Прощание в золотистом свете Вечности...

Дым, густой, едкий, сладковатый запах гари и расплавленного пластика...
Он даже не вдыхал его,  он был им, этой взвесью боли и какого то неожиданного конца...

Потом резкий, почти животный и жуткий  толчок где-то в груди, треск, похожий на сломанную ветку, и внезапное чувство полета уже без тела. Шум аварии,  визг тормозов, звон бьющегося стекла, приглушенный крик (его собственный?),  остался где-то далеко внизу, под слоем какой то ваты...

Сергей парил...
Нет, не так!
Сергея уже не было...
Было лишь чистое, безоценочное наблюдение как бы себя со стороны.
Он видел перекрученный остов своей машины, вписанный в бетонный отбойник, как абсурдный современный памятник. Видел суетящихся людей, мигающие синие огни машин, которые подъезжали, казалось, с опозданием на целую вечность. Но это его  уже как то  не трогало.
Эмоции отступили, как вода от берега перед цунами. Было только любопытство, холодное и очень  отстраненное...

Потом  свет...
Не ослепительный, не трубный, гласный,  ничего из тех дешевых клише, как описывали во многих признаниях люди, прошедшие через ЭТО...
Это был мягкий, теплый, медовый свет, который не лился сверху, а проступал из самого воздуха, из каждой точки пространства, которого тоже сейчас не было.
Он растворял в себе остатки сцены аварии, как акварель растворяет карандашный набросок. И вместе со светом пришло некое Знание...
Не голос, не слова, а абсолютное, неоспоримое понимание, вложенное прямо в то, что когда-то было его сознанием:

— «Золотой час». Сейчас это твое время! Твое пространство. Один час для прощания!

Сергей не успел даже мысленно удивиться. Потому что,  пространство как то обрело форму. И даже какой то знакомый запах...

Запах лаванды и свежеиспеченного яблочного пирога. Запах их дома. Их прежнего дома, в старом центре, с печным отоплением и скрипучими половицами, который они продали три года назад, переехав в стерильную новостройку.
Он стоял посреди гостиной. Не «как будто» стоял, он реально стоял! Под ногами чувствовалась шершавая доска пола, протертая до матового блеска у дивана. Свет падал из окна,  тот самый, золотой час перед закатом, «золотой час» фотографов, который его Анна  так  обожала всегда!

И она была там!

Сидела в глубоком кресле у камина (камина, которого в том доме никогда не было!), завернувшись в тот самый огромный вязаный плед серо-голубого цвета, под цвет ее глаз. Ноги были поджаты под себя. В руках  книга, старый потрепанный томик Бродского. Она не читала. Она смотрела на него. И чего то ждала...

— Анна, — выдохнул он, и голос его прозвучал глухо, непривычно тихо...

Она ему улыбнулась. Той самой улыбкой, которая начиналась с легкого прищура глаз, потом трогала уголки губ и наконец расцветала всем лицом, освещая комнату изнутри...

— Привет, мой милый, — сказала она тихо. — Ну и влип же ты!

И это, это простое, почти шутливое «влип» сломало все вокруг  дамбы и плотины. Боль, страх, отчаяние,  всё, что было отложено этим неожиданным шоком, нахлынуло каким то  единым ледяным валом.
Он рухнул на колени перед ее креслом, схватил край пледа, прижался лицом к ее коленям. Тело его сотрясали беззвучные рыдания. Он задыхался, захлебывался собственной беспомощностью...

— Я… я не хочу… я не могу без тебя… — это было всё, что он мог выдавить из себя.

Ее пальцы легли на его волосы. Легкие, знакомые до каждой молекулы прикосновения. Она гладила его, как много лет назад, когда он приходил с работы разбитым и каким то  потерянным.

— Тише, тише, Серёженька. Всё уже случилось. Теперь, здесь только мы. И это наш  час!

Он поднял на нее заплаканное лицо:

— Ты что, умерла? Это… мы все уже  умерли?

Она задумчиво провела пальцем по его щеке, смахивая слезу.

— В твоем мире,  да! Через шесть месяцев после твоей аварии. Опухоль. Ее нашли у меня  слишком поздно. Ты был тогда  еще долго в коме. Ты ничего и не чувствовал. И я рада этому!

