Лесными стёжками

Навряд ли встретишь человека, который ни разу не ходил бы лесной стёжкой или не прокладывал бы её сам, шагая напролом сквозь некошенные дремучие травы. Любители «тихой» охоты не дадут соврать: стёжки эти длиннющие, захочешь измерить, так и не осилишь, потому как блуждание по ним за грибами-ягодами, да, наконец, просто за-ради прогулки начинается, как правило, ранней весной, когда отправляешься за первоцветами «петровыми ключиками» или, как их кличут в народе, баранчиками, и прочими ветреницами да медуницами и растягивается до самых крайних опят и зеленушек, когда уже и листва под ногами от первых заморозков похрустывает, когда собрана прихваченная первыми морозцами последняя ягодка-калина, когда журавки, пролетая над засиротевшим лесом своею небесной тропой, намекают: «Пора! Пора!». Это они напоминают, что в нынешнем году стёжка ваша закончилась, пора поворачивать домой.
А, как запуржит первый снег, тоже пора, пора уже вынимать из захоронок на столешню  землянично-малиново-чернично-брусничные варенья, рыжиково-маслятно-груздево-опёночные соленья, мешочки с прожаренной лещинкой, пучки духовитых трав и цветов и приглашать, к примеру, на Покров гостей и гостенят испробовать добыток прошедшего лета, потому как наматывание десятков вёрст по лесным и боровым стёжкам не прошло впустую - есть чем полакомиться. Можно рассмотреть и фотокарточки, от которых прям-таки тянет донниками-кашкам, вкуснющими боровикам, крушинным цветом и ещё чем-то, одному Господу ведомом, но таким любимым, до ёканья сердца желанным.
 За этим самым лучшим на свете чаем пораскинула я как-то умом и случайным случаем пришла ко мне мыслишка: мол, лесные вёрсты зачастую долгие оттого, что их, вроде как, и не замечаешь. Входишь во борок или рощицу, которых у нас на Орловщине, хоть и не дюже крупных, - всё ж таки не в сибирской Сибири живём, - но великое множество пригоршень  наберётся, к тому же, щедрые на подножный корм брянские леса, гуляя себе, где вздумается, большими табунами забегают и в наши края. А мы, по правде сказать, не очень-то и отпихиваемся – кто ж от такого добра откажется? Так вот, значит, притопаешь в лес, станешь на свою тропу и, ягодка по ягодке, грибок по грибку, таких кругов к закату накуралесишь, туда забредёшь, куда и Макар телят не гонял.
Хоть я и не из робкого десятка, но, случалось, не скрою, когда голову-то от ягод-грибов поднимешь - мурашки по спине так и заснуют, так и зашныряют, потому как заодолевают сомнения: выберешься ли вовсе с тяжеленным кузовком из этой дремучести? Ненароком завернёшь в сторону Брянщины, а там, в местах незнакомых, пиши пропало.
Однажды так и случилось. Ночь надвинулась совсем незаметно. Когда лес урожайный, ведь так и бывает – времени вовсе не замечаешь. А тут ещё беда - закружил меня бес, водит «авилоньями» и не отпускает. Добыток же, - дело было осенью,  - тяжеленная корзина опят. Вот и пришлось, чтобы окончательно не заблукать, оставить под кустом большущий ворох грибов и налегке пробиваться по темени к опушке, с которой начиналась по утренней зорьке моя стёжка. Обычно-то по солнцу, ещё по каким приметам, а выберешься. А тут хоть караул кричи – лес потемнел, съёжился, нахохлился и не хочет свои запутавшиеся стёжки распутывать.
Да-а, сколько тогда вёрст намотала, даже страшно вспомнить. Но, хотите верьте, хотите нет, припомнила вдруг подсказку бабули, - она у меня ещё та старушка-лесовушка была! Всплеснула я, значит, руками: что ж это я опростоволосилась, раньше-то не докумекала? Поменяла обутку с левой на правую, с правой на левую. Потопталась ещё чуток средь малинника, глядь, вот и долгожданная опушка.

