Первая

               
                Ангелы зовут это небесной отрадой,
                черти – адской мукой,
                люди – любовью.
                Г. Гейне.
      Пейзажист Андрей Парфёнов после довольно длительной поездки в Суздаль возвращался в родной город. Пленэр, как бы не сомневался в том Андрей, удался. Несколько вполне законченных холстов и несчётное количество многообещающих этюдов всё же внушали ему определённое удовлетворение.
      Прямо с вокзала он решил завернуть в мастерскую, разгрузить багаж - жена последнее время изворчалась: мол, шагу ступить в квартире не ступишь - повсюду подрамники, рулоны холста и всякие-разные «художественные снасти».
     Таксист рванул с места в галоп, и, когда пролетал мимо привокзального ДК, Андрею почудилось, - а, быть может, всё-таки взаправду? – с баннера, закрывающего весь фасад Дворца железнодорожников, ему улыбнулась Мила. Не успел опомниться: наяву ли он уже, или всё ещё никак не может отпустить пришедший этой ночью сон, в котором под перестук колёс мчался куда-то на край света за своей Милой, но уже у въезда на центральную улицу города она, только уже с другого баннера, - в руках огромная охапка цветов – опять «побежала» ему навстречу.
   Чем дальше катил он по городу, тем чаще натыкался на Милины фото. Снизу размашисто, чтобы издали разобрать: «Только один концерт! Несравненная оперная дива Людмила Митрофанова! Пятое сентября. Драмтеатр».
   - Сколько? – прикинул Андрей, - кажется, двадцать лет, как не виделись!.. Неужели ей никогда не хотелось встретиться… или хотя бы узнать: где я, что я, как?.. А на что я, собственно, надеялся?.. Пора бы уже и остыть! Нельзя же столько лет бредить её именем? Посмотри правде в глаза: кто ты, а кто она?.. Но увидеть Милу хотя бы из зала мне ведь никто не запретит?..
   
  Билетов в кассе, конечно, не оказалось. Билетёрша подивилась даже: «Спрашиваете прошлогодний снег! Афиши недели три, как появились в городе. Народ хлынул – вмиг расхватал. Наша ведь!» Андрей смекнул, что вымаливать билет бесполезно. Постучался к давнему знакомому, директору театра Кудимову, пошутил: мол, не будет билета - декорации к новому спектаклю в срок не получишь.
      Куда тому деваться? Выдвинул ящик стола, выложил пару билетов. Андрей взял один, сославшись на то, что жену ни за какие коврижки до закрытия дачного сезона из её цветочно-овощного царства не выманить.
    Томясь в ожидании заветного сентябрьского дня, Андрей пытался работать. Но, обнаружив, что в голову ничего не идёт, кроме воспоминаний, забросил холсты и часами бродил по тем местам, где когда-то любили они с Милой проводить свободное от его занятий в институте, а её - в музучилище, и ещё от её репетиций в ансамбле, время. И хотя, если откинуть Андреевы вылазки на пленэр и Милины выступления да частые поездки в Москву к одинокой тётке, которая любила племянницу не меньше родной дочери, а самое главное, как узнал он позже, преподавала в Гнесинке, в общей сложности этих встреч наберётся на целый год, но всё же, всё же почему-то всплывало, прокручивалось и прокручивалось именно первое их свидание.
               
                I
   Как-то так повелось, ещё с совместной работы в саду, когда по счастливой случайности на уборку яблок в один день были присланы в пригородный совхоз студенты худграфа и музучилища, с тех самых пор их группы, собственно, и сдружились.  Зачастую отмечали вместе праздники, махнув всей гурьбой на Оку или в ближайший лесок, устраивали «братские костровища» по поводу, а чаще всего без него.
   В тот день Толику Петрову стукнуло двадцать. Последний день чуть припозднившегося бабьего лета выманивал за город.  Решили, было, по привычке посидеть на своём излюбленном месте на берегу Песчаного пруда. Но Толькина мать, Маргарита Михайловна, порушив их планы, настойчиво затребовала всю честную компанию, хоть и не ближний свет, но всё же явиться к ним на дачу. Это вам, мол, не хухры мухры, не рядовой день рождения, как ни крути – первый взрослый юбилей единственного сына, так что милости просим к нашему семейному шалашу.
   Увитый диким виноградом и хмелем двухэтажный «шалаш» Толькиных родителей ещё издали ошарашил не обременённую имуществом студенческую братию - в основном все жили в общаге, - так и этого оказалось мало – родители юбиляра, натащив всякой съестной всячины, потихоньку испарились, и предоставленная воле молодёжь разгулялась не на шутку.

