Поль де Кок. Эдмон и его кузина. Глава VIII, финал

    Поль де Кок
    Эдмон и его кузина

    Перевод Ю.Ржепишевского




    VIII. Супружество

    Эдмона больше не видели в доме месье Поза. Пелажи и её дядя были этим поражены; они не понимали поведения Эдмона. Но когда Пелажи обвиняла его, когда она без стеснения высказывала свое суждение о его безразличии, его бессердечном решении оставить свою кузину, Констанция неизменно принимала его сторону.
    Хотя Констанция страдала и сильно изменилась со времени той встречи у водонапорной башни, она скрывала свою боль; она старалась запереть горе в груди и никогда не произносила имени своего кузена. Когда же Пелажи обвиняла его — а это случалось почти каждый вечер, ведь время шло, а Эдмон не появлялся, — Констанс отвечала с невозмутимым видом:

    — Если мой кузен нас больше не навещает, значит, дела или развлечения зовут его в другие места... Почему ты требуешь, чтобы он приходил сюда и скучал, когда в свете у него есть тысячи возможностей развлечься в других местах?
    — Скучать у нас?.. Но неужели твоему кузену скучно с тобой?.. С тобой, которой он обязан жизнью и честью?.. С тобой, которая всегда была так добра к нему?.. С тобой, на которой он должен жениться?.. В самом деле, Констанция, я не понимаю тебя; ты спокойно сносишь недостойное бегство своего кузена. На твоем месте... ха! я бы написала ему: «Сударь! Вы чудовище, подлец, животное!»
    — Ах, Пелажи, неужели ты думаешь, что таким способом можно вернуть сердце, которое от нас отдалилось?..
    — Нет! — пробормотал Жинге, листая книгу. — Так писать нельзя... это неприлично.
    — Месье Жинге, я не спрашиваю вашего мнения. Повторяю: Эдмон — неблагодарный человек и недостоин своей кузины.
    — Возможно, ты обвиняешь его несправедливо, дорогая Пелажи... Ведь ты не знаешь, да и не можешь знать, каковы его мотивы. Мой кузен свободен; мне было бы очень жаль, если бы он считал себя рабом своих обязательств только потому, что мне однажды посчастливилось оказать ему услугу. Конечно, наши родители хотели нас поженить, но их давно уж нет, и с тех пор столько всего произошло... Мне кажется, следует смотреть на все эти планы молодости как на сон, и Эдмон, вероятно, думает так же.
    — Что ж, тогда совсем другое дело! Если ты считаешь, что твой кузен прав, перестав приходить к нам и даже не интересуясь, жива ли ты вообще, — о! тогда мне больше нечего сказать, и с моей стороны несправедливо его обвинять.

    С этого момента Пелажи замолчала. Какое-то время она больше не упоминала об Эдмоне; но в глубине души она чувствовала, как растут её возмущение и гнев; ибо она была убеждена, что Констанция в действительности глубоко страдает из-за того, что ее бросили, но всеми силами старается это скрыть. И именно в этом причина, что девушка стала такой задумчивой, такой печальной, и почему румянец исчез с её некогда свежих, округлых щек, и почему они стали такими бледными и пугающе худыми...

    Пелажи, которая непременно хотела узнать, что происходит с Эдмоном, несколько раз втайне говорила Жинге:
    — Разведайте-ка, чем он занимается, что с ним стало; поспрашивайте о нем, сходите на его квартиру и доложите мне, что узнаете.
    Месье Жинге послушался мадемуазель Пелажи, но ничего не смог разузнать, кроме того, что Эдмон больше не живет на старом месте.

    Однажды вечером, когда обе девушки работали, сидя подле месье Поза, которому небольшой приступ подагры помешал отправиться в театр, вошел месье Жинге, пряча глаза и с совершенно растерянным лицом. Его растерянность была настолько заметна, что добрый месье Поз, который обычно ничего не замечал, первым спросил:
    — Друг мой, уж не прихватила ли и вас в дороге подагра?
    — Нет, сударь, нет... О, я бы предпочел подагру! Я бы предпочел бог знает что!..
    — Вас лишили места? — спросила его Констанция.
    — Нет, мадемуазель, напротив, у меня есть надежда скоро получить прибавку... до тысячи двухсот франков... начальство мной очень даже довольно.
    — Почему же вы тогда выглядите таким расстроенным? — спросила Пелажи, не замечая знаков, которые делал ей Жинге за спиной Констанции.
    — Ах, потому что я только что узнал новость... нечто столь гнусное, недостойное! После того, что он говорил мне прежде, я никогда не подумал бы, что он способен на такой поступок... Впрочем, мадемуазель Констанция всё равно должна когда-нибудь об этом узнать.
    — Я? — проговорила Констанция, поднимая глаза на молодого клерка, в то время как Пелажи, начавшая догадываться, в чем дело, заморгала Жинге, чтобы он замолчал.