Информация эта  ударила в солнечное сплетение с силой физического удара. Он ощутил  ком в горле:

— «Опухоль? Шесть месяцев?»

Его разум пытался протестовать, цепляться за логику,  как она может знать, что случилось после этого? Но в этом месте логика его была бессильна. Здесь царила иная правда,  правда прощания со всем, что сейчас есть...

— Почему здесь? Почему этот дом? — спросил он, озираясь. На полке стояла их общая фотография с поездки в Карпаты, на столе  чашка с отбитой ручкой, которую Анна ни за что не хотела выкидывать.

— Потому что это наше самое настоящее место, — ответила она просто. — Тот новый дом… он был красивый, но не настоящий. Здесь мы стали теми, кто  были «мы». Здесь сейчас я,  и я хочу тебя помнить таким  всегда! И чтобы ты меня помнил!

Она встала, сбросила плед. На ней было простое льняное платье, которое он так любил. Оно облегало ее гибкую, изящную фигуру, подчеркивая линию бедер, изгиб талии. В золотистом свете заката она казалась не призраком, а самой что ни на есть живой, теплой, с  плотью и кровью. Она протянула ему руку:

— У нас есть всего час. Не будем тратить его на слезы. Покажи мне, как ты меня любишь. В последний раз!

Ее слова не звучали пошло или как то  вызывающе. В них была тихая, мистическая серьезность этого  ритуала. Ритуала прощания, который требовал не слов, а прикосновений, ласк, чувств, не памяти, а ощущений, которые и были и есть самой стойкой   памятью тела...

Он взял ее руку. Кожа была теплой, нежной. Он поднялся и привлек ее к себе. Их тела встретились в давно забытом, но абсолютно узнаваемом танце. Он чувствовал каждую выпуклость ее позвоночника под тонкой тканью, биение ее сердца,  спокойное, ровное. Он наклонился и прикоснулся губами к ее шее, к тому месту под мочкой уха, где у нее была маленькая родинка. Она вздохнула, и ее дыхание стало чуть слышнее...

Они не пошли в спальню. Они опустились на тот самый ворсистый ковер перед камином (камин был холодным, но от него все равно почему то веяло теплом и покоем). Золотой свет за окном сгущался, превращаясь в бархатную темно-синюю дымку. В комнате стало сумеречно, и очень интимно...

Он раздевал ее медленно, с благоговением...
Каждый сантиметр обнаженного тела был ему знаком, как линии собственной ладони, но теперь он изучал его заново, как священный текст. Легкая впадинка у ключицы, шрам от аппендицита на боку, мягкая округлость пухленького живота… Он покрывал их поцелуями, а она в ответ водила пальцами по его спине, по его  шрамам и воспоминаниям, которых у него еще не было, но которые, как она знала, у него скоро  появятся...

Это была не страсть в ее обычном, земном, как бы животном понимании. Это было что-то большее. Это была попытка впечатать друг в друга не просто их ощущения тела, а самые  живые и нежные свои  сущности. Каждое прикосновение было значимым  словом в эпитафии их любви. Каждое движение, как бы единственной  фразой в самом последнем их  диалоге. В этом была и нежность, и отчаяние, и странная, какая то  мистическая торжественность. Они сливались не для зачатия новой жизни, а для того, чтобы навсегда сохранить отпечаток их старой жизни в себе...

Когда волна страсти  нарастала, Сергей смотрел в ее глаза. Они были огромными, темными в полумраке, и в них отражался не просто он, а целая вселенная их совместных лет, смеха, ссор, утреннего кофе, тихих вечеров. В момент пика ему показалось, что свет в комнате вспыхнул ярче, золотой и чистый, заполнив собой всё, растворив все  границы их тел. Он кричал, но не от наслаждения, а от боли этой невероятной, невыносимой близости, которая тут же должна была исчезнуть...

Они лежали, сплетенные, прислушиваясь к тихому, нарастающему гулу,  звуку их  уходящего времени. Золотой свет в окне погас окончательно, сменившись глубокой, бархатной, звездной ночью. В камине сами собой разгорелись низкие, аметистовые огни, не дающие тепла, лишь только отсвет...

