Голос нации

Голос Нации.

В центре — Тереза Мэй, звезда телевидения, чей голос формировал мнение миллионов. Когда мир рушится за считанные секунды, она остаётся один на один с развалинами империи, которую сама же помогала строить словами из лжи. Без эфира, статуса и иллюзий, она вынуждена пройти путь от королевы медиапространства до испуганной женщины в мире, где выживание требует не героизма, а жестокости.

Текст вполне самостоятельный, хотя и относится к основному циклу "Когда упало небо".


Красная лампочка «Tally» на камере номер два горела ровным, гипнотическим светом, будто бы глаз хищника, выжидающего жертву. В студии канала GBN, где воздух был пересушен кондиционерами и наэлектризован напряжением в миллионы вольт, стояла звенящая тишина, какую можно услышать только за секунду до взрыва.

Тереза Мэй сидела в своём кресле, жестком, с идеальной поддержкой спины, чтобы осанка оставалась безупречной хоть три часа кряду. Она знала, как выглядит сейчас на мониторах в аппаратной и на экранах миллионов телевизоров по всей стране. Холодная, безупречная валькирия в кобальтово-синем пиджаке от Alexander McQueen. Свет софитов, выставленный лучшими мастерами Вашингтона, сглаживал любые неровности кожи, превращая её лицо в фарфоровую маску власти.

В «ухе», крошечном наушнике IFB, спрятанном под идеально уложенными платиновыми локонами, раздался голос выпускающего редактора Билла Корсо:

— Тридцать секунд до выхода из блока. Рейтинг ползёт вверх, Тереза. Дави его. Он готов. Десять секунд до синхрона Грэма.

Тереза едва заметно кивнула. Напротив неё сидел сенатор Бадди Грэм. Старый лис американской политики, он пах дорогим табаком, виски и страхом, который он так умело маскировал агрессией. Его пальцы, с перстнем выпускника Йеля, нервно постукивали по подлокотнику.

— Сенатор Грэм.

Голос Терезы зазвучал мягко, но в этой мягкости слышался лязг затвора.

— Сегодня весь Вашингтон, от Капитолия до самых дальних кулуаров Джорджтауна, обсуждает последние сводки. Ваша реакция на действия администрации? Народ ждёт. Все ждут вашего, как известно, жёсткого комментария.

Она знала, на какие кнопки нажимать. Грэм подался вперёд, и его лицо, покрытое слоем грима, приобрело выражение праведного гнева. Он работал на камеру, как старый актёр погорелого театра, получивший наконец главную роль.

— Тереза, спасибо, что пригласили, — начал он, и его южный акцент стал гуще, работая на электорат «ржавого пояса». — Знаете, я смотрю на то, что делает эта администрация, и мне становится страшно. Страшно от нерешительности! Мы имеем дело с режимом президента Орлова, который не понимает языка дипломатии. Он понимает только язык силы! А мы тем временем топчемся на месте, пока наши эсминцы маневрируют в бессмысленных хороводах!

Тереза слегка наклонила голову. Её взгляд стал цепким. Она не слушала смысл слов. Она слушала ритм. Ей нужно было шоу, ей нужна была кровь.

— Но, сенатор, — вставила она шпильку с хирургической точностью, — разве не дипломатия является инструментом цивилизованных стран? Разве президент Джонс не пытается сохранить хрупкий мир?

Это была классическая «подводка», пас, который Грэм должен был принять и превратить в тачдаун. И он не подвёл.

— Дипломатия? — буквально выплюнул это слово мужчина, скривившись. — С этим режимом? Тереза, очнитесь! Они сорок лет играют в свои игры. Они вмешиваются в наши выборы, устраивают кибератаки, о которых все помнят, они взламывают наши электросети! Они вооружают наших врагов! А мы что делаем? Мы вводим «точечные санкции», которые бьют по нашим же компаниям. Президент Джонс пытается вести переговоры, а они в это время наращивают группировки у границ наших союзников. Это не дипломатия, это капитуляция в рассрочку!

В «ухе» Терезы Билл прохрипел:

— Отлично. Он завёлся. Подведи его к финалу. У нас минута до конца слота.

Тереза перевела взгляд на камеру номер один, ломая «четвёртую стену». Этот взгляд, который она тренировала годами перед зеркалом в дешёвой съемной квартире в Западной Вирджинии, теперь стоил миллионы долларов в год.

— Сенатор, вы говорите о силе. Но готовы ли вы озвучить то, чего боятся другие? Каков ваш план?

Грэм повернулся прямо к объективу. Глаза его сузились.

— Знаете, что нужно сделать с Россией? — понизился голос до зловещего шепота, который микрофоны-петлички выловили и усилили. — Её нужно поставить на место. Окончательно и бесповоротно. Мы должны увеличить военное присутствие в Восточной Европе. Мы должны вооружить союзников до зубов. Мы должны дать зелёный свет проекту ПРО в Польше. И да, мы должны быть готовы применить нашу военную мощь, чтобы показать, что красные линии для США — не просто слова!

Аудитория в студии, тщательно отобранная массовка, управляемая модератором с табличками «Аплодисменты», взорвалась овациями. Но Тереза видела, люди хлопали не по команде. Они хлопали, потому что им было страшно, и этот старик на сцене обещал им защиту через насилие.

— Они думают, что могут угрожать нам своими ракетами? Ха!

Грэм уже не говорил, он проповедовал.

— У нас есть «Томагавки»! У нас есть самый мощный флот в истории. Пора перестать бояться и начать действовать. Если Орлов не понимает намёков, возможно, ему стоит напомнить, чем закончилась для Ирана его ядерная программа после нашего «точечного удара». Пора заставить Кремль понять, что эпоха их безнаказанности закончилась. И если для этого нужно поднять уровень угрозы до «DEFCON 1», то я лично готов поддержать это решение!

Студия ревела. Это был катарсис. Тереза выдержала паузу ровно в полторы секунды, мастерский тайминг.

— Сильные слова для сильных времён. С нами был сенатор Бадди Грэм. Не переключайтесь. Далее в программе: почему цены на бензин — это плата за свободу?

— И… стоп! Снято! — прорвался голос режиссера через динамики студии, разрушая магию.

Свет стал чуть тусклее, гул кондиционеров показался громче. Бадди Грэм мгновенно обмяк в кресле, сдуваясь, как проколотый шар. С него слетела маска вершителя судеб, оставив дрожащего старика с плохой кожей.

— Это было мощно, Бадди, — бросила Тереза, отстёгивая микрофон и вставая.

Она не улыбалась. Её работа была закончена. Маркус будет доволен.

Грэм вытер лоб платком.

— Ты думаешь, не перегнул? «DEFCON 1»… это всё-таки серьёзно.

— Рейтинги любят серьёзность, сенатор. А избиратели любят силу. Вы сегодня продали им и то, и другое.

Она повернулась к нему спиной, не дожидаясь ответа, и застучала каблуками по стеклянному полу студии. К ней тут же подскочила Эмили, её ассистентка — миниатюрная брюнетка с вечно испуганными глазами и планшетом, прижатым к груди, как щит.

— Тереза, великолепный эфир! Твиттер уже разрывается, хэштег #GrahamsWar в топе трендов…

— Воды, Эмили. Без газа, комнатной температуры. И телефон.

Коридоры GBN являлись артериями власти. Здесь, среди постеров с лицами ведущих и экранов, транслирующих новости 24/7, решалось больше, чем в некоторых министерствах. Тереза шла по коридору быстро, и люди расступались перед ней. Молодые стажёры вжимались в стены, продюсеры кивали с почтительным опасением. Она была королевой этого улья, и она это знала.

Но внутри, под броней от McQueen, жила другая женщина. Тара Мэйсон, девчонка из трейлерного парка в Огайо, которая донашивала одежду за старшими сёстрами и мечтала лишь об одном, выбраться из нищеты, где пахло пивом и безнадёжностью.

Тара Мэйсон умерла двенадцать лет назад, когда Тереза, тогда ещё репортёр на захудалом канале в Сакраменто, подставила своего коллегу, слив компромат на него главному редактору, чтобы получить место в прайм-тайм. Она перешагнула через него, не оглянувшись. Потом был Чикаго, потом Нью-Йорк, и наконец, Вашингтон. С каждым городом она отрезала от себя куски прошлого. Сначала ужасный говор, потом безвкусный стиль, потом, способность сопереживать. Осталась только амбиция. Чистая, дистиллированная, как водка.

Она вошла в свою гримёрку. Здесь царил идеальный порядок, поддерживаемый страхом персонала. Белые стены, огромное зеркало с подсветкой, букет свежих белых лилий. Маркус присылал их каждый понедельник.

Серж, её гримёр, уже ждал, перебирая кисти. Он стал единственным, кто видел её лицо без маски, с мелкими морщинками усталости у глаз, с бледностью, не скрытой бронзатором. Серж являлся геем, циником и сплетником, но руки у него были золотые.

— Дорогая, ты сегодня просто сожгла эту студию, — проворковал он, накидывая на неё пеньюар. — Я смотрел монитор. У Грэма чуть вставная челюсть не выпала от твоего напора.

— Он полезный идиот, Серж. Снимай это всё. Я хочу чувствовать кожу.

Пока Серж колдовал над демакияжем, в гримёрку просочилась Эмили с бутылкой «Voss».

— Тереза, только что звонил Маркус…

Тереза замерла. Серж, тонко почувствовав момент, отступил на шаг.

— И?

— Он… он в восторге. Сказал, это было «идеальное время для идеальной искры». Просил, чтобы ты перезвонила, как освободишься.

Тереза усмехнулась, глядя на своё отражение, с которого ватный диск стирал слой тонального крема. «Искра». Маркус обожал говорить загадками, строя из себя Макиавелли двадцать первого века. Но она знала, что эфир с Грэмом не был случайностью. Это была часть плана. Давление на администрацию президента, игра на повышение ставок. И она, Тереза, была в центре этой игры. Не пешка, нет. Скорее ферзь. Самая сильная фигура, но всё же подчинённая игроку.

Телефон на столике завибрировал, нарушая тишину. Короткое сообщение высветилось на экране.

Алекс: «Ужин в „Ле Бернарэн“ в 22:30. Не опаздывай, стол бронировал за месяц. Люблю.»

Тереза поморщилась, словно от зубной боли. Алекс. Её идеальный, правильный Алекс. Кардиохирург с руками бога и душой бухгалтера. Он был частью её витрины. Успешная женщина должна иметь успешного партнёра. Они смотрелись великолепно на благотворительных вечерах. Но боже, как же с ним было скучно. Сейчас, когда в крови ещё бурлил адреналин после эфира, мысль о том, чтобы сидеть два часа за столом и слушать про новые методы аортокоронарного шунтирования или про то, какой ремонт они сделают в загородном доме, вызывала почти физическую тошноту.

— Эмили, выйди. Серж, ты тоже. Дайте мне пять минут.

Когда дверь за ними закрылась, она взяла телефон и набрала номер, который не был записан в контактах. Она знала его наизусть.

— Сенатор только что призвал к DEFCON 1, — прошептала она в трубку, понизив голос до интимного мурлыканья. — Доволен механиком?

Голос Маркуса в трубке звучал низко, спокойно, с теми властными нотками, от которых у неё по спине бежали мурашки, чуть ли не доводя до оргазма. Он был где-то в городе, возможно, в своём офисе с видом на Потомак, или уже в лимузине.

— Механик был безупречен, Тереза. Ты выжала из него всё, что нужно. Но пьеса только начинается.

— Что ты имеешь в виду?

— Нужны кадры для второго акта. Сегодня, сейчас. В Мэриленде, на даче у Саймонса, собирается клуб. Закрытая встреча. Без прессы, без протокола. Там будут все ключевые игроки оборонки и пара генералов из Пентагона. Они ждут твоего взгляда. Ты должна быть там через час. Один час, Тереза.

Саймонс. Влиятельный лоббист, серый кардинал военно-промышленного комплекса. Попасть к нему на приватную вечеринку было мечтой любого журналиста. Это был доступ к настоящей информации, к тем решениям, которые принимаются под звон бокалов с виски, а не под прицелом камер.

— Маркус, сейчас почти десять вечера. Алекс ждёт на ужин…

— Алекс оперирует сердца, — перебил её Маркус, и в его голосе прозвучала холодная сталь. — Ты оперируешь общественным мнением. Выбирай, что важнее для истории. И для твоей карьеры. Там будет инсайд, который завтра взорвёт мир похлеще, чем слова Грэма.

Он повесил трубку. Гудки звучали как приговор.

Тереза медленно опустила телефон. Выбора не было. Точнее, выбор был сделан много лет назад, когда Тара Мэйсон решила стать Терезой Мэй. Карьера — это монстр, которого нужно кормить постоянно, иначе он сожрёт тебя.

Она быстро напечатала сообщение Алексу. Пальцы летали по экрану привычно и безжалостно:

«Экстренный выезд. Срочный материал, не могу отказаться. Это бомба. Прости. Перенесём. Целую.»

Она знала, что он не ответит сразу. А когда ответит, это будет сухое «Ок». Алекс устал прощать. Их отношения были красивым зданием, фундамент которого давно сгнил. Возможно, сегодня она нанесла последний удар кувалдой по этой стене. Но сожаления не было. Было лишь возбуждение охотницы, почуявшей крупную добычу.

Тереза встала, сбросила пеньюар и быстро переоделась. Узкие брюки, шёлковая блузка, кашемировое пальто. Она подхватила сумочку Louis Vuitton. В дверях гримёрки она столкнулась с Эмили.