    Но тот был вне себя от возмущения и не мог сдерживаться; он бегал по комнате и стучал тут и там кулаком по мебели, повторяя:
    — Да, это отвратительно... это поведение, недостойное честного человека... либо у человека есть обязательства, либо их нет... в первом случае его нужно уважать. Нельзя шутить с любовью... я не знаю ничего более святого, чем любовь; поэтому меня считают простодушным; но всё равно, уж лучше я буду наивным простаком...
    — Друг мой, — сказал месье Поз, — в том, что вы говорите, есть очень красивые моменты. Однако ничего нового мы из этого не узнаём, а Констанция, как и мы, сгорает от нетерпения услышать дальнейшее.
    — Ну что ж, месье Поз, это должно выйти наружу рано или поздно!.. Эщим вечером я узнал, что месье Эдмон женился на мадемуазель Клодоре Бренгезенг.
    — Женился! — в один голос вскричали Пелажи и её дядя.
    Констанция хранила молчание; она только опустила голову на грудь.
    — Это невозможно, месье Жинге, — тотчас заговорила Пелажи, — вас обманули, над вами посмеялись.
    — Нет, мадемуазель, надо мной не посмеялись; это чистая правда. Когда мне это сказали, я, как вы понимаете, захотел убедиться в этом самолично: я отправился разузнать в тот дом, где теперь живет месье Эдмон... ведь он переехал к родителям жены... и оказалось, что на самом деле вот уже четыре недели как он супруг мадемуазель Бренгезенг.
    — Ха! Так поступать — бесчестно! — вскричала Пелажи. — Констанция, бедная Констанция! Оставить тебя!.. Как, ты всё ещё молчишь?.. Ты не проклинаешь его?.. Ха! Ты слишком добра... ты добра стократно. Эти мужчины... Да! любите их, этих крокодилов!.. О! но я... я никогда не оставлю тебя, не брошу; я буду утешать тебя, я никогда не выйду замуж, чтобы не расставаться с тобой, чтобы заменить тебе всех.

    Говоря так, Пелажи обнимала и целовала Констанцию; она плакала, прижимая её к себе,  – в то время как та прильнула к груди подруги и, дав волю долго удерживаемым слезам, почувствовала себя гораздо легче. Ведь хотя Констанция и ожидала этого события, которое сама же и подготовила, она была потрясена, когда вполне осознала, что жертва воздана до конца, и кузен навсегда для неё потерян.
    Месье Поз ничего не говорил, но он был сильно взволнован и больше не чувствовал своей подагры. Месье Жинге плакал и бормотал сквозь зубы, утирая глаза:
    — Боже милостивый! Это я-то — крокодил!.. Я, который и мухи не обидит!.. Если один мужчина поступает плохо, то нужно ненавидеть их всех! Разве это справедливо?.. Где там! — женщины и справедливость... А уж клясться, что никогда не выйдешь замуж... отличное утешение для многострадального кандидата в мужья!

    И снова Констанции пришлось всех утешать; она справилась со своей болью и, казалось, смирилась, говоря:
    — Но зачем же меня так жалеть? О, уверяю вас, я уже давно была готова к чему-то подобному. У меня всегда было только одно желание: чтобы мой кузен был счастлив, и я надеюсь, что он будет счастлив с той, на которой женился. Со мной он, вероятно, чувствовал бы лишь сожаление и скуку... я могла предложить ему только нужду; стоит ли мне обижаться на него за то, что он предпочел богатство? О нет, клянусь вам, я не держу на него зла; я не несчастна, ведь у меня никогда не было больших амбиций, зато у меня есть верные друзья. Но я должна просить вас об одной услуге... чтобы о кузене моем больше не заговаривали; вероятно, мы его больше никогда не увидим... Ну что ж! Я постараюсь забыть его и смотреть на прошлое как на пустые мечты.
    Констанции обещали сдержать ее просьбу. Каждый восхищался ее мужеством и смирением, но никто не разделял её снисхождения к Эдмону, чьё поведение казалось непростительным. Добрый честный месье Поз упрекал его, Жинге презирал, а Пелажи осыпала проклятиями.