Анна поднялась на локоть и смотрела на него. Ее лицо было спокойным, почти как бы святым в этом призрачном свете.

— Тебе пора, — сказала она.

— Нет, — прошептал он, цепляясь за нее. — Еще нет. Я не могу!

— Можешь. Ты должен! Ты вернешься. У тебя там… еще много дел. Ты встретишь другую любовь. Менее безумную, более спокойную. И это будет правильно!

— Я не хочу другую! — в голосе его снова задрожали слезы.

— Ты не будешь этого  хотеть. Но она придет. И ты будешь счастлив. Но уже по-другому. — Она коснулась его лба. — А я останусь здесь. В нашем «золотом часе». В нашем самом настоящем месте! Когда тебе будет больно или одиноко, закрой глаза и приди сюда. Я всегда буду ждать тебя. Здесь. В этом золотом свете!

Гул нарастал, превращаясь в мелодию из далеких колоколов и какого то шороха крыльев. Ее образ начал терять плотность, становиться почти прозрачным...

— Я люблю тебя, — выдохнул Сергей, понимая, что это последнее, что он может ей сказать в этой призрачной реальности.

— И я тебя. Прощай, мой милый. Живи!

Ее поцелуй был уже почти неощутимым, каким то дуновением, прикосновением света. Потом ее не стало. Погас свет в камине. Комната, дом,  всё поплыло, растворилось в темноте...

Сергей снова почувствовал толчок в груди, но теперь,  резкий, болезненный. Он вдохнул, и в легкие ворвался холодный, стерильный воздух, пахнущий антисептиком. В ушах зазвучали голоса, металлический звон аппаратуры:

— «…Он возвращается! Давление растет!»

Он открыл глаза. Яркий свет операционной. Склоненные над ним маски. Боль, тупая и всеобъемлющая, во всем его  теле.

Он вернулся...

Год реабилитации прошел,  как один долгий, болезненный день. Сломанные кости всё же срослись. Раны затянулись рубцами. Врачи качали головами, называя это  «чудом». Но главная травма была не на теле. Она была внутри, в той пустоте, которую оставил после себя тот  «золотой час».
Он чувствовал себя вором, предателем, сбежавшим с поля боя. Он жил, а ее не было! И он знал, что ее смерть ждала его в будущем, которое теперь еще  не наступило...

Он продал квартиру в той  новостройке. Не мог там находиться. Снял маленькую студию в старом районе, недалеко от того самого их первого дома. Ходил на работу, выполнял простую рутину, общался с друзьями, которые сначала его жалели, потом начали подшучивать, которые потом  тихо дистанцировались от его непроходящей печали. Он пытался следовать ее словам, приходил в их «золотой час» в своих  воспоминаниях. Но это было похоже на черно-белую копию с какой то гениальной картины. Краски тускнели, ощущения все просто стирались...

Он как бы даже начинал видеть ее. Мельком. В толпе на улице, в окне проезжающего автобуса, в кафе за соседним столиком. Мираж, порожденный тоской... Мозг, ищущий знакомые черты везде и всюду...
Он отучил себя оборачиваться. Это было ещё хуже, чем совсем ничего...

И вот, спустя ровно год и один день после выписки из больницы, он шел как то по бульвару. Был промозглый осенний вечер. Дождь только что закончился, асфальт блестел под фонарями, отражая желтые кляксы света. Он думал о пустом холодильнике и необходимости зайти в магазин, когда взгляд его скользнул по женщине, выходившей из дверей книжного магазина...

Он прошел мимо. Сделал три шага...

И потом застыл, как вкопанный...

Сердце, которое он уже почти разучился чувствовать, ударило с такой силой, что в висках потемнело. Медленно, с трудом, будто против какой то чудовищной гравитации, он повернул голову...

Она стояла, застегивая на плече ремешок сумки. Длинное пальто песочного цвета, свободно стянутое поясом. Шарф, небрежно обмотанный вокруг шеи. Каштановые волосы, собранные в обычный пучок. Она что-то говорила в телефон, улыбаясь, и ямочка на щеке то появлялась, то исчезала...

Это была Анна!

Даже не похожая,  нет , а якобы, напоминающая ее...
Это была она!