— Отмени всё на завтрашнее утро. Я буду недоступна.

— Но, Тереза, планерка в девять…

— Я сказала: отмени.

— Удачи, босс, — пробормотала Эмили, глядя недоуменно ей вслед.

Тереза уже не слышала. Она шла к лифту, который должен был спустить её в подземный гараж. В её голове уже крутились варианты вопросов для генералов, схемы разговоров с лоббистами. Она чувствовала себя на вершине мира.

В подземном гараже GBN было прохладно и пахло резиной. Её Tesla Model X Plaid стояла на своем месте, чёрная и блестящая, как хищная рыба. Подарок Маркуса за серию репортажей о коррупции в Сенате, которые помогли ему потопить конкурентов.

Она села за руль, ощущая приятную тяжесть двери. Салон встретил её мягкой подсветкой и запахом дорогой кожи. Женщина бросила телефон на пассажирское сиденье, включила зажигание. Огромный дисплей ожил, показывая маршрут. Мэриленд. Трасса 495.

— Поехали, детка, — прошептала она самой себе. — Второй акт начинается.

Она вывела машину на ночную улицу Вашингтона. Город сиял огнями, Капитолий светился вдалеке белым призраком. Тереза включила классическую музыку, Рахманинов, Второй концерт. Драматично и мощно. Как раз под настроение.

Она не знала, что через двадцать минут музыка оборвется. Она не знала, что этот выезд станет не просто погоней за сенсацией, а гонкой со смертью. Она не знала, что «второй акт», о котором говорил Маркус, будет написан не чернилами в сценарии, а радиоактивным пеплом на асфальте.

Тереза Мэй нажала на педаль акселератора, и Тесла бесшумно устремилась в темноту, прочь от города, который доживал свои последние мгновения в прежнем мире.

Трасса I-495, известная как Capital Beltway, в этот час была относительно свободна. Ожерелье красных габаритных огней впереди и белых фар в зеркалах заднего вида создавало гипнотический ритм. Тереза расслабилась, позволив «автопилоту» Tesla взять на себя рутину вождения. Машина шла мягко, с тем едва слышным электрическим гулом, который напоминал звук работающего сервера, а не автомобиля.

Она нажала кнопку вызова на руле. Гудки шли долго, слишком долго для человека, который живет с телефоном в руке. Наконец, соединение установилось.

— Ты уже на месте? — прозвучал голос Маркуса.

Конечно, не так вальяжно, как обычно. В нём сквозило заметное напряжение, смешанное с каким-то странным, почти наркотическим возбуждением. На заднем плане Тереза услышала шум. Различные голоса, звонки, звук работающих шредеров?

— Я на 495-й, буду у Саймонса через тридцать минут, если не встану в пробку на съезде, — ответила Тереза, поправляя манжет блузки. — Маркус, что происходит? Я видела сводки биржи перед выездом. Фьючерсы рухнули на десять процентов за час. Это из-за Грэма?

Женщина достала из сумки пакетик с белым порошком, вертя его в пальцах, открывая длинным ногтём.

— Грэм — это просто дымовая завеса, Тереза. Полезный шум.

Маркус нервно хохотнул, но смех вышел сухим, лающим.

— Мы получили подтверждение по закрытым каналам. Русские вывели подлодки из доков в Северодвинске. Все до единой. Спутники фиксируют тепловые следы шахтных установок в Сибири. Это не учения.

Тереза почувствовала, как холодный узел затягивается в желудке.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что мы играли в покер, а они решили перевернуть стол, — перебил он её. — Слушай внимательно. У Саймонса будет безопаснее, чем в городе, но ненадолго. Как только доберешься, найди человека по фамилии ван Дорен. Скажи, что ты от меня. Он даст тебе папку.

— Какую папку? Маркус, ты меня пугаешь. Алекс ждал меня в ресторане…

Женщина по-прежнему держала пакетик в руках, не прикоснувшись к нему. Её тело мигом покрылось липкой плёнкой страха.

— Забудь про Алекса! — рявкнул Маркус, и в этот момент маска циничного олигарха слетела.

Это был крик человека, который видит лавину.

— Алекса больше нет, Тереза! Если то, что мне докладывают, правда, то через десять минут весь центр превратится в стекло. Езжай к Саймонсу. Жми на газ, чёрт возьми! Ван Дорен вывезет тебя на частный аэродром. Мы улетаем в…

Связь оборвалась. Не просто разъединилась, а исчезла с противным цифровым скрежетом.

— Маркус? Маркус!

Тереза посмотрела на экран бортового компьютера. «Нет сети».

Она чертыхнулась, бросая телефон на соседнее сиденье.

— Чёртов T-Mobile, — прошипела она, ещё не понимая всего происходящего до конца.

Её мозг отказывался обрабатывать фразу «Алекса больше нет». Это была метафора. Очередная драматичная метафора Маркуса. Он любил нагнетать.

Тереза перевела взгляд на дорогу. Позади, в темном небе над Вашингтоном, было спокойно. Город светился своим привычным, грязновато-оранжевым заревом светового загрязнения.

И тогда это случилось. Мир не просто осветился. Мир исчез. В зеркале заднего вида, там, где должен был быть Вашингтон, вспыхнула точка. Она была ярче тысячи полуденных солнц. Ослепительно-белый, с примесью какой-то ядовитой синевы. Свет мгновенно заполнил всё пространство, стирая тени, стирая цвета, превращая ночь в переэкспонированный негатив.

Зрачки Терезы не успели сузиться. Боль резанула по глазам, словно в них плеснули кислотой. Пакетик с наркотиком упал под ноги, рассыпавшись. Она инстинктивно зажмурилась, закрыла лицо руками, но свет прошел сквозь веки, сквозь плоть, и на долю секунды она увидела кости собственных пальцев в красном рентгеновском свечении.

Тереза не знала, да и никто в этот момент ещё не мог знать, что русская межконтинентальная баллистическая ракета, несущая разделяющуюся головную часть, достигла цели. Одна из боеголовок, мощностью 800 килотонн, чудовищное наследие Холодной войны, модернизированное в рамках проекта «Ярс», инициировала подрыв на высоте двух километров над центром округа Колумбия. Это был идеальный воздушный взрыв, рассчитанный на максимальное поражение площади и создание разрушительной ударной волны, но прежде всего, на генерацию мощнейшего электромагнитного импульса.

Абсолютная тишина. Свет летит быстрее звука. Гораздо быстрее смерти. В этот момент, когда фотоны выжигали сетчатку миллионов, ударил ЭМИ. Невидимая волна гамма-излучения треснула по ионосфере, выбивая электроны и создавая комптоновский эффект гигантской силы.

Автомобиль Tesla Model X Plaid, вершина инженерной мысли Илона Маска, напичканный микропроцессорами, сенсорами и контроллерами, мгновенно умер. Бортовой компьютер, управляющий двигателями, батареей, климатом, навигацией, всё это превратилось в оплавленный кремний за наносекунду. Огромный сенсорный экран почернел. Приборная панель погасла.

Но самое страшное, отключилась система управления. Электроусилитель руля исчез, превращая «баранку» в неподъемный камень. Система рекуперативного торможения, которая обычно замедляла машину, вырубилась, и тяжелый, трехтонный внедорожник, лишенный электронного «мозга», по инерции продолжил нестись вперед на скорости 70 миль в час.

Тереза открыла слезящиеся глаза. Она видела перед собой только фиолетовые пятна, плавающие в темноте. Она чувствовала, что машина едет, но как-то неправильно. Как тяжелая телега, пущенная с горы.

— Тормози! — закричала она сама себе, вдавливая педаль тормоза в пол.

Педаль была деревянной. Без вакуумного усилителя (или его электрического аналога) остановить такую массу было почти невозможно для хрупкой женщины. Машину начало вести влево. Тереза вцепилась в руль, пытаясь выровнять траекторию, но руль не слушался.

Скрежет металла. Удар. Теслу швырнуло на отбойник. Подушки безопасности не сработали. Датчики удара были мертвы. Ремень безопасности врезался в грудь, выбивая воздух из легких, ломая ребро. Голова мотнулась, висок ударился о боковое стекло.

Машина, высекая снопы искр левым боком о бетонное ограждение, проскрежетала еще метров пятьдесят и замерла.

Тишина. Звенящая, ватная тишина в ушах. Тереза хватала ртом воздух, пытаясь понять, жива она или нет. Боль в груди была острой, горячей. Во рту чувствовался металлический привкус крови. Прикусила язык.

— Какого чёрта… — прохрипела она. — Открыть двери. Tesla, открыть двери!

Голосовой помощник молчал. Салон был погружен во тьму. Лишь снаружи, сквозь тонировку, пробивался жуткий, неестественный свет. Она дернула ручку двери. Ничего. Электронный замок был заблокирован. Она оказалась заперта в гробу стоимостью сто двадцать тысяч долларов.

Паника, холодная и липкая, начала подниматься от живота к горлу.

— Нет, нет, нет…

Она начала бить ладонями по стеклу. Бесполезно. Триплекс был рассчитан на то, чтобы выдерживать удары. Она вспомнила. Бардачок. Там лежал аварийный молоток, идиотский подарок Алекса на прошлое Рождество. «На всякий случай, Тесс. В электронике бывают сбои». Она тогда посмеялась над его паранойей.

Дрожащими руками она нащупала кнопку бардачка. Она тоже была электрической. Не открывается.

— СУКА! — заорала Тереза, срывая ногти, пытаясь поддеть крышку. — ****ская сука, открывайся!

Она ударила по пластику кулаком, потом локтем. Пластик треснул. Она вырвала крышку с мясом, расшвыривая страховки и салфетки, тампоны и косметику, пока пальцы не наткнулись на холодную оранжевую рукоятку.

Размах. Удар. Стекло покрылось паутиной. Ещё удар. Осколки посыпались наружу и внутрь, на её дорогие брюки, на кожаные сиденья.

Тереза, кашляя и всхлипывая, пролезла через окно. Острый край стекла распорол рукав блузки и кожу на предплечье, но она даже не почувствовала. Она вывалилась на асфальт, ободрав колени, и попыталась встать. Одна туфля-лодочка осталась в машине, другая сломалась, когда она приземлилась. Женщина сбросила её, оставаясь босиком на холодном, шершавом бетоне.

И тут она подняла голову. В той стороне, откуда она приехала, над горизонтом поднималось Нечто ужасное. Это был не просто гриб. Это была колоссальная, пульсирующая башня из огня, пепла и ионизированного газа. Она пронзала облака, уходя в стратосферу. Ножка гриба светилась изнутри дьявольским фиолетово-красным светом, а шляпка, уже начавшая расплываться, закрывала собой звезды.

Вашингтона не было. Там, где находился Капитолий, Белый дом, памятник Линкольну, ресторан «Ле Бернарэн», где сидел Алекс, там теперь был только бушующий ад.

— Нет… — прошептала Тереза.

Её мозг отказывался принимать картинку. Это спецэффекты. Это сон. Это декорация к самому дорогому фильму-катастрофе.

Но потом пришел звук. Ударная волна, преодолевшая расстояние за полминуты, ударила с силой тяжелого молота. ББУУУУМММ.

Земля содрогнулась. Терезу сбило с ног, бросило на асфальт. Порыв горячего ветра, несущего запах озона, горелой резины и чего-то сладковатого, запаха смерти, пронесся над трассой, срывая листву с деревьев, раскачивая мертвые автомобили.

Она лежала, закрыв голову руками, и выла. Не плакала, а именно выла, как раненое животное. Её идеальный мир, выстроенный по кирпичику из лжи, амбиций и компромиссов, был стерт ластиком истории.

Алекс. Она представила его лицо. Он, наверное, смотрел в меню. Или на часы, ожидая её.

«Нет. Ты же сама отказала, написав то небрежное сообщение».

800 килотонн. В эпицентре температура достигла миллионов градусов. Он даже не успел понять. Он просто испарился. Превратился в атомы углерода. Его руки, спасавшие жизни, его глаза, смотревшие на неё с любовью и укором, всё исчезло.

А она? Она предпочитала любовника. Циничного ублюдка, который знал. Ненависть, горячая и живительная, начала вытеснять страх. Маркус знал. Он предупредил. Значит, он жив.

Тереза медленно поднялась. Вокруг творился хаос. Трасса 495 превратилась в кладбище машин. Кто-то врезался в отбойники, кто-то друг в друга. Люди выбирались из машин. Крики, детский плач, истерический смех.

— Господи, помилуй, Господи Иисусе! — кричала какая-то полная женщина в окровавленном платье, стоя на коленях посреди дороги и простирая руки к огненному грибу.

Тереза пошарила в кармане. Телефона не было. Она оставила его в машине. Она вернулась к разбитому окну Теслы, сунула руку внутрь, порезавшись еще раз, и нащупала сумочку. Достала телефон.

Экран оказался черным. Она нажала кнопку включения. Ничего. Кирпич. ЭМИ убил и его.

Она швырнула бесполезный кусок стекла и металла в кювет. Всё было кончено. Карьера телезвезды? Кому нужны новости, когда наступил конец света? Деньги на счетах? Электронные цифры, стертые тем же импульсом. Связи? Кто ответит, если сети нет?

Она стояла босиком на асфальте, в рваной блузке, с кровоточащей рукой, на фоне ядерного гриба. Тереза Мэй, «Голос Нации», теперь была никем.