    ***

    Между тем Эдмон был женат и пребывал в лоне семьи Бренгезенг. В первые дни, еще оглушенный тем, что с ним произошло, и своими новоиспеченными узами, он мало обращал внимания на окружающее; но когда чувства его успокоились, Эдмон начал размышлять и присматриваться к людям, с которыми жил.
    Конечно же, разбор должен был начаться с его жены. У Клодоры было довольно симпатичное личико, но в целом наружность — вполне невыразительная, а точнее, вовсе никакая. От блестящего образования в голове у неё ничего не сохранилось, поэтому разговаривать с ней можно было только о самых немудреных вещах. В первые дни их супружества Эдмон приписывал более чем наивные ответы жены — или даже отсутствие таковых — ее застенчивости. И все же спустя шесть недель после свадьбы можно ведь было осмелиться и немного поговорить с мужем?

    Однажды, когда Эдмон остался с супругой наедине, он захотел узнать у неё, как она желает распорядиться своим состоянием.
    — Дорогая жена, — сказал он ей, — твой отец предоставил твое приданое в моё распоряжение; оно составляет примерно двести пятьдесят тысяч франков. Как ты думаешь: должны мы довольствоваться процентами с этого капитала или ты полагаешь, что нам следует приумножить наше состояние?
    Клодора округлила глаза, посмотрела на мужа с изумленным видом, затем опустила взгляд на кончики туфель и ответила:
    — Боже милостивый... я не знаю!..
    — Но я прошу у тебя совета; речь идет о твоем состоянии, я бы не хотел ничего начинать без твоего мнения... Есть же у тебя честолюбивые мечты?
    — Честолюбивые мечты... не знаю... мне никогда не говорили, есть ли они у меня.
    — Ты довольна тем, что мы имеем? Или у тебя есть другие желания? Хотела бы ты, чтобы твой муж стал менялой, банкиром, нотариусом?
    — О! Мне это совершенно всё равно!
    Эдмон топнул ногой от досады и в ярости прикусил губу. Молодая женщина в испуге отпрянула.
    — Что с тобой? Ты корчишь мне рожи?
    — Ничего, мадам, ничего... я в порядке!
    И молодой человек, тяжело вздохнув, удалился, говоря себе: «Воистину, моя жена — гусыня».

    Мадам Бренгезенг была в восторге от брака Эдмона с её дочерью, потому что месье Герваль хорошо играл на пианино контрдансы, а мы ведь знаем, что танцы были страстью матери Клодоры. Поскольку Эдмон стал её зятем и жил в доме жены, мадам Бренгезенг льстила себя надеждой, что он будет весь день играть ей, и она будет танцевать с утра пораньше. В самом деле, едва Эдмон утром появлялся в гостиной, как мадам Бренгезенг уже была тут как тут и говорила ему:
    — Ах, дорогой сын, маленький контрданс для меня и моей дочери; сейчас мы встанем в позицию.
    Эдмон не смел отказать, и мадам Бренгезенг готовилась танцевать с Клодорой «en avant deux». Впрочем, считая эту танцевальную комедию между матерью и дочерью спозаранку несколько странной, он играл недолго. Но если приходил какой-нибудь гость и их становилось четверо, мадам Бренгезенг снова бежала за Эдмоном и заставляла его вернуться к инструменту:
    — Дорогой сын! Пожалуйста, маленькую кадриль: нас четверо; у меня и у дочери есть кавалеры; возьмите какую хотите мелодию... это будет прелестно.

    Уклониться было невозможно; теща была настойчива. Она брала Эдмона за руку, усаживала его, и он должен был играть свой контрданс. При этом он с раздражением думал: «Мадам Бренгезенг отдала мне дочь, чтобы всегда иметь оркестр в своем распоряжении, но она сильно ошибается, если полагает, что я буду тратить время на эти ее танцульки».
    Что касается месье Бренгезенга, то он и дня не мог обойтись без зятя. Когда он шел в свет, на обед, на бал, он тащил Эдмона с собой; когда он давал званый обед или прием, Эдмон должен был быть дома и всегда находиться рядом. Благодаря этому старый продуцент горчицы обрел твердость манер и уверенность в себе; он осмеливался вставлять свое слово, свое мнение в разговор, убежденный, что с помощью зятя он всегда будет выдавать удачные идеи и прекрасные предложения.
    Однако Эдмону скоро наскучило быть привязанным к своему тестю. С момента своей женитьбы на мадемуазель Бренгезенг он не знал ни одной свободной минуты. Дома жена и теща всегда хотели заставить его играть контрдансы, а если он желал выйти, его повсюду непременно сопровождал тесть.
    «В какой тупик я сам себя загнал! — думал Эдмон. — Это все мой злой рок, это он бросил меня в эту семью Бренгезенг! Ах, кузина! Если бы я женился на тебе, какое это было бы счастье... ведь ты прекрасна, кротка и умна — три достоинства, которые редко встречаются вместе, а уж в семье Бренгезенг их не найти и по отдельности! Но ты разлюбила меня... другой завладел твоим сердцем... Конечно, если бы я женился на тебе вовремя, тот, кто похитил твою любовь, никогда бы не встал между нами!»