Каждая черта, каждый жест, поворот головы, манера поправлять волосы кончиками пальцев,  всё было ее, до мурашек, до какого то сумасшествия. Даже родинка под мочкой уха была на месте!

Сергей стоял, не в силах пошевелиться, ощущая, как реальность вокруг него трещит и расползается по всем швам. Звуки улицы приглушились, свет фонарей расплылся. Существовала теперь только она...

Она закончила разговор, сунула телефон в сумку и пошла, легко, быстро, той самой легкой, летящей походкой, которой он когда-то всё время так восхищался.

Инстинкт его был сильнее разума. Он побежал за ней...

— Анна! — его голос сорвался на хрип.

Она не обернулась. Шла дальше.

— Анна, подожди!

Он догнал ее, схватил за руку выше локтя. Она вздрогнула, резко обернулась. Ее глаза, серо-голубые, как и прежде, смотрели на него сейчас  не с узнаванием, а с легким испугом и даже раздражением...

— Вы что себе позволяете? — это был ее голос!

Ее тембр, низковатый, немного хрипловатый от осенней сырости.

— Анна… это ты?… — бормотал он, не отпуская ее руку. Он чувствовал под пальцами ткань пальто и тепло ее руки. Живое тепло,  настоящее...

— Я Вас не знаю, — сказала она твердо, пытаясь освободиться. — Отпустите меня, пожалуйста!

— Ты же умерла… я… я же попрощался с тобой… — слова его  вылетали бессвязно, безумно.
Он видел, как в ее глазах испуг сменился настороженностью, а потом, даже  жалостью, которую обычно испытывают к неадекватным людям на улице.

— Вы меня с кем-то путаете! Меня зовут Алина. Алина Сорокина. Отпустите мою руку, или я закричу!

Сергей машинально разжал пальцы. Она тут же отшатнулась, бросила на него последний взгляд, какую то смесь брезгливости и даже  сожаления  и быстро зашагала прочь, почти бегом, обернувшись пару раз, чтобы убедиться, что он не преследует ее...

Он смотрел ей вслед, пока  фигура не растворилась в вечерней толпе. В ушах у него гудело:

—  «Алина Сорокина»?
Не Анна... Другое совсем имя! Другая жизнь. Она не узнала его! Не узнала совсем...

В ее глазах не было ни капли того света, который всегда зажигался при его появлении перед нею...

Он медленно побрел в сторону своего дома, не чувствуя под ногами земли. В голове крутилась одна, единственная, невероятная мысль...

Он тогда, значит,  прощался не с умершей Анной!

Он прощался с той Анной, которая могла умереть!
Из другой линии, из другого мира, другого поворота судьбы. А та, с которой он только что столкнулся… она была жива! И у нее была своя жизнь. Совсем другая. Уже без него...

Но если линии их судеб разошлись… что заставило их пересечься сейчас, здесь, на этом мокром осеннем бульваре? И что это было за ментальное пространство,  не загробный мир, а какое-то межмировое перекрестье, куда попадают души для прощания с теми версиями любимых, которые ушли?

А главное… если это действительно она, та самая, из другой нити реальности… то что он должен делать теперь?
Зная, что она жива? Зная, какое безумное, мистическое прощание их связывает?

Он поднял глаза на темное небо, в котором тонули городские огни... Золотой час давно прошел...
Наступила ночь. Полная вопросов, на которые не было ответов. И тихого, навязчивого шепота какой то еще другой  возможности...

         ***

Следующие дни стали для Сергея временем какого то тихого помешательства...

Он не мог работать, не мог даже есть.
Образ «Алины»,  живой, но уже ему  чужой,  вытеснил собой даже священный призрак Анны из того  «золотого часа». Тот был идеальным, законченным, как фотография в любимой книге. Эта же была плотью, кровью и вообще неведомой тайной. И эта тайна жгла его изнутри сильнее любой тоски по утрате...

Он понимал безумие своих намерений. Но понимание было лишь слабым голосом разума в грохоте нарастающей его  одержимости.
Он должен был  знать всё! Кто она? Откуда? Как их линии,  его, выжившего в аварии и прошедшего через прощание с ее же  альтернативной версией, и ее, живущей здесь и сейчас,  могли так  пересечься?