Рядом, скрипнув тормозами, остановилась старая, побитая жизнью Toyota Camry начала 90-х. Её фары тускло горели желтым светом. Единственная живая вещь среди кладбища хай-тека. Древний двигатель внутреннего сгорания, лишенный сложной электроники, чихал, но работал.

Из машины выскочил мужчина лет сорока пяти. На нем была простая рабочая куртка с логотипом какой-то строительной фирмы, джинсы и бейсболка. Обычный работяга, «синий воротничок», тот самый электорат, который она презирала и которым манипулировала.

— Эй, леди! — крикнул он, подбегая к ней.

Серые глаза были расширены от ужаса.

— Вы в порядке? Вы ранены?

Он посмотрел на гриб, потом на неё.

— Это… это же Вашингтон, да? Они ударили по Вашингтону?

Тереза посмотрела на него. В её голове щелкнул переключатель. Шок отступил, загнанный в самый дальний угол сознания. На передний план вышел инстинкт выживания. Холодный, расчетливый интеллект, который позволил ей сожрать конкурентов на пути к вершине, теперь оценивал ситуацию.

У него есть машина. Машина работает. Он напуган. Им можно управлять.

— Слушайте меня, — сказала она.

Её голос дрожал, но в нём прорезались командирские нотки, которые она использовала в эфире.

— Нам нужно уходить. Радиация. Ветер дует сюда. Ударная волна была только началом. Скоро пойдут осадки.

Мужчина кивнул, судорожно сглатывая.

— Я… я Гэри. Гэри Уилсон. Я просто ехал домой, в Аннаполис…

— Гэри, твоя машина на ходу?

— Да, вроде… Старушка крепкая, механика, никакой электроники почти…

Тереза схватила его за руку. Хватка оказалась железной.

— Гэри, вези меня. Я знаю место. Безопасное место в Мэриленде. Там есть бункер, еда, вода.

— Бункер? — вспыхнула надежда в глазах.

— Да. Я Тереза Мэй. Ты видел меня по телевизору. У меня есть связи на самом верху.

Она врала. Она не знала, пустят ли её к Саймонсу. Она не знала, жив ли Саймонс. Но правда сейчас стоила дешевле, чем пепел, падающий с неба.

Гэри прищурился, узнавая её.

— Точно… «Голос Нации». Моя бывшая подружка вас смотрит. Смотрела… — он осекся, глядя на горящий горизонт. — Господи, Линда… Она же в Арлингтоне…

Он дернулся было назад, к машине, с намерением развернуться.

— Гэри! — схватила его за грудки Тереза. — Арлингтона больше нет. Линды больше нет. Ты ей не поможешь. Ты сгоришь раньше, чем доедешь до кольцевой. Ты хочешь жить?

Это было жестоко. Это было чудовищно. Но это сработало. Гэри обмяк, плечи опустились. Он посмотрел на неё взглядом побитой собаки.

— Я… я не хочу умирать.

— Тогда садись в машину. Быстро! — скомандовала Тереза.

Она бросила последний взгляд на свою мертвую Теслу. Чёрный лакированный гроб на колесах. Символ её прошлой жизни. Внутри остались туфли от Jimmy Choo и сумочка за пять тысяч долларов. Она плюнула на асфальт.

Женщина села на пассажирское сиденье Тойоты. Салон пах табаком, дешевым освежителем «Елочка» и пылью. Сиденье было протертым, под ногами валялись какие-то инструменты. Но двигатель ровно гудел, и печка дула теплым воздухом. Это был самый прекрасный звук и запах в мире.

— Куда ехать, мэм? — спросил Гэри, включая передачу.

Руки у него тряслись.

Тереза закрыла глаза, пытаясь визуализировать карту. Дача Саймонса. Северный Мэриленд, ближе к границе с Пенсильванией. Подальше от городов.

— На север, Гэри. Трасса 270, потом свернем на проселочные. Поехали. Не смотри назад. Просто не смотри назад.

Тойота тронулась, объезжая застывшие памятники технологическому прогрессу. Тереза Мэй ехала навстречу неизвестности. Её душа была пуста, как выжженная пустыня позади, но сердце билось. Ровно и сильно. Она выжила. Алекса убили, Вашингтон стерт, мир рухнул, но она выжила. И теперь она собиралась выгрызать своё право на жизнь зубами.

Сзади, в зеркале, ядерный гриб продолжал расти, накрывая собой историю человечества гигантским радиоактивным саваном. Начиналась долгая ночь.

Трасса I-495 больше не была дорогой в привычном понимании. Она превратилась в сюрреалистичную реку из металла, огня и человеческого отчаяния, медленно текущую прочь от эпицентра ада.

Вокруг творилось безумие. Полосы движения потеряли какой-либо смысл. Люди, чьи машины, новенькие BMW, напичканные электроникой Audi, умные электрокары, превратились в бесполезные кирпичи, теперь толкали их на обочину или просто бросали посреди дороги, создавая лабиринт препятствий. Между этими мёртвыми памятниками технологическому прогрессу лавировали те, кому повезло (или не повезло) владеть старым автохламом. Ржавые пикапы «Форд» из восьмидесятых, древние «Шевроле», карбюраторные монстры, которые ещё вчера считались мусором, теперь были королями дороги. Их двигатели коптили небо, но они работали.

Гэри вцепился в руль своей «Тойоты». Костяшки побелели. Он вёл машину рывками, то разгоняясь, то резко тормозя, когда в свете фар возникала очередная брошенная тачка или группа людей.

— Господи, смотрите… — прошептал он, притормаживая возле семьи, бредущей по разделительной полосе.

Женщина тащила за руку плачущего ребёнка, а мужчина нёс на плечах огромный плазменный телевизор. Абсурдность этой картины, спасать телевизор во время конца света, не укладывалась в голове.

— Интересно, где он его взял?

— Люди, походу, сошли с ума, — заметила Тереза.

Гэри инстинктивно сбросил скорость. Рука потянулась к кнопке стеклоподъёмника.

— Им нужно помочь… Мы можем взять хотя бы ребёнка… И женщину….

— Не смей!

Голос Терезы хлестнул как кнут. Она даже не повернула головы, продолжая изучать темноту впереди.

— Гэри, если ты остановишься, нас выкинут из машины через три секунды. И хорошо, если просто выкинут.

— Но мэм, мы не можем просто проехать мимо! Там дети!

— Всем не поможешь, Гэри. Это арифметика выживания. У нас два места сзади. Их тысячи. Кого ты выберешь? Того мальчика? Или вон ту старуху? Или того парня с монтировкой, который уже смотрит на твои колёса?

В этот момент кто-то действительно бросился к их машине со стороны обочины. Мужчина в деловом костюме, теперь грязном и рваном, забарабанил ладонями по стеклу с пассажирской стороны. Его лицо перекошено от ужаса, рот открыт в беззвучном крике.

— Откройте! — доносилось глухо сквозь стекло. — У меня деньги! Я заплачу!

Тереза встретилась с ним взглядом. В её голубых глазах он не увидел ни жалости, ни страха. Только ледяную стену.

— Жми на газ, — скомандовала она. — Быстрее!

Руки застучали в окно сильнее, к мужчине присоединились ещё двое. Кто-то дёрнул ручку двери.

Гэри всхлипнул, но вдавил педаль акселератора. Старая «Тойота» дёрнулась, двигатель натужно взревел, и они оторвались от преследователей. Стук прекратился, сменившись ударом чего-то тяжёлого по багажнику.

— У тебя есть телефон? — резко спросила Тереза, стараясь отвлечься от боли в боку. Сломанное ребро пульсировало при каждом толчке, отдавая горячими иглами в лёгкое.

Гэри, не отрывая взгляда от дороги, трясущейся рукой указал на панель приборов.

— Там… в нише. Самсунг. Но он старый.

Тереза схватила потёртый смартфон. Экран был цел. Она нажала кнопку активации. Аппарат ожил. Из-за того, что лежал выключенным или экранирование корпуса помогло. Батарея показывала 15%.

Она судорожно открыла номеронабиратель. Пальцы зависли над виртуальной клавиатурой. Кому звонить?

Алекс… Его номер она помнила. Но Алекса больше нет. Маркус. Она знала его личный номер, но сейчас, в стрессе, цифры путались. 202–555… или 556? Она набрала комбинацию, которую, как ей казалось, помнила.

Тишина. Даже не гудки. Просто мёртвая, ватная тишина цифрового небытия. Она посмотрела на верхний угол экрана. Значок антенны был перечёркнут крестиком.

— Чёрт! — швырнула с силой телефон обратно на панель женщина. — Связи нет. Вышки сдохли.

— Ничего нет? — с надеждой спросил Гэри. — Может, 911?

— Нет никакого 911, Гэри! — рявкнула она. — Нет полиции, нет пожарных, нет президента! Есть только мы и эта чёртова дорога.

Тереза откинулась на подголовник и закрыла глаза, пытаясь унять тошноту. Реальность происходящего накатывала волнами. Ещё час назад, всего шестьдесят минут, она сидела в кресле гримёра, обсуждая, какой оттенок помады лучше подходит к её блузке. Она пила воду «Voss», она была королевой эфира. А сейчас она едет в машине сантехника, воняет гарью и потом, и готова убить любого, кто встанет у неё на пути.

Город исчез. Вашингтон, центр мира, превратился в радиоактивную воронку. Студия GBN, её роскошная квартира, любимый итальянский ресторан, всё это теперь просто атомы, разлетающиеся в стратосфере.

— Проклятье! — прошипела она сквозь зубы, когда машину тряхнуло на очередной яме.

— Что, болит? — сочувственно поинтересовался Гэри, объезжая перевёрнутый фургон доставки.

— Ничего, переживу, — отмахнулась Мэй, прижимая локоть к боку. — Главное, добраться до нужного места. Следи за дорогой.

ПНа некоторых участках поток машин становился плотнее. Паника нарастала. Впереди кто-то пытался развернуться через сплошную, создав затор. Слышался скрежет металла. Кто-то кого-то протаранил. Люди выскакивали из машин, начиналась драка и стрельба.

Вдруг впереди, прямо в свете их фар, на дорогу выскочила фигура. Это был худой, жилистый парень латиноамериканской внешности, в окровавленной майке и широких джинсах. Он не просто голосовал. Он бросился наперерез, размахивая руками как ветряная мельница. Другой рукой он поддерживал молодую девушку, совсем девчонку, которая едва переставляла ноги. Её живот явно говорил о большом сроке.

— ;Ayuda! — кричал парень. — ;Por favor!;Mi mujer!

Гэри, увидев беременную, инстинктивно ударил по тормозам. Колёса пошли юзом, «Тойота» клюнула носом и остановилась в метре от пары.

— Зачем ты это сделал?! — взвизгнула Тереза, хватаясь за ручку двери. — Езжай дальше! Объезжай их!

— Мэм, так нельзя, — покачал головой Гэри, глядя на девушку, которая согнулась от боли, держась за живот. — Она беременна. Им требуется помощь. Мы не звери.

— Нам также требуется помощь! — сжала губы в тонкую линию женщина.

Её интуиция, отточенная годами жизни в серпентарии медиа-бизнеса, выла сиреной.

— Гэри, не будь идиотом!

Но Гэри уже разблокировал двери. Он приоткрыл свою и начал выбираться наружу, с лицом доброго самаритянина.

— Эй, парень! Всё хорошо, мы…

Договорить он не успел.

Латинос мгновенно изменился в лице. Маска мольбы слетела, обнажив звериный оскал отчаяния. Он выхватил из-за пояса джинсов пистолет, воронёный, потертый «Glock 17», и сунул ствол прямо в лицо Гэри.

— ;C;llate la boca, pendejo! — заорал он, срываясь на визг. — ;Sal del coche! ;Ahora mismo! (Заткнись, придурок! Выходи из машины! Сейчас же!)

Гэри удивлённо ойкнул, застыв с поднятыми руками.

— Но… я же хотел помочь…

— ;A la mierda tu ayuda! — ткнул стволом Гэри в щёку парень. — Вылезай! И суку свою белобрысую вытаскивай! ;R;pido!

Гэри медленно, трясясь от животного ужаса, выбрался из машины. Парень перевёл безумный взгляд на пассажирское сиденье.

— ;T; tambi;n, rubia! (Ты тоже, блондинка!) Vamos!

Тереза медленно открыла дверь. В её голове не было страха. Только холодная, кипящая ярость. Ярость на Гэри за его глупость. Ярость на этого парня. Ярость на весь мир, который решил поставить её на колени. Она выбралась из салона. Ночной воздух был пропитан запахом жжёной резины.

— Ключи! — орал парень, подталкивая свою беременную подругу к задней двери. — Оставь ключи, cabr;n! А ты, силиконовая, стой там, где стоишь!

Девушка плакала, что-то бормоча по-испански:

— Mateo, no… por favor, no les hagas da;o… (Матео, нет… пожалуйста, не делай им больно…)

— ;Cierra el pico, Elena! (Заткни рот, Елена!) Нам нужно ехать! Ради ребёнка!

Тереза стояла у открытой двери, подняв руки. Взгляд голубых глаз шарил по земле. Асфальт был усеян различным мусором. Осколки пластика, битое стекло, куски покрышек. И вот оно.

У самого носка её ноги лежал кусок ржавой, толстой проволоки, видимо, остатки корда от взорвавшейся шины грузовика. Сантиметров пятнадцать длиной, загнутый, острый как игла.

