беру на себя! Будет тебе наряд, — твёрдо пообещал Сергей.

Видя, что все уловки исчерпаны, Натали сдалась.

Новогодний вечер в «Праге» встретил их гулом голосов, звоном бокалов и тёплым, пряным воздухом, пахнущим хвоей, дорогими духами и жареным мясом. Зал был украшен с дореволюционным, чуть театральным шиком: гирлянды, мишура, огромная ёлка, увенчанная рубиновой звездой. Перед небольшой, но выразительной сценой были расставлены столики на четверых-шестерых. Их  усадили поближе к авансцене.

Натали, выбрав момент, когда Сергей отошёл за бокалом шампанского, тихо спросила у Егора:— Долго ли болела рука? Ты уж прости меня за несдержанность. Я тогда очень разозлилась на вас за тот спектакль.Егор, удивлённо приподняв бровь, ответил шёпотом:— Так ты распознала подмену? Сразу? А Сергей, по-моему, так и не понял этого.— Не понял — так не понял. Ты ничего не говори ему. Тем более что сейчас у нас всё более-менее наладилось.— Я рад за вас. Молчок, — пообещал Егор, с лёгкой улыбкой проводя пальцем по краю бокала.

Вечер набирал обороты. Выступали друзья Егора — кто с монологами, кто с песнями под гитару. Но настоящее впечатление на Натали произвёл молодой парень по имени Дима. Он пел негромко, без пафоса, но с такой искренней, почти болезненной вдохновенностью, что зал замирал, а после долго не отпускал его, требуя «биса» криками «Ещё!». Была и артистка, изображавшая Аллу Пугачёву, но Натали за неё немного смущалась: подражание выходило натужным, почти карикатурным, выдавая нехватку таланта за эпатаж.

То ли Егор не сдержал обещание, то ли хмельному Сергею удалось что-то подслушать, но ближе к полуночи он, уже изрядно размякший от коньяка и общего веселья, вывел Натали на разговор о том вечере. Наклонившись к ней так близко, что она почувствовала запах алкоголя и его тревоги, он спросил тихо, но отчётливо:— Так ты поняла, что перед тобой в его квартире был я, а не Егор?Натали откинулась на спинку стула, её взгляд стал холодным и оценивающим. Она ответила нарочито грубо, почти вызывающе:— Странно, что у тебя вообще возникла мысль, будто я стану спать с первым встречным. Я просто сыграла вам в ответ, а особенно тебе. Странно, что ты так долго не стремился выяснить очевидное.

Он замер, будто её слова были ледяной водой. Хмель на миг отступил, обнажив всю его ранимость. Он опустил взгляд, крутя в пальцах ножку бокала.— Выяснять? — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Я боялся. Боялся услышать именно это. Потому что если ты знала… то всё, что было потом… это была лишь жалость? Или ещё одна игра? — Он поднял на неё глаза, в которых читалась мучительная смесь надежды и стыда. — Мне легче было думать, что ты обманулась. Тогда… тогда хоть что-то из этого было по-настоящему. Для меня-то это было настолько по-настоящему, что теперь я сам во всём запутался.

Его ответ повис в воздухе между ними, такой же уязвимый и неуверенный, как и он сам. Шум вечеринки на мгновение отступил, оставив их в хрупком, напряжённом пузыре недоговорённостей и обманутых ожиданий.

Натали взяла его руки:"Сережа, каждый имеет право ошибаться. Я не обманулась, но для меня было все по настоящему , но под таким соусом . Главное, что я ценю тебя и очень дорожу тобой . И мы вместе постараемся не допускать меж нами никаких недомолвок, эти мы облегчим себе жизнь ."

" Так зачем же я тогда  еще целую неделю бинтовал здоровую руку? "— пытливо произнес он. " А я думала, что тебе нравится вот так с бинтом ходить, "— усмехаясь ответила Натали. " Да... Ну и провела ты нас ! "— подхватил с хохотом Сергей. И они, обнявшись, пошли танцевать.

Вторая экзаменационная неделя подходила к концу. Несмотря на то, что Натали не нужно было рано вставать на работу, она была порядком вымотана. Сессия давалась нелегко — сказывались пробелы в знаниях . Оставлять «хвосты» из-за несданных экзаменов ей категорически не хотелось, и она днями и ночами зубрила материал, чувствуя, что времени на полноценную подготовку всё равно не хватает. Обратиться к Сергею, чтобы тот «замолвил словечко» перед преподавателем, она не могла даже в мыслях — это было бы унизительно и противоречило её гордости.