А вообще-то лесные добытчики – народ непоседливый, так и зудит в них какая-то гаечка, так и пищит какая-то шпулечка, так и манят они ягодников-грибников на лесные тропы. Нарочно станешь следить, так и не уследишь того дня, когда по весне объявится первая  стёжка, проложенная (для начала,  на разведку) в ближайший лесок.
 Лишь окрылились мартовские тёплые ветра, ещё и снеги не сошли, а только-только прорухнули, ещё Ивана Каплюжника не спровадили, а нетерпеливый уж по рынку расхаживает, у деда-плетуна корзину выторговывает: чтоб лёгенькая да чтоб вместительная, - прям-таки резиновая! - чтобы накрячить боровиков в неё, так накрячить! Ну, а коли старая корзинка ещё сезон другой стерпит побегать с ним по лесам-борам, заядлый грибник шмыгает в чулан, вынимает свой посуд, пристраивает  лесного помощника на крыльце на гвоздик: пусть, мол, на видном месте поживёт, глядишь, и весна заторопится.
Запередзынькивают ручьи, разлупастит над лесами-полями краснощёкий Ярило, а как в сосняке  он последние снеги подпалит, тут – только бы успеть, чтобы кто другой не опередил! – хватай корзину и бегом за сморчками-строчками.
 Может, и грибов-то ещё не окажется, но разве ж усидишь, когда корзину, и ту от нетерпенья распирает! И ножик наточен, и всяческие грибниковские пожитки-нужности по рюкзачным кармашкам растыканы, и подходящая обутка ещё под Зимнего Николу по случаю на ярмарке прикуплена. Да и воздухи, ну, ей-Богу, проснувшейся грибницей уже пару дней, как пахнут!
 И, лишь только кинешь за плечи тормозок, лишь только выйдешь за порог, ещё и не знаешь, что там на только тебе известных, на тайных твоих полянах проклюнулось, - но уже радость несусветная – а как же? - ведь первый раз в этом году снарядился в лес!  И только ступил на стёжку, ведущую к нему, как уже  на душе полегчало. Пусть и вернёшься нынче без добытка, - не о нём речь! - хоть вырвешься на волю из наскучивших своим однообразием домашних стен, хоть пробежишься по любимым перелесицам, хоть  посмотришь: выкинул ли серёжки лещинник, пробила ли толстенный слой прошлогодней листвы молоденькая травка? Короче, первая вылазка в лес и предназначена для того, чтобы просто надышаться-нанюхаться, насмотреться-наслушаться.
Эта пробная прогулка не только нестерпимо долгожданна, но и остаётся памятной на весь год. Местность наша холмистая: бугорок-пригорочек, пригорочек-бугорок. Идёшь леском, а непокрытые ещё берёзки с солнышком, словно девчонки,  в горелки играют – с холма на холмик перебегают. Из-под слежалого снега по захолустным овражкам ещё ручейки передзынькивают. Прошлогодняя листва на взгорьях подсыхает, а по низинам не прогрето, сыровато, набрякшие снежицей прошлогодние травы под ногами жамкают, чавкают.
Гуляешь, значит, в вешнем лесу, и кажется тебе, что никогошеньки в нём сейчас кроме тебя, да во-он той сарушки-вороны до края твоей стёжки, до самой дальней опушки нет, только эта, скачущая по лужайкам да овражкам почти невидимая тропка, весна и ты.
Правда, не пройдёт и получаса, как наткнёшься, - вот досада! - на чуть размытый, - но тебя ведь не провести, да и как не распознать! - след от резинового сапога. Даже обидно: и в этом году не удалось первой распахнуть калитку в лесной мир. Но все огорчения сразу же забываются, когда, нагулявшись всласть, усталая, но несказанно счастливая с охапкой медуницы возвращаешься домой.