    Так прошел год. В доме месье Поза жизнь шла тихо и однообразно: работа, разговоры и чтение заполняли часы. Констанция была печальна, но покорна судьбе, и порой на её бледных губах даже появлялась улыбка. Об Эдмоне никогда не говорили, по крайней мере, в её присутствии, и девушка делала вид, что совершенно забыла о нем.
    Месье Поз занимался только своим инструментом, месье Жинге — Пелажи, а та продолжала тысячью разных способов изводить молодого конторщика, который, наконец, дослужился таки до тысячи двухсот франков.

    В семье Бренгезенг было далеко до подобного спокойствия. Клодора жаловалась на мужа, который всегда был ею недоволен; теща жаловалась на зятя, который часто отказывался играть для нее контрданс; тесть также жаловался на Эдмона, который часто позволял ему говорить или делать глупости в обществе, не превращая их при этом в остроумные выходки.
    Эдмон ни минуты не был влюблен в свою жену и постепенно стал чувствовать отвращение к месье и мадам Бренгезенг. Чтобы отвлечься от одолевающих его чувств, ему пришло в голову заняться спекуляциями и делами, правда, уже не на бирже, а в мелкой торговле недвижимостью, покупая то, что казалось ему дешевым, в надежде перепродать с выгодой.
    К несчастью, Эдмон понимал в этих делах так же мало, как и в биржевых спекуляциях. Он покупал за наличные, а продавал в рассрочку или под векселя; он был в восторге, когда продавал с выгодой, но по наступлении срока ценные бумаги, которые он приобрел, не оплачивались, и малоопытный торговец розницей терял свои деньги и расходы. В этих случаях он обычно возвращался домой в дурном расположении духа и резко обрывал тещу, просившую его о контрдансе, или тестя, который хотел взять его на вечерний прием. Вместо того, чтобы бросить совсем занятия, которые ему не удавались, он упорствовал в них с упрямством, которое слишком многие проявляют в вещах, которых они не понимают и никогда не научатся понимать. Тут примешивалось еще и честолюбие: Эдмон хотел хотя бы вернуть потерянное. Он рисковал крупными суммами, неосмотрительно ввязывался в спекуляции, подсказанные ему прожженными интриганами, и вместо того, чтобы поправить дела, полностью растратил приданое жены — подобно тем безумным игрокам, которые не останавливаются, пока не исчезнет из кармана последний грош.

    Однажды, во время одной из своих прогулок, которую он намеренно затянул, чтобы избежать общения с семьей Бренгезенг, Эдмунд встретил месье Жинге, выходящего из своей конторы. Тот отвернулся, чтобы не разговаривать с кузеном Констанции; но Эдмунд подбежал к нему, схватил за руку и сказал:
    — Ах, как давно я вас не видел!.. Сколько всего произошло за это время! Мне и радостно, и грустно оказаться с вами так неожиданно. Но вы сделали вид, что хотите убежать от меня... почему?
    — В самом деле, сударь! — нерешительно сказал Жинге. — Потому что с тех пор, как вы женились... с тех пор, как вы оставили вашу бедную кузину, которая так сильно вас любила, я мало забочусь о вашей дружбе.
    — Моя кузина!.. Эх, месье Жинге, вы судите, как и все, по видимости... Разве я не говорил вам, что никогда не приму предложенный мне союз... что всегда считал себя женихом Констанции?
    — Вот именно потому, что вы мне это сказали, а сделали обратное.
    — Но что, если моя кузина первая нарушила свое обещание, если она заявила мне: «Вы свободны, ибо я уже давно вас не люблю»? И это, сударь, она сказала мне сама... но я бы не поверил, если бы иные обстоятельства не доказали мне, что она меня не обманывает; я застиг её однажды вечером на свидании...
    — Мадемуазель Констанцию?
    — Да, сударь, да, Констанцию... и, уличенная моим присутствием, она сочла дальнейшее притворство ненужным. Вот истина, сударь! И раз я больше не был любим кузиной, я женился от досады, от гнева... и теперь я чувствую, что такие союзы не приносят счастья. Вы видите, месье Жинге, что я не был неверен своим обязательствам... Прощайте! Вы счастливее меня, ведь вы, без сомнения, бываете у моей кузины; я же чувствую, что, несмотря на её проступки передо мной, я бы очень хотел увидеть её снова... С ней можно хотя бы поговорить... она не отвечает всякий раз: «Я не знаю!» или «Мне всё равно!» Но прочь эти мысли! Мы ведь разлучены навсегда...