— Отошли от машины! На обочину! — скомандовал Матео, размахивая «Глоком».

Парень находился на взводе. Палец плясал на спусковом крючке. Одно неверное движение, и он выстрелит просто от нервов.

Тереза медленно наклонилась, будто ей стало плохо от боли.

— Пожалуйста… у меня ребро сломано… — простонала она жалобно.

— ;Me vale verga! (Мне плевать!) Двигай!

Она нащупала проволоку. Холодный, шершавый металл лёг в ладонь. Пальцы сжались на нём мёртвой хваткой.

— Давай, Елена, садись!

Латинос на секунду отвлекся, подталкивая девушку к машине. Гэри стоял в двух шагах, парализованный страхом.

Это был момент. Тот самый, который отделяет жертву от хищника. Тереза выпрямилась. В ней больше не было светской львицы. В ней проснулась Тара Мэйсон, девчонка из трейлерного парка, которая однажды пырнула отчима вилкой, когда тот полез к ней пьяным.

Она сделала два быстрых шага. Не к парню с пистолетом, так как это было бы самоубийством. Она рванулась к девушке.

Матео не успел среагировать. Тереза оказалась за спиной беременной Елены. Левой рукой она рывком обхватила её за шею, прижимая к себе как живой щит. Правая рука взметнулась вверх. Острый, ржавый конец проволоки замер в миллиметре от правого глаза девушки.

— ;No! — заорала Елена.

— Брось пушку!

Голос Терезы звучал низко, гортанно, страшно.

— Брось, сука, или я выколю ей глаз и достану до мозга!

Матео замер. Он направил пистолет на Терезу, но видел перед собой только искажённое ужасом лицо своей жены.

— ;Su;ltala! (Отпусти её!) Я убью тебя!

— Ты не успеешь, амиго, — прошипела Тереза прямо в ухо девушке. — Я воткну эту дрянь ей в глазницу раньше, чем ты нажмёшь на спуск. Хочешь проверить реакцию? Хочешь, чтобы твой ребёнок родился в луже мозгов своей матери?

Она чуть надавила проволокой. Елена взвизгнула, чувствуя металл на веке, обмочившись от страха.

— Mateo! ;Haz lo que dice! (Матео! Делай, что она говорит!)

— Ты больная сука, — прохрипел Матео с дрожащими руками. — Она же беременна…

— А мне насрать! — рявкнула Тереза. — Думаешь, ты один хочешь жить? Бросай ствол! На землю! Сейчас же, или я сделаю из неё одноглазого пирата! Считаю до трёх! Раз!

— Не надо! — закричал Гэри, закрывая голову руками. — Тереза, не делайте этого!

— Два!

Тереза сильнее вжала проволоку. По щеке девушки потекла капля крови. Царапина на веке. Матео сломался. Его плечи поникли. Он не был убийцей, он был просто напуганным мальчишкой. С глухим стуком «Глок» упал на асфальт.

— ;Est; bien! ;Est; bien! (Хорошо! Хорошо!) Не трогай её…

— Пни его в кусты! — скомандовала женщина.

Матео смотрел на неё непонимающе.

— Отшвырни пистолет ногой, живо, придурок!

Парень пнул оружие. Пистолет заскользил по асфальту и улетел в высокую траву обочины.

— А теперь отойди. На пять шагов назад. Руки за голову.

Матео, рыдая, попятился.

— Пожалуйста… мы просто хотели уехать…

Тереза не слушала. Она продолжала крепко держать девушку, чувствуя, как бьётся жилка на её шее.

— Гэри! — крикнула она. — Садись за руль! Быстро!

Уилсон стоял, глядя на неё как на демона, восставшего из ада.

— Что…

— Гэри, мать твою, если ты сейчас не сядешь в машину, я уеду одна, а ты останешься с ними!

Это подействовало. Мужчина, спотыкаясь, бросился к водительскому месту. Двигатель всё ещё работал.

Тереза дождалась, пока Гэри захлопнет дверь. Затем она резко толкнула беременную девушку вперёд, прямо на её парня. Елена с криком полетела на Матео, и они оба рухнули на асфальт. А тем временем, Тереза метнулась к пассажирской двери, запрыгнула внутрь и захлопнула её.

— Гони, чёрт возьми! — рявкнула она, тяжело дыша.

Гэри, бледный как полотно, вдавил педаль. «Тойота» рванула с места с пробуксовкой, оставляя позади клубы сизого дыма.

В зеркале заднего вида Тереза увидела, как Матео вскочил и побежал к обочине, видимо, искать пистолет в траве. Но было уже поздно. Они ушли.

Тереза разжала пальцы. Ржавая проволока, орудие её победы, упала на коврик под ноги. Её руки дрожали, но не от страха, а от адреналинового отката. Она только что перешагнула черту. Окончательно.

— Это было… — начал было Гэри, но голос его сорвался.

Он сглатывал, пытаясь найти слова.

— Вы… вы бы правда это сделали? С беременной?

Тереза повернулась к нему. В полумраке салона её лицо казалось высеченным из камня.

— Я сделала то, что нужно было, чтобы мы остались в живых, Гэри. Он бы выкинул нас. Или пристрелил. Ты это понимаешь?

— Но так нельзя… Это не по-человечески…

— Человечность осталась там, в Вашингтоне, — отрезала она. — Вместе с хлюпиком президентом, со сраной конституцией и со сраными правами человека. Теперь есть только мы и они.

Она отвернулась к окну.

— Больше. Никогда. Не останавливайся. Ты меня понял?

Гэри не ответил. Он просто кивнул, глотая слёзы, и вцепился в руль так, будто хотел его задушить.

Они продолжали ехать дальше. Снаружи доносились далёкие сирены, крики, иногда, звуки выстрелов. Мир катился в пропасть, и Тереза Мэй, бывшая звезда экрана, только что доказала, что она готова лететь вниз быстрее всех, но лишь для того, чтобы приземлиться на мягкое первой.

Старая Toyota Camry, скрипя уставшей подвеской на каждом ухабе, свернула с забитой, превратившейся в стальное кладбище трассы 495. Они ушли на второстепенную дорогу, узкую ленту асфальта, змеящуюся среди холмистой сельской местности Мэриленда. Здесь тьма казалась гуще, первобытнее. Уличные фонари не работали. Электросеть штата умерла в ту же секунду, что и Вашингтон. Единственным источником света оставались жёлтые, тусклые фары автомобиля, выхватывающие из ночи стволы деревьев и почтовые ящики.

Двигатель, простой четырёхцилиндровый агрегат, лишённый капризных микросхем, работал как швейцарские часы, или, скорее, как надёжный советский трактор. Медленно, монотонно, но неотвратимо он тащил их прочь от эпицентра. Внутри салона стояла давящая тишина, нарушаемая лишь гулом резины по асфальту, свистом ветра в щелях старого кузова и тяжёлым, прерывистым дыханием Гэри.

Водитель сжимал руль побелевшими пальцами так, будто от силы его хватки зависела не только их жизнь, но и целостность земной коры. Его взгляд метался от дороги к зеркалу заднего вида, где небо пульсировало жутким, болезненным свечением. Багрово-фиолетовое зарево на юго-востоке не угасало, оно словно въелось в саму ткань ночи, напоминая незаживающую рану на теле мира.

Тереза молчала. Она сидела, прижавшись лбом к холодному боковому стеклу. Её тело била мелкая дрожь. Шок отступал, уступая место холоду и адреналиновому отходняку. В глазах до сих пор плавали радужные круги и фиолетовые пятна, отпечаток того «второго солнца», которое сожгло её прошлую жизнь. Но её сознание, тот самый инструмент, который сделал её королевой эфира, уже работало с ледяной, безжалостной чёткостью.

В голове крутился список. Не покупок, не гостей на эфир. Список потерь.

Алекс. Его больше нет. Это факт, который нужно просто принять, как сводку погоды.

Маркус. Жив. Где-то прячется, сукин сын.

Карьера. Смешное слово. Кому нужна «Голос Нации», когда самой нации, возможно, уже не существует?

Каждый пункт списка её жизни был перечёркнут жирной, кровавой чертой. Осталось только одно слово, пульсирующее в висках в такт биению сердца: «Выжить».

Навигатора не было. Смартфон валялся где-то в кювете, бесполезный кусок стекла. Тереза полагалась на свою феноменальную память и смутные, обрывочные указания, которые когда-то, за бокалом виски, хвастливо бросил Маркус, описывая владения своего партнёра.

«Роскошный особняк в георгианском стиле, Тереза. Настоящее поместье, как в „Унесённых ветром“, только с защитой пятого класса. Забор из песчаника, дубовая аллея. Никаких указателей, мы любим приватность. Свернёшь у старой водонапорной башни на грунтовку…»

Она заставляла Гэри сворачивать на всё более узкие и тёмные дороги, ориентируясь по интуиции и скудным ориентирам, выхваченным фарами из темноты. Вот силуэт заброшенной методистской церкви, о которой говорил Маркус, вот ржавый остов трактора в поле. Об этом он ничего не говорил, но трактор был.

Гэри не выдержал тишины. Ему нужно было болтать, чтобы не сойти с ума. Звук собственного голоса стал единственной ниточкой, связывающей его с реальностью, которая рассыпалась на куски.

— Моя Линда… — начал он, и голос его сорвался, скрипнув, , словно ржавая петля. — Она же сегодня собиралась к сестре. В Арлингтон. У сестры день рождения… Сорок пять лет. Они, наверное, торт купили. Шоколадный. Линда любит шоколадный…

Тереза не ответила. Она даже не повернула головы. Ей было плевать на Линду, на сестру и на шоколадный торт. Это были фантомы мёртвого мира.

— А я ей утром сказал, что задержась, — продолжал Гэри, глотая слова. — На объекте трубы прорвало. Она обиделась. Сказала: «Вечно ты со своей работой, Гэри». А я даже не поцеловал её на прощание. Просто хлопнул дверью. Мы ведь, как бы, вроде снова собирались сойтись.

Машина подпрыгнула на колдобине. Гэри судорожно выровнял руль.

— Как думаете, мэм…

Он впервые осмелился посмотреть на неё, ища утешения.

— Может, они успели? Может, в метро спустились? Я слышал, метро глубокое. Там же должны быть убежища, правда? В фильмах всегда показывают…

Тереза медленно перевела на него взгляд. В темноте салона её голубые глаза казались чёрными провалами.

— В Арлингтоне находится Пентагон, Гэри, — произнесла она сухо, без тени сочувствия. — Это цель номер один. Там не то что метро… Там грунт спекся в стекло на глубину в тридцать метров.

Гэри издал звук, похожий на скулеж побитой собаки.

— Зачем вы так… Нельзя же так… Надежда должна быть.

— Надежда — это товар для идиотов, который я продавала каждый вечер в прайм-тайм, — жестко отрезала она. — Сейчас есть только факты. Ты везёшь меня, я даю тебе шанс выжить. Это сделка. Следи за дорогой.

Гэри замолчал, шмыгая носом. Он вытирал слёзы грязным рукавом куртки, размазывая по лицу сопли.

— Мы ведь ничего плохого не делали, — пробормотал он уже тише, словно сам с собой. — Я налоги платил. Кредит за дом выплачивал. В церковь ходил по воскресеньям. Почему они с нами так? Кто это вообще? Русские? Китайцы? Иранцы?

— Какая теперь разница? — снова отвернулась к окну Тереза.

— Разница есть! — вдруг вспылил он, ударив ладонью по рулю. — Должна быть причина! Нельзя просто так взять и… и сжечь всё! У меня дочь в колледже в Бостоне. Джессика. Она на ветеринара учится. Что с Бостоном, мэм? Вы же из новостей, вы всё знаете. Что с Бостоном?

— Заткнись, Гэри, — устало сказала Тереза. — Просто заткнись и экономь топливо.

— Мы точно не заблудились?

Его вспышка гнева угасла так же быстро, как и родилась, сменившись липким страхом. Он посмотрел на приборную панель. Стрелка топлива неумолимо ползла влево., Бензина осталось на треть бака.

— Если мы встанем здесь, в лесу…

— Мы близко, — прозвучали слова Терезы как приказ. — Я узнаю эти холмы. Вон там, справа, должна быть водонапорная башня.

И она не ошиблась. Через пару минут фары выхватили из тьмы ржавый, покосившийся силуэт старой башни, похожий на скелет гигантского насекомого.

— Направо. На грунтовку.

Тойота съехала с асфальта. Гравий зашуршал под колёсами, камни начали барабанить по днищу. Лес вокруг стал гуще, деревья нависали над дорогой, образуя зловещий тоннель.

Вскоре впереди показалось препятствие. Высокий забор из тёсаного камня, массивный и неприступный, тянулся в обе стороны, теряясь в темноте. За ним угадывались силуэты вековых деревьев. Это было оно. Поместье Саймонса. Крепость сильных мира сего.

— Ворота, — скомандовала Тереза, подаваясь вперёд.

Кованые ворота, украшенные вензелями, оказались приоткрыты. Не гостеприимно распахнуты, а именно брошены. Одна створка висела криво, словно её протаранили. Механизм электропривода был выворочен.

— Въезжай, — бросила она.

— Мэм, это частная собственность… Там могут стрелять,

Гэри колебался, нога зависла над педалью тормоза.

— Там не будут стрелять, Гэри. Там уже некому стрелять. Жми на газ!