Он начал слежку... Примитивную, неловкую...
Он дежурил у того книжного магазина, из которого она вышла в тот вечер. Провёл там три дня, с утра до вечера, притворяясь читателем у витрины, пока продавцы не начали бросать на него подозрительные взгляды. На четвертый день он увидел ее.

Она зашла в магазин, пробыла внутри минут двадцать и вышла с новым томом в бумажном пакете. Она снова говорила по телефону, улыбалась. Он последовал за ней на почтительной дистанции...

Она жила недалеко, в уютном трехэтажном особнячке, разделенном на квартиры. Ее дом был в соседнем переулке, всего в пятнадцати минутах ходьбы от его студии. Ирония судьбы была почти издевательской...
Целый год они могли случайно встречаться в одном и том же супермаркете, проходить друг мимо друга на этих узких, булыжных мостовых старого города. И ничего!
А теперь, после мистического прощания, вселенная, казалось, сама подтолкнула их друг к другу...

Он узнал ее распорядок...

По утрам она выходила в спортивном костюме на пробежку. Потом работала дома,  он видел, как свет в ее окне на втором этаже горел до позднего вечера. Она была дизайнером, как выяснилось из обрывков разговоров, которые он подслушивал, сидя на лавочке в скверике напротив...

У нее были друзья. Веселые, молодые. Иногда они приходили к ней, иногда она уезжала с ними. Один раз за ней заехал какой то  мужчина. Невысокий, спортивный, с доброжелательным лицом. Они обнялись у подъезда, и Сергей почувствовал в груди удар такой физической силы, что ему пришлось опереться о ствол дерева. Ревность, дикая, иррациональная, смешалась с чувством полнейшего абсурда всего  происходящего.
Он сейчас ревновал свою мертвую жену к незнакомому мужчине, который был рядом с ее живой копией из другой вселенной!

Он долго рылся в интернете...

— «Алина Сорокина, дизайнер»

Нашел ее страницы в социальных сетях. Они были тщательно обработанные,  красивые кадры ее работы, вдохновляющие цитаты, фото с друзьями, с путешествий. Ни одного намека на прошлое, в котором мог бы быть он.
Город рождения совсем  другой. Университет тоже  другой. Она просто  существовала! Полноценно, ярко, но без него!

И однажды вечером, просматривая сотую по счету ее фотографию, он наткнулся на ее  альбом пятилетней давности. Поездка на море. И там, среди смеющихся лиц и морских пейзажей, он увидел эту вещицу! На ее запястье, тонком и изящном, был надет браслет. Простая кожаная полоска с маленьким серебряным кубиком, на грани которого была выгравирована руна «Альгиз»,  символ магической  защиты. Его браслет!
Тот самый, который он подарил Анне на их третью годовщину! Он сделал его на заказ у какого то  мастера-эзотерика, и тот же мастер сказал, что это символ связи, охраняющий своего носителя. Анна почти никогда его не снимала!

У Сергея перехватило дыхание. Совпадение? Невозможно. Такой специфический, уникальный предмет! Доказательство!
Хрупкое, но уже осязаемое. Их реальности где-то, в какой-то момент, пересекались. Или… ответвлялись? От одной точки? От их общей жизни? Но если у этой, Алины, был браслет… значит, в ее реальности тоже был некто, похожий на него, кто его ей подарил. Или… это был он? Из другой нити реальности?

Этот браслет стал для него навязчивой идеей. Он должен был увидеть его вживую. Прикоснуться. Убедиться, что это не мираж...

Он выработал план. Глупый, даже  отчаянный...

Она каждую среду вечером ходила на йогу в студию через два квартала. Возвращалась примерно в десять, часто одна. Переулок, ведущий к ее дому, был тихим, плохо освещенным.

В среду Сергей пришел туда заранее. Нервы звенели, как натянутые струны. Он был не преступник. Он был сейчас, как безумец, одержимый призраком, который оказался вдруг во плоти.
Дождь снова моросил, превращая фонарный свет в мутные ореолы.

И вот он увидел ее. Она шла быстрым, легким шагом, в темном спортивном костюме, с сумкой через плечо. Капюшон накинут на голову. Сердце Сергея бешено заколотилось. Он вышел из тени подъезда, прямо ей навстречу, преградив путь.