И с каждым таким походом всё утоптаннее, всё чётче будет проявляться проложенная тобой, или кем-то, на часок тебя опередившим, лесная стёжка. Всё чаще  начнёшь сталкиваться на ней то с местными, а то и  заезжими любителями «тихой» охоты.

Чем дальше в лето, во боры и рощи, в леса и перелесицы будут разбегаться ягодные и грибные стёжки, тем чаще, особенно в выходные загомонят, зааукают, запересвистывают, окликая друг дружку, опасаясь заблукать в незнакомых местах, добытчики лесных вкусностей.
Бывалые же из них, те, у которых давно присмотрены лисичковые и подберёзовиковые поляны, земляничные и малиновые местечки, о которых пытай лесного добытчика калёным железом, даже родному отцу не расскажет, эти растворяются в чаще, разбегаются по только им ведомым тропкам со скоростью ветра. Стоишь на опушке, травкой специальной от мелкокозявчатых натираешься, на свою стёжку нацеливаешься, а они, ушлые приезжие, порой целой развесёлой компанией, глядь, - откуда только взялись, прям-таки из-под земли, как грузди какие выросли, - перебьют твою тропку, пробегут по ней первенькими, самую красу по сосённикам, березнякам да осинникам соберут, ойкнуть не успеешь, а они уж с подзавяз  накряченными корзинками да кашолками, с ехидненькой улыбочкой мимо тебя назад возвращаются. И ведь ни комариные скопища их не отпугивают, ни змеи не останавливают, ни кобанов-волков-то они не шорохаются!  Ещё  и на обочину перед этими счастливчиками, уступая  торную стёжку, в крапивы-собачники всяческие сойдёшь, покольку они же, как ни как,  с ношей.
Да, если по правде, уступишь стёжку и из уважения – ишь ты, прямо из-под носа у тебя  колосовики  увели! А вот не надо было вчера, на беленькие набредя, умиляться: малюсенькие какие: пускай, мол, до завтрашней зорьки подвытянутся. Вот тебе и вытянулись: крепенькие, хрусткие - один к одному! Только не про тебя!
 И, кольнёт вдруг сердчишко: настали времена, твой заповедый лес, вроде как, больше и не твой: для любого-каждого теперь твои стёжки не такие уж и потаённые, как ты думала. А, бывало, без лесника и шагу сюда не сделаешь. Жил-поживал с молодого лета до последнего листочка на октябрьских деревах в добротно слаженном шалаше у самой опушки какой-нибудь, к примеру, как у нас, дед Кит,  и сторожил он чащу лесную. От кого, от чего сторожил? Да, как он сам, бывало, скажет: «От безобразияв людских, зверь-то он же шалить не спозволит».
Ни пожар лесу при том-то деде не был страшен, ни порубка какзряшная. Бывало, несёт баба корзинку с боровиками, а дед тут как тут, выступит из  своего укрытия и давай, бедную, щунять: мол, что ж ты Марья, ай, совесть с кашей съела? Учёрась - корзинку, позавчёрась – корзинку ды цельный фартук, и нынче словчилась, опять беленьких накрутила. А  другим разишь грыбка не хоца?» Хихикнет баба, пройдёт мимо, вроде, как отмахнётся от деда, словно веткой папороти от гундосика, но, пристыженная, с неделю, а то и две,  на стёжке не покажется.
 Она, стёжка  эта, начинается на ближнем от нашего хутора краешке опушки, и, не успеет пробежаться вдоль леса и полверсты, начинает двоиться, троится. И дочки её, в свою очередь, на её манер, тоже не плошают – была одна - стало пять. Ну, уж такая наша стёжка плодовитая. Да и гостеприиства у неё не отнять. Только ступи на неё, так она сама тебя, куда надо, приведёт: хочешь – в лещинник, хочешь – в малинник, кого на земляничную поляну, кого в соснянок, туда, где рыжички молоденькие прижились, яркие, полосатые, что твои котята, сидят, посиживают в мягоньком, тёплом мху, только что не мявчут. 
