Неслух

               
Хочется напомнить, - наверняка ведь и вы, кто из нашенских, из деревенских, видели, - проводимые на Алексея Вешнего с шумом, гамом и коготом на три деревни в округе гусиные бои. Озорная, скажу я вам, потеха!
Довелось и мне в моём детстве, да и в юношестве тоже, наблюдать эти настоящие гусиные драки, известные на Руси не одно столетие. Пишут: мол, их даже государю нашему Петру Алексеевичу показывали. Отмечают: шибко ему понравились эти мужицкие развлечения.
В конце марта гусыни только–только присаживаются на гнёзда – яйца несут, а гусакам – шаляй-валяй, делать нечего. Вот и шляются они, чумные от свободы, по недосмотру своих раскрылетенных жёнушек, по деревне, друг дружке проходу не дают, по каждому пустяковому пустяку задираются. Ну, так ясное дело - со скуки и не того навыкомариваешь.
А у мужичка ведь, сами знаете, глаз пристреленный, догляделся он, что в эту пору гусак становится прям-таки сумасшедший, до жути драчливый. И решил мужик своей хозяйской смёткой из этого дела выгоду извлечь: мол, пущай гусаки дерутся, а я с кумом поспорю, к примеру, на его козу, что мой вожак Федьки Сидорова шишконосого срубит, наушшал заклюёт!
Вот так и дед мой Михайло Лександрыч, ох, и заядлый же был гусятник! По его рьянству, по его задору и настрою, ещё поискать подобных надобно. И это не просто слова. Дед знавал исконные традиции гусиных боёв, следовал всяческим их законам.
А уж как в приметы и поверья, связанные с этими птичьими драками, верил, и не приведи Господь. Да и следовал им безукоризненно. Бывало, дед ни в жисть не вытащит корзинку с гусями из хаты напрямки, только лишь, пятясь спиной к порогу. А то, мол, удача «сбегёт».
Нам, внучатам, близко к корзинкам, где сидели на яйцах гусыни, и даже близко подходить запрещал. Да мы и сами за семь вёрст обходили этих щиплющихся и по делу, и без дела, рассевшихся на полкухни мамаш, - дюже надо!
А как спроваживался дед на Крому с гусаком под мышкой, в карман фуфайки запихивал поллитру «свойской»: «Так иначе и не пофартит!».
И жил на нашем дворе гусак по кличке Неслух. А прозвали его так, по заслугам: уж очень норовист да своеволен был тот гусак: то заведёт табун в дедовы сортовые крыжовники – подчистую, беззазрения совести оберут, даже в серёдке куста на пробу не оставят, то уведёт «безмозглых своих баб», как ласково называл дед гусынь, вместе с неоперившейся детворой, в колхозные зеленя. Объезчик Филипп загонял табун на колхозный двор, и деду (уже ни с одной поллитрой) приходилось идти выручать многочадовое семейство Неслуха.
Тому же – хоть бы хны. Уже на следующий день его вместе с семейством можно было застать за шкодством ещё большего размаху.
Деду приходилось терпеть его выходки лет эдак двенадцать… да, приблизительно столько продержался на нашем дворе Неслух. Почему так долго? Да тут и гадать не надобно! Боец он был отменный, за редким случаем поддавался. Изо всех драчунов – драчун. Дед в потасовках толк знал. Ведь и на Троицу, и на Сергов день по молодости сам участвовал в кулачных боях. Тогда выходил он один на один, или плечом к плечу с другими, стенка на стенку, деревня супротив деревни, вместе с тремя своими братовьями. Ну, так кто ж на Руси не слышал об орловских кулачниках да орловских дубинниках?
Сам дед - заядлый драчун, и гусака по своей натуре держал.
В боях гусаки моложе года не участвовали, и обычно хорошие из них бились на Алексея Тёплого годов по пятнадцати.
Не раз случалось и мне наблюдать эти гусиные потасовки. Пойду на ключ за водой - на реке когот, суетня! Ну, и не сдержишься: ведёрки, коромысло – в тальник и айда на гусиный переполох глазеть.
А бились гусаки от 15 до 20 минут. Место ристалища огораживали старыми воротинами. И было оно священным – заступать внутрь могли только хозяева бойцов. Влиять на события, на исход боя можно было только словами, никаких действий не дозволялось.
Ну, словами, так словами! Женский пол, по случайной случайности прибредший на гусиные баталии, затыкал уши, а мужицкий гогот, вперемешку с гусиным коготом, поднимался под облака. Бабы фыркали и разбегались, чертыхаясь, на бездельников мужиков, по домам да по делам.
Таких матюгов, как приберегались для гусиных боёв, по всей вероятности вообще не существует в мире. Чтобы разделить лавры вместе со своим питомцем, на какие только не шёл ухищрения мужик: и ласково-то гусака уговаривал, и расхваливал, превозносил над всеми вместе взятыми гусаками округи; и дико, на чём свет стоит, орал разноэтажными матюгами, подсказывая, как бы так бойцу измудриться, чтобы ощипать противника догола, без малой жалости повыдирать, повыдёргивать и крылья, и хвост.
А дерутся гусаки не за просто так. Пора-то какая? Самая любовная. Коли нет у гусака «лЮбошной» гусыни, он и биться не станет. Так ведь и среди другого какого племени так, да и людского тоже. И чего только наша сестра с мужицким полом в эту пору не делает, когда они, мужички-то, прям-таки, слепые-глухие и ручные-е! Голыми руками бери!
По правде сказать, шуму–гаму много, а крови – капля, другая, а то и вовсе – пара-тройка выдранных перьев, на том и драке конец. Но правила, как и в любых иных, серьёзных состязаниях – наистрожайшие: бить друг дружку только крылами, лапы не задирать - « в морду не давать»; и клевать изволь супротивника только в шею и крылья. За башку не хватать, подсечек не делать (за ноги не кусаться), за такие бесчестные дела можно и в похлёбке очутиться.
Победа должна быть честной, да смошенничать и не появлялось возможности – дрались гусаки, порой, на виду у мужиков, съехавшихся из нескольких деревень. Какое уж тут шельмовство? А чистая победа доставалась тогда, когда один из гусаков под улюлюканье и матюги хозяина, обращал другого в позорное бегство.
Дедовский превосходный гусак за неделю до боёв садился на особый рацион: старик прикармливал его втайне от бабули сырой печёнкой, потихоньку снимая для этой цели бошки куриной братии, которой особого счёту не велось.
Так и мало того, догляделась я как-то: лызь и лызь дедуня в сельпо, а по возвращении отгонит Неслуха от других гусей в сторонку и давай жамочками сладкими прикармливать: мол, мозги у гусака от сладкого куда лучше работают.
Было… Правда, было…