Она остановилась, даже вздрогнув. Вгляделась, и в ее глазах мелькнуло узнавание, смешанное с тревогой.

— Вы, опять? — в ее голосе прозвучала усталость и раздражение. — Я сейчас позову полицию!

— Подожди, — прошептал он, и голос его сорвался. — Пожалуйста. Один вопрос. Только один!

Она сделала шаг назад, рука потянулась к сумке, наверное, за телефоном.

— Откуда у тебя этот браслет? — выпалил он, указывая на ее запястье, которое было скрыто рукавом куртки.

Она замерла. Не страх, а настоящее изумление отразилось на ее лице.

— Что?

— Браслет этот...
Кожаный, с серебряным кубиком. Руна ,,Альгиз". Откуда он у тебя?

Она медленно, не сводя с него глаз, отодвинула манжету. Браслет был на месте. В тусклом свете фонаря серебро тускло блеснуло.

— Откуда Вы знаете про этот браслет? — ее голос стал тише, но в нем зазвучала уже не тревога, а жгучее любопытство.

Это была его минута. Минута, когда безумие одного могло найти отклик в тайне другого!

— Потому что это я его подарил, — сказал Сергей, и каждое слово было похоже на признание в убийстве. — В другой жизни. Той, в которой ты умерла! А я тогда  прощался с тобой в том золотом часе!

Он ждал, что она рассмеется, что назовет его сумасшедшим и убежит. Но она не убежала. Она пристально смотрела на него, и в ее глазах что-то менялось, как будто отдаленный, едва уловимый сигнал вдруг стал немного  громче...

— «Золотой час?», — повторила она за ним, не как вопрос, а как какое то эхо. — Ментальное пространство… для прощания?

Теперь он онемел...
Это были не его слова! Это были слова из того Знания, которое было вложено в него в тот момент, перед самой встречей с Анной!

— Ты… ты знаешь об этом? — прошептал он.

Она медленно покачала головой...

— Нет, не знаю. Но… у меня были об этом какие то  сны. Очень яркие. Странные совсем. Как будто и не мои. — Она посмотрела на браслет, провела по нему пальцем. — Мне его подарила моя бабушка. Перед самой  смертью. Сказала, что это, оберег из, якобы, какого то «параллельного завещания»! Что он должен защитить меня от одной… очень конкретной потери. Я никогда не понимала, что она имела в виду. До сегодняшнего дня...

Дождь усиливался. Они стояли посреди переулка, двое незнакомцев, связанных невидимой нитью, протянутой сквозь все миры...

— Поговори со мной, хорошо? Об этом! — сказала она наконец, и это было не просто приглашение, а уже почти требование. — Но не здесь. У меня дома!

Ее квартира пахла иначе. Не лавандой и яблочным пирогом, как ему было знакомо,  а свежим кофе, масляными красками и сандаловым деревом. Она была светлой, залитой лампами с теплым светом. Повсюду эскизы, ткани, какие то макеты. Жизнь творца! Анна тоже любила рисовать, но это было,  как ее хобби. Здесь же это было совсем другим!

Она сняла мокрую куртку, и он снова увидел браслет. Она сняла его с запястья и положила на стеклянный столик между ними, как какое то вещественное доказательство...

— Рассказывайте, — сказала она, усаживаясь в кресло напротив. Она не предлагала чай. Это был как бы допрос, но допрос, в котором следователь был так же заинтересован, как и его  подследственный...

И он всё и подробно ей рассказал. Всё!
Про свою аварию. Яркий свет. Знание об этом...
Про свой дом. Про Анну. И их последнее, прощальное соединение в золотом свете какого то  заката. Ее слова о его будущем, о другой любви. Целый год его тоски по ней...
И эту случайную встречу на бульваре...

Она слушала, не перебивая... Лицо ее было серьезным, почти каким то даже  отрешенным. Лишь когда он описал их прощание, ее щеки слегка порозовели, а взгляд на миг уплыл куда то в сторону...

— Вы говорите, я умерла там от какой то  опухоли?, — сказала она, когда он закончил. — Через полгода после Вашей аварии?. — Она взяла со столика медицинскую карточку в синей обложке и протянула ему. — Смотрите!  Год назад мне удалили доброкачественную опухоль. Ровно в тех же местах, которые Вы сейчас описали! Операция была обычной, плановой. Успешной, кстати! Я даже в больнице лежала недолго!