   Незаметно, просочась сквозь побагровевшую листву, надвинулся вечер. Когда уже было выпито запасённое родителями вино, и закончились предусмотрительно заготовленные Толькой прочие, весьма крепкие напитки, когда под гитару по несколько раз были пропеты все знакомые песни, а Сёмка Левин заморил всех до смерти одесскими анекдотами, компания сама по себе парочками рассыпалась по дачному участку и ближайшим окрестностям. За опустошённым столом остались лишь хозяин со своей подружкой Катей, продолжавший перебирать семиструнку, на днях разочаровавшийся во всех девчонках на свете, ловелас Костя Наумов да Мила. Усадив на веранде, на вольном духу, не рассчитавшего свои силы Степку Мухина, к ним присоединился только что вернувшийся со двора Андрей.
   - Ну, пора и честь знать, - при появлении Андрея Мила поднялась с дивана, как-то разом засуетилась, засобиралась и, мельком поглядев в его сторону, добавила - ещё успею на последний автобус.
       Андрей до сих пор не может забыть, как встрепенулась в то мгновение его душа, как заликовала от счастья. Подумать только, какая потрясающая девчонка! А самое главное, - можно почти не сомневаться: он ей тоже приглянулся, и что-то ещё не выразимое, едва-едва распознаваемое сердцами, таинственное и безмерно радостное, без сомнения уже возникло меж ними.
  Это со стороны могло показаться, что Мила так, между прочим, кинула на него взгляд. С некоторых пор Андрей стал замечать, что его тянуло туда, где наверняка окажется и Мила, а потом он заподозрил, что и она старалась всеми правдами и неправдами очутиться в том месте, где, по всей вероятности, будет Андрей.
     И сейчас он не мог ошибиться: для него ведь говорила. Не могла не чувствовать, как завороженный её фиалковыми глазами и почти касающейся их золотистой чёлкой, Андрей весь день неотступно следовал за Милой, а значит, не упустит момента проводить её до города или хотя бы до остановки.
  Когда же он по залитой последним заревы;м отсветом дорожке догнал Милу у калитки, она, будто ни о чём не догадываясь, удивлённо вскинула брови: мол, надо же, и ты в город?! Но радостной улыбки, озарившей её лицо, даже в вечернем сумрачной лазури невозможно было не разглядеть. Чтобы скрыть своё смущение, Мила засуетилась, и тонкие, с изящными длинными пальцами руки её вспорхнули вверх, поспешным движением она принялась поправлять вязаную береточку, убирать выбившиеся из-под неё, всё не желавшие улечься на место рыжие волосы.
   Андрея, долго мечтавшего остаться на едине с Милой, вдруг и самого взяла оторопь. Он, и в обычных ситуациях не очень-то разговорчивый, казалось, вовсе потерял дар речи, шёл рядом и помалкивал. Зачем слова? Ему и так до перехвата дыхания хорошо.
  Но вот дачный посёлок остался позади, а с ним исчезли и последние огоньки, хоть как-то освещающие густые, изнизанные изжелта-сизым бисером сентябрьские сумерки. Просёлочная дорога, резко уходящая под уклон, нырнула в сгустившуюся темень.
  - Ни зги! - не выдержав Андреева молчания, первой заговорила Мила, - повезло мне, что ты тоже собрался домой! Как бы я одна по этим колдобинам пробиралась? Тут и заблудиться ничего не стоит.
  Простые, ни о чём, слова, приветливый голос, казалось, дали добро, подтолкнули Андрея к спутнице. Стараясь не выказывать волнения, он приблизился, взял Милу за руку и повёл на остановку. Мимо осыпающегося, роняющего последнюю листву в распушённые заросли золотарника берёзового подлеска, мимо немыслимо сказочных, громадных зонтов борщевика.
     Когда, наконец-таки, добрались до придорожной - четыре столба да навес – остановки, от автобуса уже минут десять, как простыл след. Возвращаться на Толькину дачу по темени охоты не было, и Мила решительно замахала проезжавшему мимо «жигулёнку». Припозднившийся дачник, сжалившись над молодёжью, освободил для Милы и Андрея заднее сиденье, распихав корзины и кошёлки с переспелым ранетом, продышавшим насквозь машинёнку в багажник и завалив ими сиденье рядом с собой.
    Старичок-водитель оказался разговорчивым. До оскомины болтал, веря, что скрашивает Милино и Андреево молчанье, о своих, каких-то особых, рецептах яблочного сидра, об осенских дачных хлопотах, Бог знает о чём.
   В допотопном простуженном «жигулёнке» света не предполагалось, и потому Андрей не мог видеть Милиных глаз. Да это было и не важно. Он придвинулся ближе к девушке, положив руку на сиденье позади Милы, обнял её, другой отыскал Милины руки, прижал их к своим губам и стал                взволнованно целовать их изгибы, пальчик за пальчиком.
Наяву ли всё?.. Андрей не верил себе - она не отдёрнула, не высвободила рук, только уткнулась, молча, в его склонённую голову.  Всё, что томило, глодало их столько месяцев, наконец, разрешилось, выплеснулось само собой. И не к чему уже было таиться, всё и без слов стало ясно.
   Поздний, в свинцовых ободьях, мешкотный вечер в предвкушении надвигающихся холодов, кадил тихой переступью свежести, машина тащилась по загородному шоссе. Последняя листва пригоршнями осыпала стёкла, ручьями стекала под колёса. Изредка крохотными, прокопчёнными, гирляндами мелькали спрятавшиеся за порушенными тынами, потонувшие в побуревшей лебеде и бурьяне деревушки. Молнией, то обгоняя, то проносясь навстречу, оглашая жиканьем ночь, гибли с глаз, захлёбывались в чёрном тюлевом пологе ночи грузовики и легковушки.
Время от времени фары выхватывали из Вселенской темени придорожные знаки, пододвинувшиеся вплотную к шоссейке кусты ракитника, пустынные автобусные остановки. Казалось, можно было добраться до Владивостока, никого не встретив. «Жигуль» катил дальше и дальше, вгрызаясь в дрёмную даль, разрывая её, как силки, оставляя за собой в первобытной обрюзгшей темени не только оцепеневшие деревни, неряшливо засиротелые поля, речушки и перелески, но и всё, что было в Милиной и Андреевой жизни до этой встречи…
  И они на целый год потом!.. Потонули, растворились в беспросветном желании делиться друг с другом каждой минутой своей жизни.
И вот теперь… Спустя столько лет! Мила снова в их родном городе. Та, при воспоминании о которой до конца жизни будут пересыхать губы, а лёгким будет катастрофически не доставать воздуха.