Сергея эта студенческая круговерть тоже измотала. Сессия в 1976 году оказалась куда более формальной и бюрократической, чем та, к которой он привык в своём 1929-м. Поэтому по вечерам, кое-как поужинав, каждый из них стремился поскорее добраться до подушки, чтобы хоть как-то восстановить силы.

Натали прилично знала материал своего последнего экзаменационного билета. Исписав несколько листов ответом, она терпеливо ждала в очереди, когда освободится строгий и немногословный Давид Георгиевич. Подойдя наконец к его столу, она протянула работу и зачётку. Преподаватель лишь мельком пробежался глазами по исписанным страницам, молча взял её зачётную книжку и вывел жирное «отл.». Натали удивлённо посмотрела на него.— Ставлю тебе авансом, — тихо, но отчётливо произнёс Давид Георгиевич, — в надежде, что ты мне поможешь.Оказалось, помощь нужна была весьма специфическая: ей  требовалось уговорить её «отца», Сергея, написать курсовую работу для одного хорошего знакомого, учащегося в другом институте. А если Сергей не согласится… Что ж, тогда следующий экзамен, уже в новом семестре, Натали может и не сдать. Он мягко улыбнулся, но в его глазах не было и тени шутки.Натали, ошеломлённая, наклонилась ближе и также тихо прошептала, чтобы не слышали другие студенты:— Давид Георгиевич, отец может… серьёзно рассердиться. И, возможно, кое-кому «разукрасит» лицо за подобный намёк.Преподаватель вздохнул, и его лицо на миг стало усталым и опечаленным.— Возможно, — согласился он. — Но я очень надеюсь, что он войдёт в моё безвыходное положение. Для человека с его багажом знаний это не составит большого труда.С этими словами он уже совсем по-отечески, мило улыбаясь, протянул ей зачётку, громко поздравив с отличным результатом.

Натали вышла из аудитории с двояким чувством. С одной стороны — облегчение: все экзамены сданы, да ещё и на «отлично». С другой — тяжёлый камень на душе. Как преподнести Сергею этот неприятный, откровенно унизительный сюрприз?

Сергей вернулся домой поздно, уставший, но с чувством выполненного долга. Он тоже наконец-то сбросил «ярмо» сессии. Разговаривать почти не хотелось — наступала просто блаженная, пустая усталость. Они молча поужинали, после чего Сергей погрузился в кресло перед телевизором, желая лишь одного — отключиться. Натали, перемыв посуду, вошла в комнату, решительно выключила голубой экран и села напротив. Тишина стала напряжённой.Сергей с надеждой посмотрел на неё:— Посидим в тишине?— К сожалению, нет. Дело в  другом , — и она, стараясь быть максимально чёткой и беспристрастной, пересказала суть разговора с Давидом Георгиевичем, не утаив ни намёка на шантаж, ни своей роли простого передаточного звена.

Сергей слушал, и сначала по его лицу пробежало лишь недоумение, которое быстро сменилось холодной, тщательно сдерживаемой яростью. Они с Давидом Георгиевичем не были ни друзьями, ни даже близкими коллегами. Тот занимал более высокую административную должность, что, видимо, и породило в нём подобную наглость. Но использовать Натали, давить через неё… Это было подло.— Если я ему набью морду за твой «неуд», — процедил Сергей, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, — он тут же преподнесёт это как месть преподавателю, со всеми вытекающими. Меня могут уволить. А тебя… — Он не договорил, но всё было ясно.Мысль о том, чтобы потратить два своих заслуженных выходных дня на работу для какого-то нерадивого студента, была отвратительна. Но ещё отвратительнее были возможные последствия отказа. Главной же его озабоченностью была не сама работа, а её происхождение. Писать за другого — значило подставляться самому. Чужой почерк, чужие мысли, оформленные его рукой — всё это могло всплыть в самый неподходящий момент и разрушить не только его репутацию, но и покой Натали. Он оказался в ловушке: рискнуть карьерой Натали или рискнуть собственной безопасностью, создав компрометирующий документ.— Ладно, — хрипло согласился он, почувствовав вкус горечи на языке. — Сделаю. Но общаться с этим типом напрямую не буду. Ты будешь посредником. И передай — это первый и абсолютно последний раз.

Поздно вечером Натали позвонила Давиду Георгиевичу. Тот, обрадованный, сказал, что сам принесёт все материалы утром.