    Когда Эдмон говорил это, у него в глазах почти стояли слезы; чтобы скрыть свое волнение, он пожал руку Жинге и быстро удалился. Молодой служитель финансов, пораженный услышанным, так и застыл на месте. Но когда вечером он пришел в дом месье Поза, Пелажи сразу заметила — ибо лица его всегда было зеркалом души — что с Жинге снова случилось что-то неладное. Молодой человек молчал при Констанции, делая Пелажи знаки глазами, которых та не понимала, отчего ее любопытство только возрастало. От Констанции этот таинственный разговор взглядов не ускользнул; она тоже была удивлена странным поведением господина Жинге. Подозревая, что он не желает объясняться в её присутствии, Констанция сделала вид, что ей нужно забрать вышивку из своей комнаты, и оставила Жинге с Пелажи наедине. Та немедленно стала выспрашивать у него, что это за новости, которых Констанция не должна слышать.

    — Что за новости? — сказал Жинге, возводя глаза к небу. — Ах, мадемуазель!.. Вещи, от которых я положительно не могу прийти в себя! Боже мой! Кто бы мог подумать... такая благовоспитанная девушка!
    — Прошу вас, нельзя ли яснее?
    Еще раз обратив взгляд свой к небесам и всплеснув руками, Жинге решился передать Пелажи свой разговор с Эдмоном.

    Чем дольше говорил молодой человек, тем сильнее волновалась Пелажи; она едва сдерживалась, однако слушала внимательно, чтобы не упустить ни слова; однако румянец на ее щеках, огонь в глазах, прерывистое дыхание выдавали всё негодование, которое ее переполняло.
    — Какая низость! — воскликнула Пелажи, когда Жинге закончил свой рассказ. — Какая наглая клевета!.. Значит, мало того, что он трусливо бросил ту, которая пожертвовала всем ради него, он должен еще и обесчестить её, выставить к позорному столбу перед всем миром! Констанцию, мою добрую, кроткую Констанцию, образец всех добродетелей, чье сердце всегда питало лишь благородные и великодушные чувства... Неужели осмеливаются обвинять ее? А вы, сударь, как вы могли хладнокровно выслушивать такую гнусную клевету?.. Вы не защитили мою подругу... не уличили подлеца во лжи...

    Жинге дрожал всем телом как осиновый лист, так как еще никогда не видел Пелажи в таком гневе; заикаясь, он пробормотал:
    — Моя дорогая!.. Я не мог... я не знал...
    — Вы не могли защитить Констанцию, мою дорогую подругу?.. Вы, мужчина, и позволяете оскорблять даму?.. Слушайте, месье Жинге, мне остается сказать вам только одно: вы утверждаете, что любите меня, вы желаете стать моим мужем...
    — Ах! Это было бы моим высшим блаженством!
    — Ну что ж! Разыщите кузена Констанции, потребуйте, чтобы он взял назад ту клевету, которую он высказал о своей кузине… и чтобы он написал об этом в письме, которое вы мне принесете... В противном случае заставьте его драться с вами и убейте его в наказание за его недостойную ложь! Вы поняли меня, сударь? Когда у вас будет отказ Эдмона от его вздорных вымыслов, тогда возвращайтесь … или же после того, как проткнете его шпагой... и я обещаю вам свою руку!
    — Как, мадемуазель, вы требуете...
    — Чтобы вы дрались с Эдмоном! Да, сударь! Если вы не сделаете этого, вам больше незачем за мной ухаживать, я никогда не стану вашей женой... Ну, сударь, чего же вы ждете?
    — Нет, мадемуазель, нет, я ничего не жду... я буду драться... о, конечно!.. хотя никогда не держал в руках ничего острее пера... Но что, если первым паду я, мадемуазель?
    — Тогда Эдмон станет еще более презренным; вы же, погибший ради защиты столь прекрасного дела... вы, умерший за мою подругу, унесете с собой мою печаль, мои самые нежные воспоминания, и каждый день я буду ходить на вашу могилу, чтобы плакать и возлагать на неё цветы.
    — А! Понимаю!.. Вы будете любить меня, когда я умру!.. Что ж, это как-никак утешение. Решено!.. Мадемуазель, завтра же я дерусь с месье Эдмоном!
    — Но тише! Ни слова об этом Констанции!
    — Я и рта не раскрою, мадемуазель!

    В этот момент Констанция вернулась. Но так как она заподозрила, что речь пойдет об Эдмоне, она не смогла устоять перед любопытством и подслушала весь разговор между Пелажи и месье Жинге.
    Впрочем, девушка сделала вид, что ничего не знает, и весь вечер притворялась совершенно спокойной. Пелажи, напротив, не могла скрыть своего гнева и недовольства, а месье Жинге время от времени испускал тяжкие вздохи, что говорило о том, что предстоящее на следующий день дело ему не очень-то по душе.
    Когда пришло время расставаться, Констанция самым дружеским образом пожала руку молодому конторщику. Свое «прощайте» тот произнес таким тоном, словно не надеялся больше сюда вернуться, хотя Пелажи старалась всячески укрепить его мужество своими выразительными взглядами.