О каждом позаботится лесная стёжка, каждого спровадит к его излюбленным местам. Соседку мою – как не таилась, знаю, знаю теперь её поплавушковый ложок, в Савино урочище. Доглядела как-то раз – там их поплавков-то, курятины-нежнятины этой лесной, – необорно.  А дядку Николая, тётки Нины моей муженька, направит стёжка аж на Царёв брод. Там в осиннике красноголовчики прижились. Да такая тьмища – хоть косой коси. Проболтался дядька  своей супружнице, а тётка, - как не шепнуть сроднице? – в свою очередь похвалилась этим потайным грибным местечком мне. С тех пор стёжка, - она ж ну, ни граммулечку не жадная,  - как пойдут красноголовчики, ведёт и меня ни куда-нибудь, прямой наводкой в тот-то осинничек.
 А за костяникой и ещё какими нужными ягодинками-травками, когда-то водила она мою бабулю Григорьевну в Плоский лесок. Теперь вот, как не стало рОдной, меня сопровождает и в Плоский, и, коли захочу, до самой нашенской игинской границы доведёт. Дальше я не хожу, поскольку не ведаю, на каких полянах там душица произрастает, на каких чабрец, на каких донник. Да их и у нас немерено. «Зачем, - глядя на меня,- ей зазря ноги бить, - небось, решает стёжка и приюливает на левый край сосновых Хильмечков. А я ей не перечу. Ей-то, проныре, наверняка все закуточки наших местных лесов известны.

Вот иду себе леском, - всегда неспеша, ну, не умею я шастать, словно лось какой по лесу, для общения с ним мне времени не жалко, а потому обычно ухожу за околицу  спозаранку и отыскиваюсь лишь к закату, -  брожу, значит, березнячком, глядь, прямо у края тропки под сенью крупнющих лесных колокольцев зажелтел грибок, малюсенький «лисёнок». «Ишь, - смекаю, куда от своих сбежал!». И глаза принимаются обшаривать полянку. Лисички, - кто ж не ведает? – грибы семейные, плодовитые, в редкую стёжку поодиночке проявляются. А если такого, одинокого, случится обнаружить, так торопиться не стоит - ребята эти домовитые, недолго придётся дожидаться, как на глаза попадётся матёрый, крупный «лис», пошаришь меж мхов и травинок – вот она и «кумушка-лисица» тут же пристроилась. А за этой парочкой гурьбой их детвора  - один другого меньше, «лисинята».
Только разберёшься с рыжим выводком: кого – в корзину, кого оставишь до послезавтра подрастать, поднимешься с колен – лисички-то по большей части ползком собираешь, - встанешь, отряхнёшь сор, стрельнёшь взглядом туда-сюда. А далеко ничего искать и не надо, пусть себе соседка в Савино урочище за поплавушками бегает, их и у нас в Хильмечках, прямо под носом, неогребенно. И тоже  не любят произрастать по одному, всё семейственно куртятся: поплавок-папашка – франт франтом – в широченной кремовой шляпе, наряжоха-мамаша тоже при светлой шляпке, украшенной по центру, словно, крошечными цветиками, несколькими белесыми пятнышками, и по краю длинной юбочки у неё тоже беленькая оборочка. Рядышком с поплавушкой -  пара пацанят: один уже чуток подрос, в пелёнках, ему ну, край не сидится - лысенькую розовато-кремовую головку из кружавчиков высунул, норовит поскорее их, надоедных, скинуть; а за мамкиным подолом спрятался, уцепился совсем крохотный поплавчонок-младенчик – чепчик беленький глаза застит, личика ещё вовсе не видать. Этому несмышлёнышу ещё дня три придётся в тёплых моховых «хлопках» люлькаться.
 Ну, а если вся эта и грибная разномасть тебе даром не нужна, то обойди те поплавки, сыроежки, волнушки, чернушки стороной, сбивать-то  не сбивай, поскольку белкам и прочей лесной братии они, ой, как по вкусу!