Два долгожданных дня отдыха, которые они мечтали провести вместе, за чтением или прогулками, растворились в бессонной работе. Сергей, скрипя пером по бумаге, испытывал острое чувство брезгливости, будто пачкал руки о чужое нечестное дело. Каждое предложение, каждый вывод давались ему с трудом — он постоянно ловил себя на мысли, как легко по этим фразам можно вычислить автора, как опасно оставлять такой след. Он намеренно упрощал язык, избегал своих характерных оборотов, чувствуя себя не учёным, а фальшивомонетчиком.

Когда работа была готова, и Давид Георгиевич снова появился на пороге, Сергей передал ему папку с листами, даже не глядя в лицо.— Надеюсь, вы отдаёте себе отчёт, — сказал Сергей ледяным тоном, — что это исключение, сделанное под большим давлением. И что подобное никогда не повторится.Преподаватель что-то пробормотал про «огромную благодарность» и «крайний случай», но его слова повисли в воздухе, никем не услышанные.

После его ухода в квартире воцарилась тяжёлая тишина. Натали чувствовала себя неловко и виновато. Она украдкой поглядывала на Сергея, который стоял у окна, отвернувшись, и понимала — эти выходные были безвозвратно испорчены. Не только отдых, но и что-то более важное, хрупкое между ними, оказалось надломлено этой вынужденной, грязной сделкой.


Натали осторожно подошла сзади к Сергею, не решаясь нарушить его тяжёлое молчание у окна. Медленно, почти неслышно, она обвила его руками, прижавшись щекой к его спине. От неожиданности он слегка вздрогнул, но не отстранился.

— Мне очень жаль, что из-за меня тебе пришлось пойти на подобное, — тихо, с искренней болью в голосе произнесла она.

Он развернулся в её объятиях, и в его глазах она увидела не гнев, а глубочайшую усталость и какую-то давнюю, неизбывную печаль. Он взял её за плечи, глядя прямо в лицо, и его голос, когда он заговорил, был низким, сдавленным от нахлынувших чувств.

— Не думай так. Это не твоя вина. Это… это был мой долг. Долг, который я должен был вернуть. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями, его пальцы слегка сжали её плечи. — Был однажды случай… давно… когда я… предал Натали. И потерял её. Навсегда. Теперь то, что я сделал сегодня — самое малое, что я вообще могу сделать, чтобы хоть как-то, хотя бы на йоту, компенсировать ту вину. Перед ней… и перед тобой.

Он притянул её к себе, крепко обняв, как будто ища в этом прикосновении опору и прощение. Натали чувствовала, как часто бьётся его сердце.

— И не спраши меня о том случае, — прошептал он ей в волосы, и в его голосе прозвучала неподдельная мука. — Пожалуйста, не спрашивай. Мне с лихвой пришлось заплатить за ту ошибку. До конца жизни.

Он замолчал, просто держа её в тишине, которая теперь была наполнена не неловкостью, а грузом его признания и странным, горьким утешением, которое он в нём находил. Натали не спрашивала. Она лишь крепче обняла его в ответ, понимая, что за этой работой для чужого студента стояла тень совсем другой, старой истории, и что сегодня он заплатил по счетам не только Давиду Георгиевичу, но и самому себе.



Весь этот год прошёл, что называется, «в трудах и заботах», но достаточно спокойно и тихо. Днём — работа, вечером — институт, и только по выходным мы с удовольствием проводили время с Сергеем. Натали даже стало казаться, что ему подчас скучновата такая размеренная жизнь. Хотя внешне он ничего такого не выказывал, его спокойная удовлетворённость иногда тревожила её больше, чем открытое недовольство. В конце концов, Натали втихомолку обратилась к Егору, чтобы выведать, насколько Сергею на самом деле нравится их нынешний быт. Егор высказал предположение, что Сергей всё-таки в прошлом — профессор, птица высокого полёта, а здесь он стал, по сути, «мелким чиновником», пусть и ответственным. Может, ему масштабности не хватает? Грандиозных целей, интеллектуальных вызовов?

Как-то раз, во время очередной их прогулки по любимым Сокольникам, Натали осторожно завела разговор: какие у него есть планы, что бы он хотел сделать в ближайшем будущем? Сергей, не отрывая взгляда от аллеи, усыпанной осенней листвой, небрежно ответил, что его всё устраивает. И это спокойствие внезапно вывело Натали из себя. Ей стало обидно, что он не хочет делиться с ней чем-то значимым, сокровенным.