    На следующее утро спозаранку Жинге готов был отправиться к Эдмону. В своей спальне он разговаривал сам с собой, расхаживал взад-вперед и размахивал руками, подстегивая свою храбрость. Когда он чувствовал, что она слабеет, он вспоминал о Пелажи, и тогда любовь вселяла в него мужество. Одно из этих чувств почти всегда сопутствует другому, как самый верный союзник.
    Жинге совсем уж собирался выйти из дому с одолженной шпагой, когда был остановлен консьержем, который вручил ему письмо. Молодой человек открыл его и прочел:

    «Я слышала вчера вашу беседу с Пелажи; вы не должны драться за меня, дорогой месье Жинге: ибо Эдмон не оклеветал меня, он сказал вам правду... Прощайте! Скажите Пелажи и её дяде, что я всегда буду любить их, но теперь покидаю: когда им станет всё известно, они могут счесть меня недостойной их общества.
    **Констанция**».

    Когда Жинге прочел эту записку, клинок выпал у него из рук. Он перечел письмо снова, чтобы убедиться, что не ошибся; затем он поспешил вернуть соседу одолженное оружие и побежал к Пелажи и её дяде. Первым делом он спросил их, где Констанция.
    — Она вышла очень рано, — сказал месье Поз, — без сомнения, чтобы отнести работу; но пока еще не вернулась.
    Без промедления Жинге вручил Пелажи полученное письмо. Прочтя его, та безутешно разрыдалась и тут же рассказала дядюшке обо всём, что произошло, начиная со вчерашнего дня. Месье Поз принялся упрекать свою племянницу, что она хотела принудить месье Жинге к дуэли, однако поверить, что Констанция в чем-либо виновна, он был не в силах.

    — Нет, нет! Она не виновна! — воскликнула Пелажи. — И её письмо, в котором она сама себя обвиняет, лишь доказывает мне, что она боялась дуэли и гибели своего кузена; ведь она всё еще любит его, она никогда не переставала желать ему счастья, я это точно знаю... Да!.. Но куда же она ушла... что с ней будет... одна, без друзей, без утешения!.. Месье Жинге, вы непременно должны снова найти Констанцию; я заявляю вам, что стану вашей женой только после того, как вы вернете мне мою несчастную подругу...
    — Но мадемуазель, разве это моя вина, что Констанция бросила вас?
    — Ваша или нет, это не важно, сударь! Я могу быть счастлива только тогда, когда она будет рядом; а так как я хочу быть счастливой, выходя замуж, то это мое решение окончательно и безоговорочно.
    Бедный Жинге бросился прочь; он рвал на себе волосы и говорил себе: «Если так пойдет и дальше, я скорее стану министром финансов, чем мужем мадемуазель Пелажи!»
    Так или иначе, в тот же день он начал свои поиски. Каждую минуту, свободную от служебных занятий, он употреблял на то, чтобы в поисках Констанции обшаривать разные части города, но так ничего и не нашел. А когда он возвращался к мадемуазель Пелажи, не имея никаких новостей, та встречала его кислой миной.

    Между тем в семье Бренгезенг происходило нечто иное.
    Тесть постоянно требовал, чтобы зять сопровождал его в обществе; когда однажды Эдмон первым начал высмеивать отсутствие у Бренгезенга хороших манер. Более того, без насмешек зятя многие нелепости, которые делал старик, остались бы не замечены.

    Результатом стало бурное препирательство между ними.

    — Я отдал вам свою дочь, чтобы вы помогали мне, когда я говорю что-то не то! — заявил месье Бренгезенг. — Из-за вас я уволил Комтуа, но тот хотя бы чесал кончик носа, когда я допускал оплошность; а вы, когда я путаюсь во фразах, позволяете себе смеяться! Так продолжаться не может!
    — Вы отказываетесь садиться за пианино, когда мне хочется танцевать, — вторила ему мадам Бренгезенг, — или играете так быстро, что невозможно выдержать темпа, и в результате смертельно устаешь. Нельзя так обращаться с тещей!
    — Вы никогда не желаете сопровождать меня на прогулке, — добавляла со своей стороны Клодора, — а я променады очень люблю.