Тойота протиснулась в проём, едва не задев зеркалом каменный столб. Дубовая аллея, о которой с таким пафосом рассказывал Маркус, действительно существовала. Древние дубы смыкали кроны над головой, создавая величественный коридор. Но сейчас эта аллея напоминала не парадный подъезд к обители власти, а место после побоища или панического бегства.

По краям гравийной подъездной дорожки, уткнувшись носами в кусты или стволы деревьев, стояли брошенные машины. И это были не «Тойоты». Серебристый «Мерседес S-класса» с распахнутой настежь водительской дверью. Чёрный «Лэнд Ровер», у которого работали «аварийки», ритмично озаряя лес жёлтыми вспышками.

На белом гравии валялись вещи. Раскрытый чемодан «Louis Vuitton», из которого вывалились шёлковые рубашки, втоптанные теперь в грязь. Кожаный портфель, из которого ветер разносил бумаги. Разбитая бутылка коллекционного коньяка, чьё содержимое смешалось с пылью.

— Господи… — прошептал Гэри, объезжая брошенный спорткар «Порше», перегородивший полдороги. — Куда они все делись?

Впереди показался особняк. Величественное здание с белыми колоннами и широкой лестницей. Дом сиял огнями, но это сияние было хаотичным, истеричным. Работали автономные дизель-генераторы. Их гул был слышен даже сквозь закрытые окна машины. В окнах метались тени. На лужайке перед домом валялись какие-то коробки, картины в золочёных рамах, шубы.

Ощущение было сюрреалистичным. Словно «Титаник» тонул не в океане, а посреди мэрилендского леса.

Гэри остановил машину в стороне от основного входа, возле фонтана, который почему-то продолжал работать, выбрасывая струи воды в отравленный воздух.

— Что здесь происходит? — прошептал он, глядя на двух мужчин в дорогих костюмах, которые бежали от дома к гаражам, таща тяжёлые металлические кейсы. Они спотыкались, орали друг на друга, полностью утратив человеческий облик.

— Эвакуация, — холодно констатировала Тереза, расстёгивая ремень безопасности. — Тех, кто был в курсе. Тех, кого предупредили заранее. Но, похоже, что-то пошло не так.

Горечь, едкая, как желчь, подступила к горлу. Маркус предупредил её. Да. Но лишь в самый последний момент. Лишь для того, чтобы использовать её талант манипулятора до конца. «Второй акт». Актом оказался конец света, а она была всего лишь реквизитом, который забыли убрать со сцены.

«Может, он надеялся, что катастрофа не произойдёт? До самого конца?»

— Жди меня здесь! — крикнула она Гэри.

— Мэм, я не останусь здесь один! Я пойду с вами!

— Сиди в машине, идиот! Если я не вернусь через десять минут, то уезжай. Вали на север, в Канаду, куда угодно.

Она выпрыгнула из машины. Её босые ноги коснулись холодного, острого гравия. Боль пронзила ступни и сломанное ребро, но это была отрезвляющая боль. Она заставила сознание сфокусироваться. Тереза побежала к дому, игнорируя безумную суету вокруг.

Мимо неё пронеслась женщина в вечернем платье, поверх которого была наброшена дорогая дублёнка. Она бестолково кружилась на месте, сжимая в руках маленькую трясущуюся собачку, и рыдала, размазывая тушь.

— Где Ричард? Вы не видели Ричарда? У него ключи от вертолёта!

Тереза оттолкнула её с дороги.

Из широких ворот гаража с рёвом вырулил огромный бронированный «Кэдиллак Эскалейд». Он не стал тормозить, увидев бегущую женщину. Тереза едва успела отпрыгнуть за каменную вазу с цветами. Внедорожник пронесся мимо, обдав её гравием, и помчался к воротам, снося на своём пути брошенные чемоданы.

Её не узнавали. Или не хотели узнавать. Звезда телеэкрана, «Голос Нации», сейчас выглядела как оборванка. Разорванная дизайнерская блузка, пропитанная кровью из пореза на руке, спутанные волосы, грязные ноги. Она была никем. Просто ещё одной помехой на пути к спасению.

Женщина взбежала по мраморным ступеням и ворвалась в холл. Здесь царил запах гари, дорогого парфюма и животного страха. Роскошный паркет был исчерчен грязными следами ботинок. Картины со стен были сорваны. Остались только светлые прямоугольники на обоях.

И она увидела его. В глубине холла, у массивного камина, в котором ревело пламя, стоял Уильям Саймонс. Хозяин дома, теневой кардинал оборонной промышленности, человек, который решал судьбы бюджетов и войн.

Он был одет безупречно. Смокинг, галстук-бабочка развязана и висит на шее. В одной руке он держал бокал с янтарной жидкостью, а другой методично, с пугающим спокойствием бросал в огонь папки с документами. Жёлтые, красные, синие папки летели в пламя, превращаясь в пепел. Секреты на миллиарды долларов. Компроматы. Схемы. Всё это горело.

Его лицо, обычно невозмутимое и надменное, с тем особым лоском, который дают большие деньги, сейчас было серым. Это был цвет пепла. Глаза ввалились.

— Саймонс! — крикнула Тереза, пробиваясь к нему сквозь поток слуг, которые тащили какие-то коробки к чёрному входу. — Саймонс, где Маркус?!

Лоббист замер. Он медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по ней, не выражая ни удивления, ни узнавания. Пустота.

— А, мисс Мэй… — произнёс он голосом, лишённым интонаций. — Вы живы. Поздравляю. Это… неожиданно.

— Маркус послал меня!

Она подбежала к нему, хватая за лацкан смокинга, оставляя на дорогой ткани кровавый отпечаток.

— Он сказал ехать сюда! Сказал найти ван Дорена! Самолёт! Где самолёт?

При имени Маркуса лицо Саймонса искривилось. В его глазах мелькнула искра. Не уважения, не страха, а чистой, дистиллированной ненависти.

— Маркус… — прошипел он, сплёвывая это имя как кусок гнилого мяса. — Этот пронырливый грек. Этот крысиный король. Он всегда знал, когда бежать.

Саймонс швырнул очередную папку в огонь.

— Он спас свою шкуру одним из первых, милая. Ещё до первого удара. Его «Гольфстрим» поднялся с Эндрюс за двадцать минут до вспышки. Он сейчас, наверное, уже над Атлантикой. Пьёт шампанское и смотрит, как горит Америка.

Тереза почувствовала, как ноги подкашиваются. Маркус улетел. Он солгал. Он отправил её сюда, в эту ловушку, просто чтобы избавиться от лишнего свидетеля? Или чтобы дать ложную надежду?

— Ван Дорен… — прошептала она, цепляясь за последнюю соломинку. — Маркус сказал про ван Дорена. Папка… самолёт…

— Ван Дорен ждал вас, — равнодушно кивнул Саймонс, делая глоток из бокала. — На восточной террасе. У него был вертолёт. Последний эвакуационный борт для «особо важных активов».

Он посмотрел на массивные напольные часы, маятник которых продолжал размеренно качаться.

— Но вы опоздали, Тереза. Он ушёл десять минут назад. Ровно десять минут. Увидел гриб над Вашингтоном, получил данные телеметрии и дал команду на взлёт. Ждать он не стал. У него строгий протокол.

Ледяная рука сжала её сердце, выдавливая из него остатки надежды. Опоздала. На десять минут. Из-за пробок, из-за Гэри, из-за собственной глупости.

— Куда? — сорвался на хрип голос Терезы. — Куда они полетели?

Саймонс усмехнулся. Страшной, мертвенной улыбкой.

— У него был свой маршрут. Теперь у каждого свой маршрут, мисс Мэй. В бункер в Западной Вирджинии? На острова? Какая разница. Эвакуационные списки закрыты. Мест нет. Билеты на ковчег распроданы.

Тереза отпустила его лацкан. Она попятилась назад, натыкаясь на перевёрнутый стул. Отчаяние, чёрное и всепоглощающее, накатило на неё волной. Её кинули. Снова. Сначала Алекс со своим скучным ужином, теперь Маркус со своей великой игрой, теперь этот призрачный ван Дорен. Все использовали её. Она была голосом нации, но когда нация начала умирать, голос оказался никому не нужен.

Женщина огляделась. Зал пустел. Даже слуги разбежались. Остался только Саймонс и огонь.

— Всё так плохо, да? — спросила она.

Голос казался слишком чужим, спокойным, словно она спрашивала о биржевых котировках. Мужчина вздохнул, допил виски и швырнул пустой бокал в камин. Стекло лопнуло со звоном.

— Атаковано всё США, насколько я знаю. Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Чикаго, Хьюстон. Шахты в Дакоте. Базы флота в Норфолке и Сан-Диего. Русские ударили всем, что у них было. А у них было много.

Он повернулся к ней, и в его глазах Тереза увидела отражение огня.

— Но не волнуйтесь, — скривился он, иронизируя. — Патриотизм торжествует. Мы также нанесли ответный удар. Система «Периметр» сработала, наши «Трайденты» ушли. Через двадцать минут России тоже не станет. Мы убили друг друга, Тереза. Мы победили.

Он рассмеялся. Сухим, каркающим смехом.

— А теперь, если позволите, у меня есть ещё одна бутылка «Macallan» 1946 года и заряженный «Smith & Wesson» в кабинете. Я предпочитаю уйти на своих условиях, а не от лучевой болезни. Прощайте, мисс Мэй. И удачи. Она вам понадобится больше, чем деньги.

Саймонс развернулся и медленно, с достоинством пошёл вверх по широкой лестнице, исчезая в темноте второго этажа.

Тереза осталась стоять в холле одна. Вокруг трещал огонь в камине, пожирая тайны мёртвой империи. Снаружи доносился гул генераторов и далекие, раскатистые звуки. То ли гром, то ли новые взрывы где-то за горизонтом.

Она посмотрела на свои руки. Грязные, в крови и саже. Маникюр, который стоил двести долларов, был уничтожен. Теперь она одна. Никаких самолётов. Никаких бункеров для избранных. Только старая «Тойота» и испуганный сантехник Гэри у ворот.

Тереза медленно выдохнула. В её взгляде, устремлённом на горящий камин, что-то изменилось. Страх выгорел. Осталась холодная, злая пустота. Она наклонилась, подняла с пола чью-то оброненную зажигалку, тяжёлую, золотую Zippo. Щёлкнула крышкой. Огонёк вспыхнул.

— Второй акт, значит, — прошептала она. — Ну что ж, Маркус. Посмотрим, кто доживёт до финала.

Женщина резко развернулась и пошла к выходу. Не бегом, а быстрым, уверенным шагом. Босые ноги больше не чувствовали боли. Она возвращалась к машине. У неё был транспорт. У неё был водитель. И у неё была цель, выжить назло им всем. Назло Маркусу, назло русским, назло Богу.

Она вышла на крыльцо. Гэри всё так же сидел в машине, вцепившись в руль. Увидев её, он встрепенулся.

Тереза подошла к пассажирской двери, рывком открыла её и села.

— Где самолёт? — спросил Гэри, глядя на неё с надеждой. — Они возьмут нас?

Женщина посмотрела на него. В этот момент она окончательно похоронила Терезу Мэй, телезвезду.

— Самолёта нет, Гэри. Нас никто не ждёт.

Гэри побледнел.

— Тогда… что нам делать? Мы умрём здесь?

— Нет, — твёрдо сказала она. — Мы уезжаем. Сейчас. Разворачивайся.

— Куда?

— Подальше отсюда. На запад. В горы. В Аппалачи. Туда, где нет городов, нет баз и нет людей.

Она откинулась на сиденье и закрыла глаза.

— Поехали, Гэри. Спектакль окончен. Начинается реальность.

Двигатель «Тойоты» работал на холостых оборотах, наполняя салон мелкой вибрацией. Гэри уже положил руку на рычаг переключения передач, готовясь развернуть машину и увезти их в призрачную безопасность гор, как вдруг в боковое стекло со стороны пассажира постучали. Звук был резким, костяным. Тук-тук-тук. Не просьба, а требование.

Тереза вздрогнула, болезненно схватившись за сломанное ребро. Из темноты, соткавшись из ничего, возникла фигура. Мужчина. Высокий, подтянутый, в безупречно сидящем чёрном костюме, который казался неуместным в этом аду из грязи и паники. В левой руке он держал матовый титановый кейс, пристёгнутый к запястью наручником.

Гэри испуганно дёрнулся, но Тереза, ведомая инстинктом, чуть опустила стекло. В нос ударил запах гари, смешанный с дорогим одеколоном «Tom Ford».

— Мисс Мэй, — произнёс мужчина.

Голос был ровным, лишённым эмоций, как у голосового помощника.

— Я слышал ваш разговор с мистером Саймонсом. Вы ищете выход.

Тереза всмотрелась в его лицо. Холодные серые глаза, волевой подбородок, ни капли пота на лбу. Он выглядел как человек, который не просто знает, где выход, но и держит от него ключи.

— Кто вы? — спросила она, чувствуя, как сердце, только что готовое смириться с концом, вновь забилось в бешеном ритме надежды.

— Меня зовут Кевин Соммерс. Я начальник службы безопасности Артура Варенберга.

Варенберг. Фамилия вспыхнула в её памяти неоновой вывеской. Медиамагнат, инвестор, владелец частных военных компаний. Человек, чьё состояние оценивалось в цифрах, которые сложно представить.

— И вы… вы нам поможете? — дрогнул голос Терезы.

Соммерс скользнул взглядом по салону старой «Тойоты», задержавшись на перепуганном лице Гэри, затем снова посмотрел на Терезу. Он коротко кивнул.