«Тебе со мной скучно? — вырвалось у неё, и голос задрожал. — Конечно, я не обладаю таким умом, как ты, и многого не знаю. Тебе даже поговорить о чём-то серьёзном со мной неинтересно. Я беспокоюсь, что ты вынужден прозябать здесь со мной, не реализуя свой потенциал. Ты словно орёл, который согласился жить в скворечнике».

Сергей удивлённо остановился и посмотрел на неё: «В связи с чем ты завелась? Тебя что-то не устраивает?»

«Меня не устраивает, что тебе со мной… скучно!» — почти выкрикнула она, глядя в сторону.

Сергей ещё более изумился: «Откуда такие мысли пришли в твою беспокойную головку? Я давал для этого повод?»

«А в связи с тем, что ты в прошлом — профессор с мировым именем, а сейчас ты стал каким-то… “блохоискателем”», — Натали понуро замолчала, сжимая полы своего пальто.

Сергей мягко взял её за подбородок и заставил встретиться с его взглядом. В его глазах не было ни раздражения, ни насмешки — только тёплая, глубокая серьёзность.

«Девочка моя, — начал он тихо, но так, что каждое слово ложилось весом. — Действительно, в прошлой жизни, будучи тем самым “знаменитым профессором”, я посвятил науке очень много времени и сил: читал, считал, выискивал, доказывал. Я получал гранты, выступал на конгрессах, моё мнение имело вес. Но что это дало мне по-настоящему? Я по мере сил отдавал себя и семье — детям, которые, повзрослев, отдалились, а со старшей дочерью у нас и вовсе никогда не было душевной близости. Я двадцать лет прожил в одном доме с женщиной, которую никогда не любил, даже не понимая, как эта самая любовь вообще должна чувствоваться. Я существовал в комфортном, стерильном вакууме, убеждая себя, что этого достаточно для счастья. И знаешь, это была самая большая иллюзия моей жизни».

Он помолчал, проводя большим пальцем по её щеке.

«А потом я нашёл ту самую розовую тетрадь. Написанную тобой. Это был не просто взрыв — это было землетрясение, которое обрушило все мои устои, всю мою выстроенную башню из слоновой кости. И я решил не просто наблюдать за обломками, а прыгнуть в эпицентр. Сознательно. Я ни капли не жалею, что шагнул с тобой в тот портал, который перевернул всё с ног на голову. Да, стало сложнее. Иногда — страшновато. Иногда — непривычно бедно и буднично. Но это мелочь по сравнению с тем, что я обрёл. Я впервые в жизни просыпаюсь и знаю, для кого я дышу. Я могу целовать женщину, которую люблю до боли в сердце. И которая настолько боготворит меня, что закатывает истерики от заботы, — он улыбнулся. — А всё то, о чём ты говоришь — масштаб, признание, “большие полёты”… Это пройденный урок, Натали. Как таблица умножения. Выучил, сдал — и двигаешься дальше. Возвращаться туда — всё равно что быть второгодником, снова решать задачи, ответы на которые уже известны. Мне неинтересно. Гораздо интереснее вот это — не спеша прохаживаться с тобой в Сокольниках, слушать, как ты рассказываешь о своих одногруппниках, планируешь, что приготовим на ужин, споришь о глупостях… И ни о чём не думать, — он уже шутливо закончил фразой из «Трёх плюс двух»: — Ни о “ку”, ни о “ню” мезонах. Мой единственный и самый главный мезон — вот он. Ты».

Натали слушала, затаив дыхание. В его словах не было пафоса, только простая, выстраданная истина, которая растаяла тяжёлым камнем тревоги у неё в груди.

«Ты как всегда всё разъяснил… и успокоил меня, — выдохнула она, и её глаза наполнились влажным блеском. — И я действительно очень, очень тебя люблю». Она уткнулась лбом в его плечо, а потом крепко сжала его большую, тёплую руку в своей маленькой ладошке, словно боясь отпустить. Больше вопросов не было. Была только эта аллея, их переплетённые пальцы и тихое, безоговорочное счастье, которое не измерялось ни званиями, ни масштабами, а только этим мгновением — полным и совершенным.




Однажды вечером Натали, выходя из института, случайно наткнулась на группу студентов из своего родного города, с которыми когда-то училась первые три курса. Сейчас они приехали в главное здание вуза, чтобы сдать зачёт. Она подождала, когда освободится её приятельница Таня, с которой они раньше проводили долгие часы над контрольными, рефератами и подготовкой к экзаменам. Когда та, наконец, вышла, уставшая, но довольная, они с Натали отошли в сторону, чтобы поболтать.