Да, коли навострился  в наших лесах за белыми, так и размышлять не размышляй, прямой наводкой отправляйся в Закамни. Хоть и лес этот у нас самый пригористый, хоть наломаешь по его отрагам ноги, а только без добытка из него ещё никто не возвращался. Если в иных каких нашенских лесах-борах  этот наивкуснейший гриб растёт волнами, начиная со времени цветения ржи, когда проявятся первенькие – колосовики, и потом до осени охота на белые повторится ещё пару раз, то, по моему многолетнему наблюдению, по какой такой особенной причине, правда, не ведаю, - но уж поверьте мне на слово, - в нашем самом дальнем, поросшем мшистыми валунами да каменьями лесу, этот лакомый гриб царствует всё лето, до самой поздней осени. Не раз, бывало, пойдёшь в соснячок уже за позднушками рыжиками да маслятами, завернёшь, ни на что особо не надеясь, в Закамни. И сердце заядлого грибника, готово из груди выпрыгнуть – где ещё такую невидаль обнаружите, чтобы из-под уже палой листвы крепенькие, аж до хруста, боровички повыскакивали?
Места у нас, как я заметила, и не сказать, чтобы очень уж лесистые, но всё ж таки боры и борочки, леса и перелесицы Господь не обидел, много всякого-разного им расщедрил. Потому и не бывало на моём веку, чтобы я возвращалась домой вообще без добытка: не ягода, так гриб, не гриб, так щавель, не щавель, так на чай и узвар зверобой-душица.

 Как только почуешь: обросились лесные стёжки, увидишь в просветы меж деревов: начала дотлевать вечерняя заря, прикроешь корзинку папоротью и  заспешишь вобратку. Как не поторопиться? Гриб, ягода – продукт скоропортящийся, сроку у него после сбора считанные часы. Не позаботишься – ягода потечёт, прокиснет, а гриб в корзине слежится, «сгорится», да и ненароком прихваченный из лесу червячок не станет сидеть голодным, он, прожора, таких дел за ночь в твоей корзине наворочает, что наутро только ахнешь.
А потому, - уж так, видимо, повелось средь грибников исстари, - ночь, полночь, а коли вернулся с ягодами, доведи их сразу до ума: малину ли, землянику ли, ещё какую иную, всё одно, от листочков, хвоинок, от мелюзги козявчатой перебери да на холод:  в погреб ли, в холодильник поставь, чтобы утром ею заняться уже вплотную – какую определить на компоты, варенье, какую на сушку.
 С  грибами же провозишься, коли много, порой и до света. Перво-наперво, высыпешь их из корзин и прочих набитых под завяз сумарей на старое покрывало, раскинутое прямо на полу веранды. И, наскоро повечеряв, принимаешься под скрип неугомонных цикад, доносящийся из всех концов сада, чистить, перебирать, сортировать своё грибное богатство.
Не люблю я смешивать ароматы грибов, а потому подобабки – в одну кучу – завтра покроить на тоненькие лосточки: что на нитку нанизать да в тенёчке под поветью развесить, а что на прожаренную крышу той же веранды высыпать. Под такой жаренью день-другой и ссыпай хрусткий вкуснющий припас в холшовый мешок, водружай в сухое место, да хоть бы на печной кожух. Зимой сам себе спасибо скажешь: и супчик-кашу с грибной сушкой сварить, и капустку потушить, и пирог с духовитой начинкой состряпать.
Даже если устал, если уже и грибы из рук вместе с ножиком роняешь, всё равно эти часы несуетного покоя и, вместе с тем, размеренного, простого крестьяского труда всегда приятны сердцу лесного человека, может даже, они - одни из самых счастливых моментов в его жизни. 