Он взял карточку дрожащими руками. Заключения, диагнозы… всё совпадало! Точка неестественного совпадения...
В его же  реальности,  это был поздно обнаруженный рак и  смерть его жены!
В ее,  своевременная операция и жизнь!
И всё разошлось тогда как то... Но что-то… что-то связанное с этим  «золотым часом»… снова их свело!

— Ваша бабушка, — начал он. — Что она говорила про какое то  «параллельное завещание»?

Алина вздохнула...

— Бабушка была… немного странной. Говорила о каких то  мирах-отражениях, о том, что очень  важные решения создают совершенно  новые ветки реальности.
Она считала, что в момент смерти душа человека может «подсвечивать» эти ветки, контактировать с альтернативными версиями своих  близких. Для какого то  завершения. Для вселенской гармонии что ли...
Она называла это «завещанием души»,  не имущество оставить, а проститься со всеми возможными версиями тех, кого ты  любишь и любил.
Но я думала, что это просто какой то  старческий бред. До тех пор, пока не начала видеть сны!

— Какие сны?

Она помолчала, собираясь с мыслями...

— Я в них вижу все время одну комнату. Старый дом. Камин. И какого то  мужчину. Его лицо размыто, но я чувствую… очень невероятную близость с ним. Тоску. И любовь!
Такую, от которой просыпаешься с ощущением, что сейчас потеряла что-то очень важное. И свет… там всегда особенный свет. Золотой, такой  теплый! Как раз перед рассветом или после заката. Да, как бы какой то Ваш «Золотой час»!

Она посмотрела на него, и в ее взгляде впервые появилась не настороженность, а что-то вроде жалости. К нему? К себе? К той другой, которая умерла?

— Вы думаете, что это были… наши с ней воспоминания? Что как-то… они к Вам  просочились? Через этот браслет? Через точку нашего пересечения, что ли?

— Не знаю, — честно ответил Сергей. — Я ничего в этом не понимаю. Я только знаю, что тогда  простился с тобой. Или с ее тобой?
И теперь я вижу тебя живую, прямо вот сейчас! И это… сводит меня с ума!

Он встал, прошелся по комнате. Его взгляд упал на книжную полку. Среди альбомов по дизайну стоял потрепанный томик Бродского. Тот самый!

— Эта книга… — он указал на нее.

— Любимая книга бабушки, — тихо сказала Алина. — Я ее перечитываю, когда мне трудно бывает...

Совпадения наслаивались друг на друга, создавая узор, слишком сложный и осмысленный, чтобы быть простой  случайностью.
Это было похоже на мистический детектив, где уликами были не отпечатки пальцев, а сны, предметы и воспоминания из других жизней!

— Что мы будем делать? — спросил он, оборачиваясь к ней.

Она не ответила сразу. Потом поднялась и подошла к окну, глядя на мокрые от дождя крыши.

— Вы хотите, чтобы я стала ею для Вас?, — сказала она негромко, но твердо. — Вы сейчас  смотрите на меня и видите свою умершую жену. Вы хотите завершить историю, которую прервала ее смерть! Но я же  не она, Сергей! У меня своя жизнь. Свои планы. Свой… мужчина, который должен заехать ко мне  завтра, чтобы мы вместе поехали за город...

Он сжал кулаки. Боль была острой и невыносимой...

— Я всё знаю. И я не прошу тебя быть ею. Я… я не знаю, чего я вообще  прошу. Объяснения? Извинений от вселенной? Я просто хочу понять, почему так? Зачем мне было дано это прощание, если потом ты… или она… появляешься снова? В какой-то другой форме?

Алина повернулась к нему. В свете лампы ее черты были до боли знакомы, но выражение лица почти чужим, сосредоточенным, анализирующим всё до мелочей...