От Тани Натали узнала неожиданную новость: отцу её подруги наконец-то давали новую квартиру от предприятия, где он много лет стоял в очереди. Эта информация задела Натали за живое. Вечером того же дня она заказала междугородний звонок домой. Беседуя с матерью, она разузнала, что их семья и правда получает долгожданную квартиру в новой девятиэтажке, и Натали необходимо приехать, чтобы выписаться из старой квартиры и прописаться в новой.

Эту новость она в тот же вечер, за чаем, рассказала Сергею. Он выслушал внимательно, задумался, а затем неожиданно предложил:— А давай не будешь ты прописываться в новой квартире? Останься прописанной в старой.— Но почему? — удивилась Натали. — Ты же знаешь, я не хотела жить с родителями. Мне осталось только диплом написать и защитить. И тогда необходимость постоянно быть в Москве отпадёт. Мы сможем вернуться в мой  город, раз родители переедут.— Именно так, — кивнул Сергей. — Вот и вернёмся. В твой старый дом.— Серёж, ты шутишь? — Натали смотрела на него с недоверием. — Это же старый дом! Там нет ни водопровода, ни отопления, ни канализации. Я уже избаловалась московской цивилизацией. Возвращаться к печному отоплению, тасканию воды из колонки и удобствам во дворе… Я не готова.— Выбор, по сути, прост, — мягко, но настойчиво парировал Сергей. — Или жить в доме со всеми удобствами, но с родителями, под их присмотром и на их территории. Или быть хозяйкой в своём, пусть и несовершенном, пространстве. Зато у нас, — он подчеркнул это слово, — будет огород с самыми вкусными огурцами и помидорами под солнцем. Своими руками выращенными.«У нас? — Натали ахнула. — Как же я смогу там жить вместе с тобой? Это же не Москва! Здесь мы можем прикидываться отцом и дочерью, а там… Это такой повод для сплетен на всю округу! И как мне тебя представить моим родителям? “Мама, папа, это мой профессор из прошлого, с которым мы прыгали через портал, а теперь он мой… мой…” Да они с ума сойдут!»— Успокойся, — Сергей взял её руки в свои. — Пока что съезди одна. Разберись с документами, оцени обстановку, посмотри на дом свежим взглядом. А потом вернёшься, и мы всё обсудим. Мудрое решение всегда требует информации.

Натали, прислушавшись к его более опытному и спокойному мнению, поехала в город своего детства одна, оставив Сергея «за старшего» в их московской комнате. Однако на месте её ждал холодный душ реальности. Оказалось, что если она не выписывается из старой квартиры, то должна там жить — иначе три пустующие комнаты (две их семьи и одну соседки, уехавшей к дочери из-за болезни) немедленно займут другие желающие . Более того, одна из соседок, увидев Натали, уже радостно сообщила, что по всему дому прошла новость: «Наташка из Москвы возвращается домой жить!»

Пришлось действовать быстро. Натали помогла родителям собрать вещи, организовала переезд в новую светлую «девятиэтажку» с ванной, горячей водой и даже мусоропроводом . Сама же, оформив все необходимые бумаги и оставшись прописанной в старом доме, вернулась к Сергею с новостями. До её учебного отпуска по подготовке диплома оставалась всего неделя — целых четыре месяца свободы от работы .

Они быстро завершили свои дела в Москве. Сначала Натали, а следом, сойдя с поезда с одним скромным чемоданом, и Сергей перебрались в старый деревянный дом на окраине города. Хорошо хоть стоял уже апрель, и первое время не нужно было думать о дровах и растопке печи. Для соседей Натали, краснея, сочинила легенду: Сергей — её квартирант из Москвы, временно снимающий пустую комнату. Соседи качали головами, но спорить не стали — свои проблемы были у каждого.

Так они начали новую, непривычную жизнь. Сергею , удалось устроиться на работу в местный институт (филиал одного из московских вузов), правда, зарплата была существенно ниже. Однако теперь им не нужно было платить за аренду, и в итоге их материальное положение даже улучшилось. Хорошо, что родители оставили всю старую, но добротную мебель: массивный стол, кровати, комод.

Быт, однако, оказался непростым. Заботиться приходилось буквально обо всём: от «хлеба насущного», выбор которого в местном магазине был скуден, до воды. Сергей с поразительным энтузиазмом включился в новую реальность. Он с лёгкостью и даже какой-то спортивной азартностью бегал с вёдрами к колонке, пока Натали корпела над чертежами и расчётами для диплома. Он же с серьёзностью учёного, планирующего эксперимент, принялся помогать ей с огородом, копая грядки и сажая семена, внимательно выслушивая наставления Натали, почерпнутые из детских воспоминаний.

