Мёд с разнотравья

Жил в деревне Кутырки дед Пахом. Всё бы ничего, да водил пасеку. Мимо усадьбы его с весны, почитай, до самого бабьего лета ни пройти ни проехать. Так и мало того – кутырской ребятне в дедовом саду ни пипину надрать-натрусить, ни смородины с крыжовником стибрить. Дед, знай себе, мошну на меду да на овоще-фрукте набивает, знай себе, телегу за телегой на рынок спроваживает. А жадён – нет меры. Ни в жисть кого своего деревенского задарма не угостит.
А слюнки-то у ребятни, глядючи на поспелые дульки да штрифеля текут, прям-таки без остановки. Но даже поздним вечером, даже темнущей августовской ночью, даже с крапивного заднего краю не перемахнуть через дедов штакетник, потому как только-только прижмуркнутся сумерки, дед спускает с цепи своих сторожей – Закусая и Задирая. А с ними, громадными, каши не сваришь, ни хлебом, ни салом не покупаются, как говорится, с осени закормлены.
Но однажды деревенской босоте, которой верховодил Серёга Жмых, выпала козырная карта. Под Петровки день напролёт жужжала на Пахомовом подворье медогонка, дед собирался в честь праздничка сорвать на базаре немалый куш. Ну, это завтра, а сегодня потянулись к деду соседи. Кто с бидончиком, кто с банкой, а кто и с ведром. Дед своим, кутырским, не отказывал, кумекал: всё быстрее распродаст взяток, и на базар вести-колмотиться не надо. Но денежку, хоть и на месте, без перевоза, брал всё ту же, жадность настолько обуяла, что совести не на граммульку не осталось. Может, и её на рынке распродал? Допытываться не станем, всё равно не раскроется, почём её за ненадобностью сбаглил.

Вот и посылает Митьку Стукина бабка у Пахома медку прикупить: мол, обо всём договорилась и деньги заране отдала, тебе только бидончик целёхоньким до дому доставить, чтоб друзья твои по дороге не располовинили да про сдачу напомнить. А то он, хитрован, как пить стольник зажилит.
Идёт, значит, себе Митька, бидончиком из стороны в сторону помахивает, под нос чегой-то насвистывает. И тут навстречу ему Серёга Жмых: кудай-то ты, мол, спозаранку лыжи начистил?
- Да вот баба Галя за мёдом к Пахому откомандировала, - сбавил ход Митька.
- К Пахому говоришь? – переспросил, чему-то обрадовавшись и язвительно улыбнувшись, Жмых, - а погодь-ка чуток! – и нырнул в свою избу.
Митьке что? Спешить некуда. Присел у крыльца на лавочку, дожидается.
Возвращается Серёга, в руке – пять пузырьков с зелёнкой. Осмотрелся по сторонам, и давай чегой-то Митьке на ухо шептать. А тот кивает да Серёге подхихикивает. Надобно заметить, что Серёгина мамка фельдшеричкой на медпункте работает. Ну и вот, значит, перелили пацаны всю зелёнку в бутылку и Митька спровадился к Пахомовой усадьбе.

Налил Пахом Митьке мёду и выпроваживает молчком со двора, словно о сдаче и помнить не помнит, и знать не знает. А Митьке край нужно, чтобы дед на минутку в избу отлучился.
- Бабуля просила напомнить, может вы, Пахом Сидорыч, запамятовали про сторублёвку.
Дед вздохнул, хоть и нехотя, но потащился в избу за деньгой.
Митька, не будь простодыра, благо фляги с мёдом для завтрашней Пахомовой торговли туточки, рядком выстроены, шасть озорник к флягам, бульк в одну, бульк в другую из Серёгиной бутылки, пока всю не опустошил. Захлопнул крышки и, как ни в чём не бывало, получив с деда сдачу, потопал до дому.

Какими снадобьями после того, как дед, загружая товар на телегу, обнаружил ущерб, бабка Фрося его приводила в чувства, чем отпаивала, никто не знает. Известно лишь одно: на этот раз мёд был какого-то удивительно-малахитового оттенка и очередь его прикупить растянулась во весь рынок.
- Так, милаи мои-и! – убеждал покупателей Пахом, - чего ж вы хотели? Медок-то с разнотравья. А нынче дожжей понавыпадало! Цветы-трава сочные-е, хочь бери да поедом ешь! Какого ж цвету мёду быть?
Да… Видать, ещё не родился в Кутырках тот, кто деда Пахома проведёт.