— А что, если это не «потом»? — сказала она задумчиво. — Что если этот  «золотой час»,  это не линейное событие, как бы «после смерти», а некое…тоже  постоянное место? Портальная комната между мирами? Туда попадают все души в момент кризиса, чтобы найти какое то  закрытие этой проблемы? Но,  что если эти некоторые связи… настолько сильны, что оставляют дверь всё же чуть  приоткрытой? Или создают какой то  резонанс? Вы тогда  простились с одной версией меня, а я, уже другая версия, через этот браслет, через свои сны… я почувствовала эхо этого Вашего  прощания? И может быть, наша встреча здесь… это тоже  не случайность?
Это уже следствие?
Волна от того мощного эмоционального выброса?

Ее логика была безумной, но в контексте происходящего она казалась единственно возможной. Она подошла к столу, взяла браслет...

— Бабушка говорила, что некоторые предметы могут быть как бы «якорями». Удерживать связь между целыми  мирами. Может быть, этот браслет и стал таким якорем?
Для Вас символом памяти. Для меня  странным наследством, которое вдруг обрело такой  смысл...

Она протянула браслет ему:

— Возьмите.

Он даже отпрянул:

— Нет. Это твое!

— Это было ее!
Той, другой!
Вы же тогда  простились с ней? Возьмите этот браслет, как… материальное подтверждение того, что это было на самом деле!
И отпустите ее... И меня тоже!

В ее глазах сейчас стояла непреклонная нежность. Не любовь даже, а полное понимание трагедии другого человека и желание прекратить ее. Она была очень сильной... Гораздо сильнее его в этот самый  момент...

Он медленно взял браслет. Кожа его  была ещё теплой от ее тела. Он сжал его в кулаке, и в глазах потемнело от нахлынувших воспоминаний...
Золотой свет, ее голос:

—«Живи!».

— А твои сны? — хрипло спросил он. — Они прекратятся?

— Не знаю. Но теперь я буду уже  знать, откуда они. Это уже намного легче...

Они стояли друг напротив друга в тихой, теплой комнате. Барьер между мирами в этот миг им  казался очень тонким, как какая то  шелковая ткань.
Он чувствовал дикое, иррациональное желание,  шагнуть вперед, прикоснуться к ее лицу, проверить, не растворится ли оно, не исчезнет, как тогда, в том  «золотом часе». Но он видел в ее взгляде четкую границу. Она была сейчас  маяком, а не гаванью для него. Она указывала ему путь прочь, из лабиринта его же  горя...

— Простите, что ворвался так в Вашу жизнь, и спасибо за всё! — сказал он, и это были первые по-настоящему адекватные слова за всё это время.

— Я тоже должна Вас поблагодарить, — она слабо улыбнулась. — Теперь я поняла свою  бабушку. И… я рада, что та, как бы другая я, успела попрощаться с тем, кого  любила. Это очень важно! Идите, Сергей. Живите. Как она Вам и завещала!

Он кивнул, не в силах больше ничего говорить. Повернулся и вышел, совсем не оглядываясь. Браслет сейчас обжигал его ладонь...

На улице дождь почти прекратился. Воздух был чистым и холодным. Он шел по темному переулку, и странное чувство опустошенного покоя начало сейчас заполнять его. Он не нашел свою Анну...
Он нашел разгадку к мистической загадке своей утраты. И ключ от нее вот он, в его руке!

Он пришел домой, сел у окна. На небе между туч проглянула луна. Он открыл ладонь. Браслет лежал на ней, как немой свидетель любви, которая преодолела не смерть, а саму множественность этих их миров...

Он вспомнил слова Ани из «золотого часа»:

— «Ты встретишь другую любовь. Менее безумную, более спокойную!».

Возможно, так и будет...
Но сейчас, в эту тихую ночь, он просто сидел и смотрел, как лунный свет ложится на серебряный кубик с руной защиты.
Он был больше не вдовцом, тоскующим по своему прошлому.
Он был сейчас путешественником, побывавшим в странном, эфемерном месте на краю тех  реальностей, где прощание стало самой сильной формой их  связи...

А где-то там, в бесчисленных ветвях мироздания, возможно, на самом деле и  существовала та самая комната с камином и золотым светом!
И там, в вечном их  «золотом часе», одна версия его и одна версия ее навсегда остались вместе. В том прощании, которое длится теперь целую вечность!

Он сжал браслет в ладони, почувствовав холод металла. Завещание из параллельного мира было выполнено...
Теперь ему предстояло выполнить свое, просто  жить.
За двоих в этом мире...