Эти коммунальные трудности не разобщали их, а, наоборот, сплачивали. У них стало больше времени быть вместе, выполняя простые домашние хлопоты под шум берёз за окном. Как-то вечером, глядя на просторный двор, Сергей вдруг предложил:— А что, если завести кур? Свежие яйца всегда к столу.Натали расхохоталась:— Серёжа, дорогой! Ты представляешь картину: профессор теоретической физики, лауреат премии… кормит кур? Это же уровень инженера Забелина из «Кремлёвского мечтателя», который спички торговал! Хватит с нас и огорода.

В общем, они справлялись. Было трудно, непривычно, иногда смешно, а иногда и горько от неурядиц. Но однажды, наблюдая, как Натали ловко управляется с тяжёлым  чайником, ставя его на плиту, Сергей обнял её сзади и сказал тихо, в самое ухо:— А ведь ты когда-то, читая твою  же розовую тетрадь, ради меня бросила весь свой комфортный мир из двухтысячных и рванула в мой 1929-й год. Сравни: печь, вода из колодца, совершенно чужая эпоха, страх, опасность… По сравнению с тем прыжком, наша нынешняя жизнь в твоём старом доме — просто курорт. Если ты смогла на такое тогда, то нам ли теперь с тобой не справиться?

Натали обернулась и посмотрела на него — на этого удивительного человека в простой рабочей рубашке, с руками, испачканными землёй, но с глазами, полными такого спокойного и абсолютного счастья, что все сомнения и страхи  растворились без следа. Она прижалась к его груди, слушая привычный стук сердца. Они были дома. Настоящем доме, который они строили сами, вопреки всем удобствам и неудобствам мира.



Натали, как обычно, проснулась рано. Она была «жаворонком» по натуре, и ранний подъем не составлял для нее труда. Первые лучи солнца только золотили край неба, а в квартире царила тишина, наполненная ровным, спокойным дыханием Сергея. Она с материнской нежностью посмотрела на него , спящего рядом, осторожно, чтобы не разбудить, погладила его по плечу и бесшумно выскользнула из-под одеяла.

Большая кухня , заполненная печкой  и керосинкой с керогазом и ведрами с чистой водой , уже была залита ярким июньским светом. Пылинки танцевали в солнечных столбах. Помня о богатырском аппетите Сергея, особенно в дни сессий, Натали принялась за дело. Зашипев, проснулась керосинка, потом затрещал керогаз. На сковородке зарумянились сырники, поднялся пышный омлет, один за другим ложились на тарелку воздушные оладушки. Но этого показалось мало. Натали накинула легкий платок и вышла в огород. В июне грядки только начинали наливаться соком, но уже можно было нарвать сочной редиски, молодого зеленого лука, душистого укропа. В теплице ей, к радости, удалось найти три первых, еще маленьких, огурчика. Завтрак от этого становился настоящим праздником.

Когда она вернулась в квартиру с пучком влажной от росы зелени, Сергей уже встал и торопливо одевался. Лицо у него было серьезное, сосредоточенное — сегодня в техникуме начиналась очередная сессия. Он не любил это время: бесконечные консультации, прием зачетов, нервные студенты выматывали его.— Нам только день простоять, да ночь продержаться, — пошутил он, застегивая рубашку, имея в виду оставшиеся две недели этой, как он называл, «экзекуции».Провожая его до двери, Натали ладонью прикоснулась к его щеке: «До вечера, родной».

Проветрив квартиру и убравшись, Натали села за стол — нужно было работать над дипломом. Она сильно опережала график, но «знающие товарищи» из института предупредили: не стоит приносить работу научному руководителю раньше срока — обязательно заставит что-то бесконечно дополнять или корректировать. Поэтому она не спеша, вдумчиво дописывала заключительную главу, вдыхая запах свежей сирени из открытого окна.

За окном мелькнула знакомая фигура почтальона. Натали вышла за газетой. Развернув "Знамя Труда», она машинально пробежала глазами сводки, и вдруг взгляд зацепился за небольшое объявление в углу: «Вновь созданная проектная контора приглашает сотрудников с высшим строительным образованием». Сердце екнуло. Подобные вакансии в их городе были редкостью — местный строительный институт исправно снабжал кадрами все существующие организации. Мысль созрела мгновенно: «Надо сходить. Сегодня же!»