Средь духоты летней ночи ярко полыхает под тесовым потолком веранды простенький светильник. Кружат, едва-едва пошуркивая серо-бархатными крылами, в его ареоле налетевшие сквозь растворённую дверь мотыльки и бражницы. За порогом, на бахче, дзынькает, ссыпается с зонтиков укропа на капустные лопухи ядрёная роса. Шебаршат-попискивают спросонья в своём лепном гнёздышке над наличником желторотые ласточата. 
А от слаженной в саду ещё по весне каменки, у которой хлопочет, бывало, мама, пахнет таким духом, что под ложечкой начинает тянуть – в глубоченной сковородке, из которой, по словам отца, можно накормить роту, жарится молодая картошечка с сегодняшними белыми. Присыпанная укропчиком, зелёненьким батунчиком, петрушечкой и ещё какими-то особыми, о которых ведает только Господь да мама травками. Ночь впереди работная, как не повечерять?
Прошло столько лет, - а вот, не поверите! - по сю пору нет для меня вкуснее лакомства, чем та ранняя «синеглазка» с родительской бахчи, пожаренная на нашей каменке с боровиками из соседнего леска поздней июньской ночью.

В соседях у нас испоконь жили две отцовы сестры, через разделяющий плотным забором наши усадьбы сливняк – подворье старшей, тётки Нины. Не раз упоминалась она в моих рассказах как заядлая грибница, да и не только грибница... она по всем направлениям в роду нашем самая заядлая. Обойти такую колоритную фигуру не смог бы, думаю, никто из пишущей братии. Не воспользоваться тёткиным говорком, всяческими её «авилоньями» - было бы и для меня непростительной промашкой или даже  сущим грехом. 
Даже в свои восемьдесят с немалым хвостиком усидеть тётке Нине на месте – равносильно куковать на цепиь заместо Полкана. Но, - уж поверьте, знаю, что говорю, - она и тогда как-нито, а улизнёт – даже коли перегрызть ту цепь не сподобится её единственный зуб, так она, смальства тощая и жилистая, изовьётся, всё одно проскочит сквозь любое игольное ушко и пренепременно, ночь-полночь, а пронырнув в сливовый лаз, явится на запах жареных боровиков. Правда, не за какие коврижки причину своего явления не раскроет, просвистит лишь через последний драгоценнейший свой зуб: мол, «за-ради вспоможенья притопала, а то вы тут без меня, знаю, зашиваетесь».
Если честно, мы даже не сомневались, что тётка, как самая настоящая бражница, не стерпит не прилететь на наш огонёк. Да без неё и скучновато бы, наверно, было молчком прокопошиться до свету в ягодах-грибах. Не смотри, что тётка уже лет пять как назначает себе по два раза на год Дни рождения: то под Роштво, то под Успенье. Это она так, придуривается: мол, память отшибло. На самом-то деле, старушенция хитрит - прибавила ещё один повод  собрать всех сродственников в своём дому на гулянку. Очень она их любит. Да чтоб «с гармоней, да чтоб раз пятнадцать «Хасбулата» любимого сполнили».
Это я к чему? Ах, да! На самом–то деле памяти нашей тётки – позавидует любая молодуха. Потому ждём её всегда на свой двор не дождёмся. И совсем не за-ради помощи. А затем, чтобы она пробежалась россказнями по заветным своим лесным стёжкам, наврала с три короба такой небывальщины, что уши завянут. Мы же при этом, и я, и отец, и мама, и младший мой брат, просто обязаны  небылицам да побаскам её только поддакивать, где надо от страху вздрагивать, поскольку тётка за нами многозначительно в этот момент наблюдает. И насмеёмся-нахохочемся, а иногда даже расчувствуемся, да и завсхлипываем из сопереживания. А как же не всхлипнуть? Ведь жалко «блуданувшую надысь в конопях с цельной плетухой свинухов»  тётку - как ни как, родная кровь.  Да, и на старуху, оказывается, случается проруха.