    На все эти претензии Эдмон отвечал так:
    — Дорогой тесть! Когда вы предлагали мне руку вашей дочери, вам следовало заранее оговорить условие, по которому я должен быть также и вашим наставником. Но наверстывать упущенное в вашем образовании слишком поздно! Послушайте меня и не пытайтесь подражать знатным господам; вы не добьётесь ничего, и только выставите себя на посмешище. — Моя дорогая теща! Я не виню вас за любовь к танцам, но не могу же я провести всю жизнь в качестве вашего домашнего оркестра. — Что касается вас, мадам, то не вожу я вас гулять чаще только потому, что когда с вами хочешь поговорить, вы только зеваете. Из чего я сделал вывод, что моя беседа и общество вам вовсе не по душе.

    Ответы Эдмона не умерили страстей; ситуация стала выглядеть еще хуже, когда со всех сторон начали приходить люди, которым молодой человек должен был денег. В конце концов обнаружилось, что в торговых спекуляциях он проиграл почти всё приданое жены.
    Клодора плакала, её мать упала в обморок, а месье Бренгезенг хотел бросить зятя в тюрьму, пока тот не вернет столь легкомысленно растраченную сумму. Но так как тесть не имел на это права, он ограничился тем, что приказал Эдмону немедленно покинуть его дом и не возвращаться, пока тот не выйдет из бедности; а также не считать больше Клодору своей женой.
    Эдмон мог, конечно, забрать супругу с собой, но у него не было желания к этому; он оставил Клодору родителям и расстался с семейством Бренгезенг с единственным сожалением — что он не стал холостяком, как раньше.

    Эдмон поселился в маленькой мансарде. Там он писал картины, которые стоили не больше размалеванных каминных экранов, однако он находил на них покупателей и жил этим; ибо пресытившись удовольствиями и большим светом, без друзей и без возлюбленной, Эдмон редко выходил из дома и почти всё время работал. Утешение, которое доставлял ему этот новый образ жизни, он находил совершенно особенным; он был поражен, обнаружив, что прилежный труд может приносить радость. Он говорил себе: «Если б раньше я не отверг предложений месье Поза, я наверняка был бы счастлив рядом с Констанцией; в труде, порядке и бережливости мы никогда бы не знали нужды. Ах, меня погубило самолюбие! Я пренебрег счастьем, которое было рядом, и растратил жизнь на безрассудные авантюры, ибо всегда считал, что понимаю всё лучше других! Я промотал состояние, оставленное матерью, разорил кузину и растратил приданое жены, потому что возомнил себя поэтом, музыкантом и удачливым негоциантом!.. И всё это без малейшего призвания, лишь по тому самомнению, из-за которого я еще своим собратьям-пенсионерам говорил: "О, если бы я захотел, я сделал бы всё лучше, чем вы!"»

    Эти размышления пришли, конечно, слишком поздно; но осознать свои ошибки, пусть и с опозданием, — это уже заслуга. Ведь есть немало людей, которых не может исправить и собственный опыт!

    Около года Эдмон писал свои маленькие картины, когда получил письмо от месье Бренгезенга, в котором тот сообщал ему, что его дочь Клодора умерла от столбняка, но перед смертью было ею оговорено, что родители должны назначить её супруга наследником. Месье и мадам Бренгезенг пообещали дочери неукоснительно исполнить её последнюю волю — при одном условии: покуда муж ее жив, он ничего не будет требовать от них.
    Эдмон ответил месье Бренгезенгу, что тронут последним знаком внимания жены и просит распоряжаться ее наследством по своему усмотрению.

    Так или иначе, Эдмон становился постепенно настоящим художником и перестал искать богатства в стремлении к успеху. У него появился вкус к творчеству: то, что он создавал, становилось всё лучше и все щедрее оплачивалось. Через какое-то время умения его сильно возросли; он становился мастером, ему начали заказывать большие полотна.
    Теперь он покинул мансарду и смог снять себе небольшую квартиру со студией.

    Три месяца жил Эдмон на новом месте в полном уединении, когда однажды вечером к нему постучалась некая пожилая дама. Это была его соседка; она обитала этажом выше, но Эдмон не был знаком ни с кем из жильцов.
    Добрая женщина заливалась слезами; она сказала:
    — Ради Бога, сударь, помогите мне! Одной молодой девушке худо, она очень больна... она живет наверху, на одном этаже со мной... Она одна, никогда не выходит, работает целый день; у нее нет ни близких, ни знакомых, одна только я... я оказываю ей тысячу мелких услуг. Но позавчера она внезапно заболела, а сегодня у нее ужасный жар... она бредит... Я не знаю, как ей помочь, и не хочу оставлять её одну, пока стану бегать за врачом.