Контора располагалась почти в центре города, в старом, двухэтажном, вытянутом в длину здании с высокими окнами. Руководитель, представившийся Александром Львовичем , произвел на Натали сильное впечатление: высокий, подтянутый, с умным, проницательным взглядом мужчина лет сорока пяти . Он внимательно, не перебивая, выслушал ее рассказ о работе в НИИ, о работе , связанной с  технико-экономическим обоснованием проектов. Кивал, задавал точные вопросы. Видно было, что опыт ее его устраивает. И тогда он произнес слова, которых она совсем не ожидала: «Вы нам подходите. Оформление будет через наш головной офис в Москве. Можете в ближайшее время съездить?»

Вечером она, сияя, сообщила Сергею новость: завтра она едет в Москву — увольняться из НИИ и устраиваться на новое место. Сергей, усталый после тяжелого дня, встревожился и изъявил желание составить ей компанию, но Натали мягко, но твердо отказала: «Не надо, дорогой. Я и сама прекрасно справлюсь».

Утром, сидя в полупустой электричке и глядя на мелькающие за окном дачи, она с непривычным чувством осознала себя в одиночестве. Она настолько сжилась с мыслью, что Сергей всегда где-то рядом, что теперь ощущала странную, почти физическую пустоту на его месте. Однако это чувство быстро сменилось азартом и легким головокружением от предстоящих перемен.

В НИИ ее уволили без отработки, пошли навстречу. На ночь она остановилась у сына Сергея  -  Егора, помня, что у тети Клавы, московской родственницы, гостила дочь. Все же Натали позвонила ей, чтобы узнать о делах. Тетя Клава начала жаловаться, что спокойная жизнь с приездом дочери закончилась, но договорить не сумела — видимо, в комнату кто-то вошел. Она лишь торопливо передала «большой привет артисту» , и разговор оборвался.

На следующее утро Натали отправилась в головной офис, находившийся у метро «Сокольники». Она надеялась, что после всех формальностей успеет прогуляться по знаменитому парку. Но этим планам не суждено было сбыться. Прием у московского директора, тучного, важного мужчины, удивительно напоминавшего одного из «Трех Толстяков», затянулся на долгие часы ожидания в приемной и пятнадцатиминутную беседу. Из окон она так и не увидела желанной зелени парка, а лишь бледное московское небо над крышами. Вместо прогулки пришлось спешить на вокзал, затарившись в дорогу продуктами, и уезжать обратно в свой город, где ее ждал Сергей. Эти два дня были так плотно заполнены хлопотами, новыми лицами, непривычными решениями, что она с удивлением поймала себя на мысли: она почти не вспоминала о нем . Эта отстраненность ее слегка насторожила и удивила.

Через неделю, в понедельник, она уже стояла перед Александром Львовичем  в его кабинете, готовая выйти на работу. Он предварительно познакомил ее со своей секретаршей Валей — яркой блондинкой в ослепительно белых брюках и алой блузке. На Вале было столько макияжа, будто она собиралась не за канцелярский стол, а на вечеринку. В аскетичном НИИ так не красились. Позже Натали узнает, что это — фирменный, неизменный стиль Вали, ее визитная карточка.

Оставшейся недели Натали хватило, чтобы окончательно дописать и отшлифовать диплом. Защиту она, с легким сердцем, отложила на осень, когда преподаватели вернутся из отпусков. Теперь все было иначе.



Натали ровно в шесть вечера вышла из институтских дверей вместе со всеми, растворяясь в разношёрстной, шумной толпе сотрудников. Все они были приблизительно одного возраста, что создавало ощущение молодой, кипучей среды. Заметив в отдалении ожидающего её Сергея, она оживилась и радостно помахала ему рукой,  обходя  теснящихся в дверях людей, которые мешали ей поскорее к нему пробиться.

«Пойдём домой по центральным улицам, — предложила она, наконец дойдя до него . — Нам сейчас не надо спешить, давай просто прогуляемся, городом полюбуемся.»«Как скажешь, моя королева, — шутливо поклонился Сергей, пропуская её вперёд. — В пути буду ждать твоих первых впечатлений. Живописуй.»

Они свернули на широкий, залитый вечерним солнцем проспект.«Если по-крупному и односложно, — начала Натали, подбирая слова, — то здесь мне… спокойнее. И как-то душевнее, чем в том московском НИИ. Люди попроще, что ли. Не такие натянутые и озабоченные собственным статусом. Я, конечно, со всеми ещё не перезнакомилась. Но общая картина ясна: все значимые должности — начальники отделов, главные спеспециалисты и руководители групп ,  главные инженеры проектов — у нас занимают мужчины. Есть, правда, три женщины-руководителя групп, но в основном женщины здесь — инженеры. А техники — это совсем молоденькие девушки, прямо из техникума, кажется.»