— Мистер Варенберг ценит профессионалов. Он считает, что ваш голос может пригодиться в… новом мире. Но времени нет.

Не дожидаясь приглашения, он открыл заднюю дверь и скользнул на сиденье. Салон сразу стал теснее. От Соммерса веяло холодной уверенностью.

— Езжайте вон за тем чёрным «Subaru», — скомандовал он, указывая на внедорожник, который только что выехал из боковых ворот поместья, ослепляя их красными стоп-сигналами. — Не отставать. Дистанция пять метров.

Гэри, всё ещё находясь в ступоре, посмотрел на Терезу. Та кивнула, глазами умоляя его подчиниться.

— Делай, что он говорит, Гэри. Пожалуйста.

«Тойота» дёрнулась и покатила по гравию вслед за внедорожником охраны. Они миновали кованые ворота, оставив позади особняк Саймонса, памятник уходящей эпохе.

— Куда мы едем? — спросила Тереза, оборачиваясь назад.

Боль в ребре стала тупой, фоновой.

— Здесь есть частный аэродром, старый, времён Второй мировой, но с удлинённой полосой, — ответил Соммерс, проверяя что-то на своём защищённом планшете. — В пяти милях к востоку. Там ждёт борт. Мы взлетаем через пятнадцать минут.

Машина выехала на дорогу. Это была уже не та пустынная грунтовка, по которой они приехали. Они влились в поток на шоссе местного значения. И это было страшно.

Дорога была забита. Бесконечная вереница машин ползла на север. Кто-то ехал по обочине, кто-то шёл пешком, таща за собой чемоданы, детей, тележки из супермаркетов. Люди бежали от огненного столба, который всё ещё подпирал небо на юге. Лица пешеходов, освещённые фарами, были масками ужаса.

Гэри вцепился в руль, стараясь не смотреть на тех, кто стучал ладонями по стёклам их машины, умоляя остановиться.

— Держитесь бампера «Subaru», — жестко напомнил Соммерс. — Если нас отсекут, они не будут останавливаться, чтобы нас ждать.

В салоне повисла тишина. Мимо проплывали фермы, тёмные дома. Мир умирал, но делал это в странном, замедленном темпе.

— Что случилось? — наконец спросила Тереза.

Ей нужно было знать. Профессиональная деформация требовала анализа даже на краю могилы.

— Почему они решились? Почему сейчас? Разведка молчала…

Соммерс оторвался от планшета. В зеркале заднего вида Тереза поймала его тяжёлый взгляд.

— Разведка не молчала, мисс Мэй. Просто никто не хотел слушать. Нельзя вечно дразнить медведя палкой через забор и надеяться, что забор выдержит.

— Это всё политика Джонса, — неожиданно зло встрял Гэри.

Голос мужчины дрожал от напряжения.

— Он слишком слабый президент… А ещё этот удар по Ирану… Говорили же, что это перебор! Что русские впишутся! А теперь что? Моей Линды больше нет из-за их грязных игр!

В машине стало тихо. Гэри тяжело дышал. Его костяшки пальцев побелели. Ни Тереза, ни Соммерс не ответили ему. Спорить о политике мертвецов было бессмысленно. Президента Джонса, скорее всего, уже не существовало. Либо он стал пеплом в Белом доме, либо крысой, дрожащей в бункере под горой. В любом случае, он больше не имел значения.

Внедорожник впереди резко свернул направо, сбивая хлипкий шлагбаум с надписью «Частная собственность».

— Дай газу! — рявкнул Соммерс. — Мы на финишной прямой.

Гэри вдавил педаль. «Тойота» взревела, проскакивая в проём. Они оказались на территории небольшого аэродрома.

Здесь царил хаос, ещё более страшный, чем на шоссе.

Вдоль взлётной полосы, освещённой мощными прожекторами, стояли десятки брошенных дорогих автомобилей. «Бентли», «Феррари», лимузины. Но не машины привлекали внимание. Люди.

Сотни людей. Местные жители, персонал аэродрома, те, кто прорвался через ограждение. Они толпились у сетчатого забора, отделяющего парковку от взлётного поля. Они кричали, тянули руки. А на самой полосе, прогревая турбины, стояли самолёты. Бизнес-джеты. Глянцевые, белые птицы спасения.

Внедорожник Соммерса, не снижая скорости, пошёл на таран сетчатых ворот. Секция забора с грохотом рухнула.

— Не отставать! — кричал Соммерс. — Прямо за ним!

Они вылетели на бетон рулёжной дорожки. Впереди, в конце полосы, стоял он, «Bombardier Global 7500». Вершина авиастроения. Изящный, хищный силуэт, способный перелететь половину земного шара без дозаправки. Его двигатели уже выли, поднимая вихри пыли. Трап был опущен.

— Внимание! — стал стальным голос Соммерса. — Сейчас будет жарко.

Сбоку, из темноты ангаров, к самолёту бежала группа людей. Человек тридцать. Не богачи. Обычные люди, механики в промасленных комбинезонах, женщины с детьми, какие-то подростки. Они поняли, что это последний борт. Они бежали к трапу с отчаянием обречённых.

Охрана Варенберга, коренастые парни в тактическом снаряжении, стоявшие у трапа, вскинули автоматы. Раздались сухие, резкие хлопки. Как будто кто-то лопал пузырчатую плёнку.

Тереза увидела, как бегущий впереди мужчина в синей куртке споткнулся и рухнул лицом в бетон. Женщина рядом с ним закричала, но следующий выстрел оборвал её крик.

— Господи! — взвизгнул Гэри, инстинктивно ударяя по тормозам.

Машину занесло.

— Они же стреляют в людей!

— Не сбавляй скорость, идиот! — подался вперёд Соммерс, хватаясь за спинку водительского сиденья. — Жми! Иначе мы останемся здесь!

Гэри, всхлипывая, выровнял машину. Они объехали тела, лежащие на бетоне. Шины чавкнули по чему-то мокрому. Терезу замутило. Она закрыла рот ладонью, борясь с рвотой. Это было не кино. Это была бойня.

Они подкатили прямо к трапу, едва не врезавшись в шасси самолёта.

— Выходим, быстро!- орал Соммерс.

Кевин выскочил первым. Он выхватил из-под пиджака пистолет, массивный «Sig Sauer», и, не целясь, дважды выстрелил в сторону толпы, которая, несмотря на огонь охраны, пыталась приблизиться.

— Назад! — ревел он. — Отстрелю головы!

Тереза, спотыкаясь, выбралась из машины. Грохот турбин оглушал. Ветер от двигателей рвал одежду, бросал в лицо песок. Сильно пахло керасином. Она увидела Гэри. Он стоял у открытой двери «Тойоты», глядя на расстрелянных людей. Его лицо было белым как мел.

— Гэри, бежим! — крикнула она, хватая его за рукав.

Но Гэри даже не двинулся к трапу. Он смотрел на охранника, который пинком отшвырнул подростка, пытавшегося ухватиться за поручень трапа, и прицелился в него.

— Нет! — закричал Гэри Уилсон, простой человек из пригорода, который всю жизнь платил налоги и боялся штрафов за парковку. — Так нельзя! Они же люди! Они тоже хотят жить! Помогите им!

Он бросился к охраннику, пытаясь перехватить ствол автомата.

— Стой! — взревел охранник.

— Гэри! — утонул в рёве турбин крик Терезы.

Соммерс обернулся. Его лицо скривилось в гримасе раздражения.

— В самолёт! — скомандовал он Терезе, толкая её в спину. — Живо! Мы уходим!

— Но Гэри…

— В САМОЛЁТ!

Тереза, спотыкаясь, побежала по трапу вверх. Её ноги в изодранных чулках скользили по металлу. Она не хотела смотреть назад. Она знала, что там происходит, но её мозг ставил блок. Этого нет. Я сплю. Я проснусь в своей постели.

Она ввалилась в салон. Контраст ударил по чувствам сильнее, чем взрывная волна. Внутри было тихо. Мягкий свет, запах дорогой кожи. Климат-контроль поддерживал идеальные 21 градус. В кресле из кремовой кожи сидел старик с лицом хищной птицы, Артур Варенберг. Он спокойно листал какие-то бумаги, держа в руке стакан с водой.

— Закрывайте! — крикнул Соммерс, вбегая следом и блокируя люк.

Массивный механизм зажужжал, отсекая крики, мольбы о помощи и рёв ветра. Герметичность. Безопасность.

Тереза рухнула в свободное кресло, тяжело дыша. Её трясло так, что зубы стучали. В этот миг самолёт дёрнулся и начал разгон. В иллюминаторе мелькали огни, тени бегущих людей, вспышки выстрелов. Женщина зажмурилась. Она вжалась в мягкую кожу кресла, мечтая исчезнуть.

— А где Гэри? — спросила она через минуту, когда перегрузка вдавила её в спинку.

Голос был тонким, детским. Она открыла глаза и оглядела салон. Охранники были здесь. Соммерс находился здесь, вытирая руки влажной салфеткой. Гэри не было.

Кевин сел напротив неё, застёгивая ремень безопасности. Он посмотрел на неё взглядом врача, сообщающего о смертельном диагнозе.

— Он напал на одного из наших сотрудников, мисс Мэй. В зоне боевых действий это недопустимо.

— Он… вы его оставили?

Соммерс помедлил секунду.

— Он представлял угрозу безопасности борта. Слабонервный. Его пришлось… нейтрализовать.

Он сделал неопределённый, плавный жест рукой.

Тереза поняла. Гэри не просто оставили. Его убили. Застрелили там, на бетоне, рядом с теми, кого он пытался защитить. Человека, который спас её из ядерного ада. Человека, который просто хотел домой к бывшей подружки и шоколадному торту.

— Господи, — прошептала она.

Слёзы, горячие и злые, потекли по щекам, размывая остатки косметики. Ей хотелось закричать, броситься на Соммерса, расцарапать его невозмутимое лицо. Но она сидела. Она сидела в мягком кресле, в безопасности, пока самолёт уносил её прочь от смерти. Её молчание было её согласием. В этот момент она поняла про себя самое страшное: она тоже нажала на курок. Своим бездействием, своим желанием выжить любой ценой. Печаль, гнев, страх, всё смешалось в ядовитый коктейль, который теперь будет с ней всегда. Гнев на себя, страх перед будущим и бесконечная, чёрная печаль по утраченной человечности.

— Куда мы летим? — тихо спросила она, отворачиваясь к иллюминатору.

Внизу, под крылом, Америка превращалась в карту огней, многие из которых были пожарами.

Варенберг, не отрываясь от бумаг, ответил своим скрипучим голосом:

— В Бразилию, моя дорогая. Сан-Паулу. Там у нас есть… перспективы.

Самолёт заложил крутой вираж, набирая высоту. Тереза смотрела в чёрное небо. Земля удалялась. Люди, которые остались там, внизу, которые надеялись, молились, любили, все они превращались в статистику.

А она летела первым классом в новый мир. Но почему-то ей казалось, что она умерла там, на трассе 495, в Вашингтоне, на земле, вместе с Алексом и Гэри. А то, что летит сейчас в Бразилию — это просто пустая оболочка, умеющая красиво говорить.

***

В районе Жардинс, самом престижном квартале Сан-Паулу, стояла удушающая жара. Влажность была такой, что воздух можно было пить. Но Тереза Мэй, стоя на террасе роскошной виллы Варенберга, зябко куталась в шаль.

Она изменилась. Волосы были коротко острижены. Так было проще и гигиеничнее. Вместо дизайнерских платьев она носила простые льняные брюки и рубашку. Но глаза остались прежними. Холодные, цепкие глаза выжившей.

Внизу, за высокими стенами виллы, увенчанными колючей проволокой под напряжением, гудел город. Сан-Паулу, этот бетонный муравейник, теперь напоминал Вавилон перед падением. Улицы оказались забиты.

Беженцы. Миллионы «гринго». Американцы, канадцы, европейцы, которым посчастливилось оказаться в Южном полушарии или успеть на последние рейсы. Они спали в парках, на тротуарах, в холлах торговых центров. Бывшие банкиры с Уолл-стрит дрались за кусок хлеба с местными бездомными. Модели, чьи лица украшали обложки Vogue, теперь стояли в очередях за водой, раздаваемой военными грузовиками.

Тереза получила работу. Варенберг сдержал слово. У него была доля в местном медиахолдинге «Globo», и лицо Терезы Мэй, «Голоса (бывшей) Нации», стало активом. Теперь она вела вечерние новости на ломаном португальском и английском для диаспоры.

Она рассказывала о том, что порядок восстанавливается. О том, что рынки стабилизируются. О том, что гуманитарная помощь уже в пути. Она лгала. Так же профессионально, как и раньше, но теперь в её лжи не было азарта. Только усталость.

США больше не было. Радиоактивные руины от побережья до побережья. Северная Америка, Европа, Россия, часть Китая, мёртвые зоны. Южная Америка, Африка и Австралия стали последними островками жизни.

Тереза подошла к краю балюстрады. Она посмотрела на небо. Раньше бразильские закаты были буйством красок. Золото, пурпур, лазурь. А теперь небо было серым.

Это был не дождь. Это был пепел. Мелкая, почти невидимая взвесь, которая уже вторую неделю затягивала стратосферу. Ветра разносили последствия ядерной зимы по всей планете. Температура падала. На полградуса в день. Урожаи кофе и сои в штате Парана уже начали гибнуть от нехватки солнца.