А дело-то вышло так. Приморилась тётка, путь-то эвон какой отшлёпала, бегая за молоденькими «подсвинками» аж в самые разгористые наши Гороня, ну и чёрт её дёрнул: мол, чего кругаля по просёлку шлёпать, а резани-ка ты, бабка, напрямки, скрозь конопляники. И зачем его тётка тогда послушала? Нет, чтобы «знаёмой» тропкой да на просёлок, да до хаты, вот и нарезАла круги с тяжеленной плетушкой с вечерней до утренней зари в высоченном коноплянике. А в нём – кто ж не знает? – от замашного духа голова «курна-ая, прям-таки сама не своя».
Рассказывала нам тётка об том злосчастном случае, рассказывала, жалели мы её жалели, но всё ж таки не стерпели, прыснули разом, когда она призналась, каким способом себя бодрила. Как вы думаете: кто ж ей на помощь пришёл? А любимый её «Хасбулат» и пришёл. И лишь когда затянула она его в сто сорок пятый раз, тут край поля из утреннего тумана и проглянул. Тётка, не смотри, что устала, что единственный зуб разнылся, - видать, застудила, плетушку – на спину, ноги в руки и рысью к деду своему. А то не ровён час бес опять потешаться примется: ухватит за росный подол, да опять на серёдку поля закинет.
- Или вот ещё как-то со мной случайнай случай в прошлом годе под Петровки случился, - принимается за новую брехеньку тётка.

Так устроен, видимо, мой мозг, что всякие анекдоты вообще не запоминает. Может, воспринимает их за мусор, мешающий разместиться, осесть в памяти чему-то по-настоящему ценному? Тёткины поболтушки память моя тоже редко какие удерживает, но вот среди тех, что она сберегла, нет-нет, да и всплывёт её разговор о времени, когда меня и на свете–то не было.
Прежде чем снова окунуться в ту пору, она по привычке стихала, мрачнела лицом. И принималась вести разговор издали. Печаловалась, словно усталая, возврашаясь с пустыми руками на родной порог, ещё от околицы приметила бегущих навстречу с воспалёнными от голода глазами младших сестёр и братьев.
- Да… Вздыхает тётка Нина, - кабы не наши лесные стёжки, под немцем, как пить дать, не сдюжили бы. С раннего ранья до самой темени водили они, кормилицы, и старых, и малых по лесам и лугам. И с каждым днём всё дальше и дальше. Вблизи деревень изголодавшийся народ выел по пригоркам всю траву. Какой там щавель? Без разбора была выбрана вся зелень: от лебеды до пырея. И тогда спасительницы-стёжки повели в леса за той же травой, за корой, за хвоей, за грибом-ягодой. А когда съели даже кошек и собак, вспомнили и о лесных мелких птахах, не то что о голубях и грачах.
 Страшные годы оккупации приучили моих земляков к лесному собирательству. Видимо, голод – одно из самых страшных состояний, стереть его из памяти вообще невозможно, он может, спустя годы, лишь, притупиться. Думаю, наверно, поэтому и прижилось среди старшего поколения, пережвшего лихолетье, на веки вечные лесное собирательство, передалось оно со всеми хозяйственными науками и детям, и внукам.
 С малых лет помню, что большим подспорьем, большим добавком к огородности, на нашей кухне были припасённые в лесах продукты. За ними: за грибами, за травами, за ягодами, водила меня бабуля по натоптанным её парусиновыми ходоками тропкам-стёжкам. Водила, да приговаривала: запоминай, мол, по этой стёжке пойдёшь – в лещинник упрёшься. По той – в донниковую лощинку, а за опятами в дубнячок приведёт вон та тропинка.
 Давно нет на свете ни бабушки, ни родителей, ни тёток, с которыми столько вёрст пройдено по лесам да перелесицам – на пять жизней тех стёжек хватило бы! – упокоились они рядком на Поповке, на нашем погосте, а вот их лесная наука, проторенная ими стёжка меня не отпускают и по сей день.