«А что за яркая блондинка, что вышла почти одновременно с тобой? — поинтересовался Сергей. — Такая, с задорной стрижкой каре и в очень… энергичном платье.»«О-о-о, ты тоже обратил на неё внимание? — Натали лукаво подняла бровь. — Это Валя, секретарша руководителя  нашей конторы . Кстати, я с ней сижу в одном кабинете, смежном с кабинетом руководителя. У нас, по-моему, лучшее место во всём здании: солнечная сторона, окна большие, и ремонт добротный, не то что в остальных комнатах — те попроще. И, что важно, — единственный телефон на весь отдел стоит именно у нас. Так что можешь мне звонить, если что. Правда, Валя — заядлая любительница телефонных разговоров, и большую часть рабочего времени она проводит, уютно устроившись с трубкой у плеча. Я, по-моему, уже в курсе всех её любовных похождений за последнее время . Она замужем уже три года, но сегодня призналась, что ей стало смертельно скучно с мужем, и она решила «развлекаться самостоятельно». И, что самое удивительное, муж, кажется, в курсе её «шалостей», но почему-то мирится.»

Они остановились у витрины магазина, и Натали, увлечённая рассказом, жестикулировала.«Рядом с нами — комната четырёх ГИПов, главных инженеров проектов. Это, так сказать, костяк, мозг нашей конторы. А через коридор сидят две замечательные женщины, Зина и Нина, которые исполняют волшебство — превращают всё, что начертили и наклепали сотрудники трёх отделов, в удобоваримую, читабельную и сброшюрованную форму. Мы к ним ходим на чай — это своего рода неофициальная комната отдыха. Зина — душа-человек, тихая, добрая, всем поможет. А Нина… Нина — женщина объёмных размеров и такой же объёмной, совершенно неуёмной натуры. Она настолько завистлива, что искренне расстраивается и переживает, если у Зины что-нибудь выходит лучше, по её мнению. И тогда Нина немедленно начинает принижать и умалять значимость этого «лучшего». Но Зина, зная её характер, обычно не спорит и старается не афишировать свои успехи, чтобы не задеть подругу. В общем-то, они прекрасно ладят. А ещё Нина — та ещё хохотушка и юмористка! У неё что ни фраза — то шедевр, часто с довольно смелым, интимным подтекстом.»

Натали рассмеялась, вспоминая.«Сегодня утром к ним зашёл Мухин, начальник одного из отделов, пренеприятнейший тип, вечно важничающий. Попросил какой-то альбом. Нина полезла за ним на верхнюю полку стеллажа, и так вышло, что её широкие, пышные бедра оказались аккурат на уровне его носа. Он, недолго думая, взял со стола длинную деревянную линейку и начал с комической серьёзностью «измерять» её окружность, корча при этом такие гримасы! Мы все, кто это видел, покатились со смеху. А Нина, не видя, что происходит у неё за спиной, с самым деловым видом спустилась и вручила ему альбом. Но это ещё не всё! Видно, Зина потом втихаря рассказала ей об этом «измерении». И что вы думаете? После обеда, когда Мухин снова заявился к ним, уже Зина стала искать для него бумаги. А Нина в это время взяла тот самый деревянный метр, подкралась к нему сзади и, пристраиваясь то с одной стороны, то с другой, с преувеличенным любопытством стала «измерить» ему… гм… область пояса пониже пояса , приговаривая: «Где же ты его прячешь, а? Никак не найду!» Он так взбеленился, когда до него дошёл смысл её действий, что побагровел и тут же ушёл жаловаться их начальнице. Потом мы слышали, как уже из их комнаты доносился хохот — это Нина, видимо, рассказывала, как поставила на место этого выскочку.»

«Да, весело у вас там, — с усмешкой отреагировал Сергей, подходя к подъезду их дома и открывая перед Натали дверь. — Ничего не скажешь, коллектив колоритный. Скучать не придётся.»«Не придётся, — вздохнула Натали, переступая порог. — Но, знаешь, при всей этой показной браваде и дурачествах… там чувствуется какая-то настоящая, живая жизнь. Неприглаженная. Мне это… нравится.»





Начался новый, совершенно другой виток ее жизни.