    Эдмон тотчас последовал за старухой соседкой; она привела его в комнату больной. Здесь всё было просто, скромно, но чисто и уютно. Сам не зная почему, приближаясь к постели больной, молодой человек почувствовал волнение; но что было с ним, когда в девушке, за которой ему нужно было присматривать, он узнал свою кузину!
    — Констанция! — вскричал Эдмон.
    — Вы знаете эту молодую даму? — спросила старушка.
    — Знаю ли я её?.. Это моя кузина... она должна была стать моей женой и долгое время была моим лучшим другом... Констанция! Бедная Констанция! Но она не слышит и не узнает меня!.. Мадам, поспешите, позовите врача. Я же никуда не уйду с этого места; пока ей что-то может угрожать, я не оставлю свою кузину.

    Старушка уходит, Эдмон остается один с Констанцией, которая сильно бредит и часто произносит его имя. Эдмон внимательно прислушивается к ее словам и вскоре слышит следующее:
    — Он считал меня виновной... Боже мой! Он поверил, что я люблю другого... но это было нужно только затем, чтобы освободить его... Это письмо... я продиктовала его... черновик сохранился... там, в бумажнике, который он мне подарил... больше у меня ничего нет от него... там я сохранила всё, что делала, лишь бы он был счастлив.

    Эдмону впервые приходит в голову, что его кузина могла объявить себя виновной лишь для того, чтобы вернуть ему свободу! При мысли о такой необыкновенной преданности слезы брызнули у него из глаз. Он бросился к шкатулке, открыл её и нашел там бумажник, который когда-то подарил Констанции, а в нем — черновик письма, писанный ее рукой. Он читает; это черновик того самого анонимного письма, которое он получил когда-то и в котором ему предлагали убедиться воочию, что Констанция его больше не любит.

    Только теперь Эдмон осознает великодушие своей кузины, принесшей ему в жертву, кроме своего состояния, также самый высший дар, которым может располагать женщина — свою честь и репутацию. Он падает к ногам Констанции, берет её руку в свои и омывает ее слезами, умоляя простить, что он мог считать её виновной, и проклиная себя за то, что сделал несчастной девушку, столь совершенную в своей любви. Но Констанция не слышит его: бред её продолжается, и то состояние, в котором он её видит, лишь умножает раскаяние и отчаяние Эдмона.
Наконец старуха соседка привела врача, который, осмотрев пациентку, заявил, что не ручается за ее жизнь, и, выписав рецепт, удалился.

    Констанция провела ужасную ночь; Эдмон не сомкнул глаз до утра, тогда как старуха соседка не смогла сопротивляться усталости и забылась сном. Эдмон понимает, что бедная старушка мало чем сможет помочь ему в уходе за Констанцией. Вдруг ему в голову приходит одна идея: едва забрезжил рассвет и соседка проснулась, Эдмон вышел и поспешил прямиком в дом месье Поза. Там он рассказал всё, что с ним приключилось, всё, что он узнал о прекрасном поступке кузины; и еще не успел он закончить свой рассказ, как Пелажи, быстро надев шляпку и шаль, крикнула ему:
    — Ведите меня к ней!.. Ах, я знала её лучше, чем вы, и никогда не верила, что она в чем-то виновата.

    Девять дней спустя кризис миновал, и Констанция, которая в бреду боролась со смертью, осталась жить. За этим последовал полный упадок сил, а затем — тихий, благотворный, укрепляющий сон. Когда Констанция открыла глаза, она улыбнулась как человек, который совсем забыл о своих страданиях. Но представьте её удивление, когда она увидела рядом с собой Пелажи, доброго месье Поза, своего кузена и даже месье Жинге.
    — Это сон? — спросила Констанция, снова закрывая глаза, боясь что  иллюзия исчезнет.
    — Нет, — ответил Эдмон, нежно сжимая её руку, — это наше прошлое было сном... но ты забудешь его, дорогая кузина! Ты была так великодушна ко мне, что еще больше от него отдалишься... Теперь я знаю твою преданность... Небо сделало меня наконец свободным, чтобы я мог полностью исправить свои прежние ошибки. Еще раз, Констанция, прошлое — это лишь сон, и твой жених снова перед тобой, как в тот день, когда наши матери соединили наши руки и наши судьбы.
Констанция больше не могла отвечать; она плакала от радости, и это сильное душевное потрясение поспособствовало её быстрой поправке.

    Вскоре после всех этих событий Эдмон стал супругом своей кузине; тогда как месье Жинге со вздохом взглянул на Пелажи и сказал ей:
    — Вы обещали, что если я ее найду... Но я не виноват, что вашу подругу нашел другой человек; я каждый день два-три часа бегал по всему Парижу, разыскивая её.
    В ответ Пелажи просто протянула ему руку, и, право, бедный малый честно её заслужил.
    Впрочем, не стану утверждать, что мадам Пелажи всегда исполняла желания своего мужа; однако могу вас заверить, что у месье Жинге никогда не было иных желаний, кроме желаний его жены.

    ***


    _