В руке Тереза сжимала бокал с кайпириньей. Лёд давно растаял.

— Красивый вид, — раздался голос сзади.

Кевин Соммерс. Он по-прежнему носил костюм, несмотря на жару. Он был новым управляющим виллы.

— Серый — это новый чёрный? — горько усмехнулась Тереза, не оборачиваясь.

— Адаптация, Тереза. Ключ к выживанию. Мы живы. Мы в тепле. У нас есть еда. Это больше, чем у 99% населения планеты.

— Надолго ли? — кивнула она на серое марево над небоскрёбами. — Пепел закроет солнце, Кевин. Начнутся голод, бунты. Сюда тоже придут. Стены не помогут.

Соммерс подошёл к ней, встал рядом, глядя на город.

— Может быть. Год, два. Может, пять лет. Человечество живучее, как тараканы. Кто-то выживет. Почему не мы?

Тереза посмотрела на улицу внизу. Там, у ворот, какая-то женщина с ребёнком на руках что-то кричала охранникам, протягивая золотые часы в обмен на еду. Охранник грубо оттолкнул её прикладом.

— Гэри был прав, — тихо произнесла Тереза.

— Кто? — даже не вспомнил имя Соммерс.

— Мой водитель. Тот, которого ты убил.

Мужчина равнодушно пожал плечами.

— Он был слаб. Слабые не наследуют землю, Тереза. Слабые удобряют её для сильных. Допивай свой напиток. Через час эфир. Тебе нужно наложить грим. Синяки под глазами всё ещё видны.

Он развернулся и ушёл в дом, стуча каблуками по мрамору.

Тереза осталась одна. Она подняла лицо к небу. На щёку упала снежинка. Не ледяная. Серая. Хлопья пепла. Она провела пальцем по щеке, оставляя чёрный след.

Надежда была. Маленькая, призрачная, как этот клочок чистого неба, который ещё виднелся на западе перед тем, как его поглотит мгла. Может быть, они найдут способ очистить воздух. Может быть, они построят купола. Может быть…

Но в глубине души Тереза Мэй, мастер создания красивых картинок, знала правду. Титры уже шли. Просто экран был слишком большим, и зрители ещё не поняли, что фильм закончился.

Она допила тёплый, горький напиток и пошла внутрь, чтобы снова надеть маску уверенности и рассказать умирающему миру, что всё будет хорошо.


Студия телеканала GBN-Latam. Сан-Паулу, Бразилия.

Кондиционеры в студии работали на пределе, пытаясь перебороть влажную духоту, которая просачивалась даже сквозь бетонные стены небоскрёба. Но воздух всё равно пах перегретым пластиком и лаком для волос. Это был запах старого мира, который Тереза Мэй пыталась воссоздать в декорациях апокалипсиса.

Она сидела за стеклянным столом, идеально прямая, в строгом темно-синем пиджаке. Гримёры совершили чудо, скрыв под слоем тонального крема тени под глазами и жесткие складки у губ, оставленные неделями выживания. Камеры, три черных глаза, смотрели на неё. Красная лампочка «ON AIR» горела, как единственный маяк в океане хаоса.

— Мы в эфире через пять, четыре, три…

Голос режиссера в «ухе» звучал устало.

— Всем внимание!

Тереза набрала воздух в легкие.

— Добрый вечер, Латинская Америка. Добрый вечер всем, кто ещё может нас слышать. Это «Голос Нации». И я, его ведущая, Тереза Мэй.

Она сделала паузу, ту самую, фирменную, которая раньше стоила миллионы долларов рекламного времени.

— Нации, которой я служила, больше нет. Соединённые Штаты Америки лежат в руинах. Европа молчит. Россия закрыта радиоактивным щитом. Но вопросы остаются. Кто нажал на спуск? Почему мир, который казался таким прочным, рассыпался за сорок минут? Сегодня мы не будем гадать. Сегодня мы будем вскрывать гнойник.

Тереза развернулась корпусом к гостям, сидящим напротив.

— В нашей студии в Сан-Паулу люди, которые видели, как принимались решения в Овальном кабинете. Люди, которые знали правду, когда остальные спали. Позвольте представить их вам.

Она указала на седого мужчину с жестким, словно высеченным из гранита лицом. На его виске пульсировала жилка, а руки, лежащие на столе, подрагивали. Последствия контузии или алкоголя.

— Генерал Корпуса морской пехоты в отставке, бывший советник Объединённого комитета начальников штабов, Билл Вэнс.

Генерал коротко кивнул. В его глазах читалась смесь ярости и стыда.

— И наш второй гость, — перевела взгляд на мужчину справа Тереза.

Он был одет в безупречный костюм, но его лицо было серым, как небо за окном.

— Бывший председатель сенатского комитета по международным отношениям, человек, который курировал «теневую дипломатию» Вашингтона, сенатор Джулиан Бакстер.

Бакстер натянуто улыбнулся. Улыбка хищника, у которого вырвали зубы.

— Господа, — начала Тереза, понизив голос. — Давайте отбросим дипломатию. Её время прошло вместе с Женевой и Нью-Йорком. Мир хочет знать: как администрация Кларка Джонса допустила это? Мы все помним тот день. 24 октября. Операция «Молот Зевса». Удар по Ирану. Генерал Вэнс, вы были в Пентагоне. Это была ошибка?

Вэнс сжал кулаки.

— Это была не ошибка, Тереза. Это было преступление, замаскированное под стратегию.

Голос генерала был скрипучим, как скрежет гусениц.

— Министр обороны Харпер… Боб Харпер. Он был одержим идеей «чистой войны». Он убедил Джонса, что тактический ядерный заряд B61-12 — это просто большая бомба. «Хирургический инструмент», как они это называли. Они думали, что можно взорвать полкилотонны в суверенной стране, и мир это проглотит.

— Но мир глотал это раньше, — возразил сенатор Бакстер, поправляя манжеты. — Ирак, Ливия, Югославия. Мы привыкли к безнаказанности, генерал. Проблема была не в Иране. Иран являлся лишь запалом.

Бакстер посмотрел прямо в камеру.

— Проблема была в том, что мы перестали видеть в России игрока. Мы видели в них добычу.

Тереза подалась вперед.

— Вы говорите об операции «Серый Рассвет»?

В студии повисла тишина. Даже техники за камерами замерли. Это название до сих пор произносили шёпотом.

— «Серый Рассвет», — медленно повторил Вэнс. — План по внутренней дестабилизации России. Финансирование оппозиции через офшоры в Латвии, саботаж энергосистем, подкуп генералов. Харпер и директор нацразведки продали этот план Джонсу как «тихий переворот». Без войны. Просто смена режима изнутри.

— Кларк Джонс был слабым президентом? — резко спросила Тереза.

— Кларк Джонс был зеркалом нашей системы, — ответил Бакстер. — Он хотел быть хорошим парнем. Он говорил о демократии, сидя в кабинете, где планировались перевороты. Русские сказали ему прямо: «Вы лжете миру каждый день. Вы лжете себе, притворяясь, что ваши руки чисты». Но Джонс не слышал. Он слушал Харпера и Ллойда.

— Артур Ллойд, госсекретарь, — уточнила Тереза. — Он ведь был против удара по Ирану?

— Ллойд был лицемером, — сплюнул Вэнс. — Он говорил о «правовом поле», пока ЦРУ накачивало оружием боевиков у российских границ. Они все думали, что «медведь» старый и беззубый. Что можно сорок лет тыкать его палкой, и он не укусит.

— И он укусил, — тихо произнесла Тереза. — Генерал, давайте поговорим о цене. Тихоокеанское побережье.

Вэнс закрыл глаза. На секунду маска военного спала, обнажив сломленного старика.

— Проект «Посейдон». Мы знали о нём. Разведка докладывала еще в 2023 году. Беспилотные аппараты. Мегатонный класс. Мы думали, это блеф. Мультики пропаганды.

Он тяжело вздохнул.

— Взрыв был подводным. 48 километров к западу от Сан-Диего. Волна высотой в сто футов. Санта-Моника, Лос-Анджелес, Сан-Диего… Их просто смыло. Там не было шансов. Радиационное заражение ушло на 80 километров вглубь.

— Семья президента находилась там, — вставила Тереза. — В Лос-Анджелесе.

— Да, — кивнул Бакстер. — В «Уолт Дисней-холл». Ирония судьбы. Человек, который подписал приказ о конце света, не смог спасти даже собственную жену и детей. Но давайте будем честны, Тереза. Джонс нажал на кнопку не один. Его руку направляли. И не только из Вашингтона.

Тереза почувствовала, как стал плотнее воздух. Это был тот поворот, ради которого она затеяла этот эфир.

— Вы намекаете на наших союзников через океан? На тех, кого больше нет?

Сенатор Бакстер горько усмехнулся.

— О, Британия… Старая добрая Англия. Знаете, есть у русских выражение: «Англичанка гадит». Грубо, но исторически верно.

Бакстер откинулся в кресле, принимая позу лектора.

— Мы, американцы, всегда были кулаком Запада. Громким, сильным, иногда глупым кулаком. Но мозгом, тем самым коварным серым веществом, всегда был Лондон. Сити. МИ-6.

— Поясните, сенатор, — попросила Тереза. — Лондон превращён в стекло. О мертвых либо хорошо, либо ничего.

— О мертвых нужно говорить правду, — вмешался генерал Вэнс. — Бакстер прав. Разведданные о том, что Россия «готова рухнуть», шли через Лондон. Аналитика о том, что их ядерный щит прогнил, шла от британских экспертов. Именно британцы нашептывали Харперу и Ллойду, что нужно давить сильнее. Что красные линии Кремля — это просто мел, который можно стереть.

— Зачем? — спросила Тереза. — Зачем Лондону толкать нас в ядерную топку? Они же на острове. Они уязвимы.

— Империя, Тереза, — ответил Бакстер, и в его глазах блеснул фанатичный огонек. — Фантомные боли империи. Они потеряли колонии, потеряли промышленность, но сохранили амбиции и банковскую систему. Им нужен был большой пожар, чтобы списать свои долги. Глобальная перезагрузка. Они думали, что США и Россия уничтожат друг друга, а они, сидя на своих островах под защитой «Трайдентов», станут новыми арбитрами. Они манипулировали нами, как детьми.

Вэнс ударил ладонью по столу.

— «Пять глаз»! Эта система разведки. Мы делились с ними всем. А они кормили нас дезинформацией. Операция «Серый Рассвет» была разработана при прямом участии британских советников. Они убеждали нас, что Орлов не решится. Что он слаб. Они играли в свою «Большую Игру», используя американских солдат как пешки.

— И они просчитались, — констатировала Тереза.

— Просчитались? — рассмеялся Бакстер, сухо и страшно. — Они сгорели первыми. Когда начался «Багровый рассвет», первые ракеты пошли не на Вашингтон. Они пошли на Лондон и военно-морские базы Шотландии. Русские знали, кто дергает за ниточки. Они вырезали раковую опухоль вместе с мозгом.

— Но мы заплатили за это цену, — тихо сказала Тереза. — Мы все.

Вэнс кивнул, глядя в пустоту.

— Мы думали, что управляем миром с Олимпа. А оказалось, что мы просто стояли на бочке с порохом и курили, слушая советы сумасшедшего соседа. Джонс… Джонс стал трагической фигурой. Он понимал это в конце. Я читал расшифровки с борта E-4B. Когда он узнал о цунами в Калифорнии, он сказал: «Америки больше нет. Есть только мы и наша общая вина».

— Он отменил ответный удар, — вдруг проговорил Бакстер. — Это единственное, что оправдывает его перед историей. Он приказал подводным лодкам не стрелять. «Наша цель теперь, выживание, а не месть». Если бы не это, возможно, и Южной Америки сейчас бы не было.

Тереза посмотрела на часы. Время блока подходило к концу.

— Выживание, — повторила она. — Сейчас, сидя здесь, в Сан-Паулу, глядя на то, как беженцы штурмуют пропускные пункты, слово «выживание» обретает новый смысл. Мы, осколки цивилизации, которая возомнила себя богом.

Она повернулась к камере. Крупный план.

— Мы обвиняли Россию в агрессии. Мы обвиняли Иран в фанатизме. Но сегодня, слушая этих людей, я задаю вопрос: не были ли мы сами архитекторами своего ада? Мы строили базы, мы разрушали страны ради демократии, которая на поверку оказалась гегемонией доллара. И когда нам сказали «хватит», мы решили, что это блеф.

Она выдержала паузу.

— Лондон наказан за своё высокомерие. Вашингтон заплатил за свою слепоту. А мы… мы платим за то, что молчали. С вами была Тереза Мэй. И это «Голос Нации». Или того, что от неё осталось.

— Стоп! — крикнул режиссёр. — Снято!

Свет погас. Красная лампочка потухла. Тереза мгновенно обмякла в кресле, словно из неё вытащили стержень. Она потянулась к стакану с водой, но рука дрожала так сильно, что вода расплескалась.

— Чёрт, — прошипела она.

Сенатор Бакстер ослабил галстук. Его лицо, только что выражавшее праведный гнев, теперь выглядело пропитым и старым.

— Неплохо, Тереза. Ты всё ещё умеешь держать аудиторию за яйца.

— Кто-то должен, Джулиан. Кто-то должен объяснять этому стаду, почему они жрут крыс, а не бургеры.

Генерал Вэнс молча встал. Он подошел к окну студии, за которым расстилался ночной Сан-Паулу. Город был темным. Электричество давали только в центре, районы фавел тонули во мраке, и оттуда доносились редкие звуки выстрелов.

— Мы всё правильно сказали про англичан? — поинтересовался он, не оборачиваясь. — Не перегнули?

Тереза достала из сумочки плоскую серебряную фляжку. Сделала глоток теплого виски.

— Какая разница, Билл? Их нет. Мертвые не подают в суд за клевету. А местным нужно кого-то ненавидеть, кроме нас, американцев. Если мы переведем стрелки на Лондон, может быть, нас не вздернут на фонарях еще пару месяцев.

Бакстер хмыкнул.

— Цинично. Мне нравится. Но ты же знаешь, что это правда. Частично. Ллойд действительно был на коротком поводке у британской разведки. Я видел отчеты. Они сливали нам дезу о том, что в русских бункерах паника. Что Орлов болен. Что система «Периметр» не работает. Они хотели, чтобы мы ударили.

— И мы ударили, — глухо сказал Вэнс. — «Молот Зевса». По Ирану. Это было начало конца. Мы открыли ящик Пандоры ради чего? Ради защиты Катара? Нет. Ради того, чтобы показать силу.

Тереза подошла к генералу. Она встала рядом, глядя на город.

— Знаете, что самое смешное? — спросила она. — Президент России звонил Джонсу. Лично. Незадолго до удара. Он сказал: «Вы слишком долго играли в богов. Теперь вы будете смотреть, как горит ваш Олимп».

— Ты откуда знаешь? — резко повернулся Вэнс. — Это секретная информация. Стенограммы «Горячей линии» не публиковались.

Тереза улыбнулась уголком губ. Улыбка была страшной.

— У меня свои источники, Билл. В том числе и те, кто был на борту E-4B. Или те, кто расшифровывал черные ящики. Информация — это единственная валюта, которая не обесценилась.

В дверь студии постучали. Вошел ассистент, молодой бразилец с испуганными глазами.

— Сеньора Мэй… Там… внизу. Снова протесты. Толпа требует выдать «американских империалистов». Охрана говорит, лучше не выходить через главный вход.

Тереза вздохнула. Она посмотрела на свои руки. Маникюр был безупречен, но под ногтями ей чудилась грязь бразильских трущоб, которая скоро станет её реальностью.

— «Американские империалисты», — усмехнулась она. — Слышали, Джулиан? Мы с вами теперь, главные злодеи истории.

Сенатор поднялся, застегивая пиджак.

— История пишется победителями, моя дорогая. А победителей в этой войне нет. Есть только выжившие. И мы с вами пока в их числе.

— Пока, — эхом отозвался генерал Вэнс. — Кларк Джонс хотя бы имел смелость признать вину. Он снял значок с флага и положил его на пульт. А мы? Мы сидим здесь, пьем виски и ищем виноватых на радиоактивном острове.

— Мы делаем свою работу, Билл, — жестко отрезала Тереза. — Мы даем людям объяснение. Хаос нуждается в структуре. Даже если эта структура построена на лжи и ненависти к мертвецам.

Она допила виски одним глотком.

— Идемте. У меня есть вертолет на крыше. Кевин обещал подбросить до виллы.

— Кевин Соммерс? — уточнил Бакстер, поморщившись. — Тот головорез Варенберга? Ты с ним связалась?

— Я связываюсь с теми, у кого есть власть и возможности, Джулиан. Это называется адаптация. Советую и вам найти себе покровителя позубастее. Сенатские мандаты здесь не работают.

Тереза направилась к выходу, стуча каблуками по полу студии.

— До следующего эфира, господа. Если мы доживем.

Она вышла в коридор, оставив двух архитекторов разрушенного мира в полумраке остывающей студии. За окном начинал накрапывать дождь. Серый, тяжелый, теплый дождь, который смывал пыль с улиц Сан-Паулу, но не мог смыть радиацию с их совести.

Тереза шла к лифту и думала о словах Джонса: «Америки больше нет».

«Да, Кларк, — мысленно ответила она призраку президента. — Америки нет. Но есть мы. Крысы, бегущие с корабля. И мы будем грызть глотки, чтобы остаться на плаву».

Лифт дзынькнул. Двери открылись. Тереза вошла внутрь, нажала кнопку «Верхний уровень» и закрыла глаза. Ей нужно было пять минут тишины перед тем, как снова надеть маску любовницы бандита Соммерса. Пять минут, чтобы вспомнить Алекса, Вашингтон и тот мир, где самой большой проблемой был упавший рейтинг.

Но лифт уже нес её вверх, к вертолетной площадке, к шуму винтов, который скоро станет звуком её нового кошмара в джунглях. Но это будет потом. А сейчас, шоу закончилось. Началась жизнь.


Сан-Паулу умирал не так, как Вашингтон. Он не исчез в мгновенной вспышке атомного распада, не превратился в стеклянное поле за наносекунду. Нет, этот гигантский, пульсирующий мегаполис, «локомотив Бразилии», гнил заживо. Это была медленная, мучительная агония, растянувшаяся на месяцы, полная запаха разлагающегося мусора, гари и человеческого отчаяния.

Тропическая зима в этом году оказалась аномально холодной. «Ядерное эхо» с севера докатилось и до Южного полушария, закрыв солнце серой пеленой пепла. Но влажность никуда не делась. Она висела в воздухе липким туманом, превращая город в гигантский инкубатор для болезней.

Электричества не было уже три месяца. Сначала отключения были веерными, потом генераторы на ГЭС Итайпу встали окончательно. То ли из-за отсутствия запчастей и инженеров, то ли из-за саботажа. Вместе со светом ушла вода. Насосные станции замолчали, и двадцать миллионов человек оказались заперты в каменном мешке без канализации.

Улицы, некогда забитые яркими карнавалами и вечными пробками, теперь напоминали декорации к фильму ужасов. Правительство Федеративной Республики исчезло в первые же недели. Президент, как поговаривали, сбежал в бункер в Амазонии, бросив армию на произвол судьбы. А армия, лишенная командования и зарплат, быстро распалась на вооруженные группировки, которые мало чем отличались от наркокартелей.

Настоящая власть теперь принадлежала PCC, Primeiro Comando da Capital. Тюремная группировка, годами контролировавшая фавелы, вышла из тени. Они были единственными, у кого имелась структура, жестокая дисциплина и оружие. Фавелы, эти кирпичные наросты на теле города, потекли вниз, захватывая богатые районы Жардинс и Морумби.

Днём город казался вымершим. Редкие прохожие передвигались перебежками, прижимаясь к стенам. На перекрестках лежали остовы сожженных автобусов и баррикады из мешков с мусором. Магазины были разграблены ещё в первый месяц. Витрины элитных бутиков на Оскар Фрейре зияли черными дырами, а по битому стеклу, смешанному с грязью, ветер гонял обрывки одежды от Gucci.

Но самое страшное начиналось с приходом темноты. Ночь принадлежала охотникам. В полной темноте, нарушаемой лишь светом костров в бочках и редкими лучами тактических фонарей, начиналась охота. Банды на мотоциклах прочесывали кварталы в поисках еды, бензина и женщин. Звуки выстрелов стали таким же фоном, как раньше шум прибоя.

Голод был повсюду. Деньги, реалы, доллары, евро, потеряли смысл. Новой валютой стали антибиотики, патроны калибра 5.56, консервы и чистая вода. За банку тушенки убивали. За блистер амоксициллина можно было купить человека. Богачи, запершиеся в своих высотках с вертолетными площадками, первое время держались. Но когда топливо для генераторов закончилось, а частная охрана поняла, что хозяева больше не хозяева, начался передел. Охранники убивали нанимателей, занимали пентхаусы и устанавливали свои правила.

Тереза видела, как этот мир рушится, из окна виллы в районе Морумби. Она видела, как толпа беженцев, грязная, озверевшая масса, штурмовала ворота соседнего особняка. Она видела, как тело хозяина того дома, бразильского кофейного магната, выбросили с балкона третьего этажа, а его жену и дочерей выволокли на улицу. Она помнила их крики, когда несколько часов несчастных насиловали.

Сейчас, спустя четыре месяца, крики прекратились. Остались только глухие удары, стоны и запах. Сладковатый, тошнотворный запах смерти, который не мог перебить даже океанский бриз.

Тереза Мэй стояла посреди комнаты, которая последние сто двадцать дней служила ей спальней и тюрьмой. Комната была роскошной. Пол из тикового дерева, кровать king-size, стены, обитые шелком. Но шелк местами потемнел от сырости, а на полированном дереве находился слой вездесущей серой пыли.

На кровати лежал открытый тактический рюкзак. Не «Louis Vuitton». Прочный, нейлоновый, цвета оливы, снятый с трупа одного из наемников.

Тереза методично укладывала вещи. Их было немного. Она научилась путешествовать налегке. Смена белья. Две пары прочных носков. Флакон с обеззараживающими таблетками для воды. Нож, хороший, с фиксированным лезвием, украденный с кухни. И пистолет. Маленький «Glock 26», который она выменяла у одного из охранников на свои бриллиантовые серьги. Серьги были бесполезны. Глок давал иллюзию контроля.

Она взяла в руки фотографию в рамке, стоявшую на тумбочке. Это была единственная личная вещь, которую она сохранила из прошлой жизни, достав ещё из тогда работающего интернета. На фото они с Алексом стояли на набережной в Ницце, улыбающиеся, загорелые, беспечные.

Тереза смотрела на фото минуту, потом вынула снимок из рамки, разорвала его на мелкие кусочки и бросила в мусорную корзину. Алекса нет. Той Терезы нет. Сентиментальность — это груз. Она застегнула рюкзак.

В Бразилии оставаться было нельзя. Особняк Варенберга, превращенный в крепость, держался на честном слове и запасах дизеля, которые подходили к концу. Местные банды, PCC, уже трижды прощупывали периметр. Последний бой был два дня назад. Они отбились благодаря крупнокалиберному пулемету на крыше, но патронов оставалось всё меньше. К тому же, старик умер.

Артур Варенберг, человек, который пережил ядерную войну, не пережил банальный тромб. Инсульт ударил его прямо за ужином. Он упал лицом в тарелку с рисом, хрипя и пуская пузыри.

Его сын, Артур-младший, изнеженный плейбой, попытался взять власть. Это продлилось ровно час. Кевин Соммерс, начальник безопасности, просто зашёл в кабинет, где Младший пытался вскрыть отцовский сейф, и вышел оттуда уже новым хозяином. Младшего вышвырнули за ворота. Без оружия, без воды, в одних шелковых брюках. В Сан-Паулу это было равносильно смертному приговору. Через час его крики затихли в джунглях ближайшего парка.

Соммерс был прагматиком. Хищником новой эры. Он понимал, что вилла — это ловушка. И он решил уходить.

Тереза подошла к зеркалу. На неё смотрела женщина с короткими, жёсткими волосами, обветренной кожей и глазами, в которых застыл вечный холод. Она была красива, но это была красота лезвия.

Кевину она не нужна как специалист. Телевидения больше не существовало. Но у Соммерса были свои слабости. Он любил трофеи. Дорогие часы, редкое оружие, породистых женщин. Тереза была трофеем. Блондинка с голубыми глазами, знаменитость. В Бразилии, где население преимущественно смуглое, она была экзотикой.

— Пора лететь, — бесшумно открылась дверь.

На пороге стоял Мигель, один из новых телохранителей Соммерса. Коренастый, с татуировкой паука.

— Я уже.

Тереза кивнула, закидывая рюкзак на плечо.

— Я готова.

Они прошли по гулким коридорам виллы. Ковры были свернуты, картины сняты. Дом выглядел как скелет.

Во дворе, на вертолетной площадке, уже раскручивал лопасти вертолёт. Это был AgustaWestland AW139. Двухдвигательный средний вертолет, «рабочая лошадка» нефтяников и VIP-персон. Вместительный, быстрый, с дальностью полёта около тысячи километров в идеальных условиях. Но сейчас, с полной загрузкой и дополнительными баками, его радиус был меньше.

Вокруг машины суетились люди. Грузили ящики. Не с одеждой, а с боеприпасами, медикаментами и сухпайками.

Тереза увидела Соммерса. Он стоял у открытой двери салона, одетый в тактические брюки и футболку, обтягивающую литые мышцы. Рядом с ним жались две девушки. Новенькие. Американки, беженки, которых Кевин подобрал где-то в городе. Кристал и Тиффани. Молодые, лет по двадцать, с испуганными глазами и силиконовыми грудями. Они смотрели на Соммерса как на бога. Для Терезы они были просто мясом. Расходным материалом.

— Шевелись, Тереза! — крикнул Соммерс, перекрикивая гул турбин. — Мы теряем световой день!

Она молча поднялась на борт. В салоне пахло керосином и кожей. Она выбрала место в самом углу, у иллюминатора, подальше от Кевина и его гарема. Пристегнула ремень.

Пилот, бородатый наемник по кличке «Летучий Голландец», показал большой палец.

— Взлетаем! Курс на юг! Следующая остановка, Куритиба!

Вертолет вздрогнул, оторвался от бетона и, заложив вираж, начал набирать высоту. Тереза прижалась лбом к стеклу.

Под ними расстилался Сан-Паулу. С высоты птичьего полета масштаб катастрофы был ещё страшнее. Город превратился в серую, безжизненную пустыню из бетона. Небоскребы стояли темными монолитами с выбитыми окнами, похожие на надгробия. Знаменитый мост Октавио Фриас де Оливейра, гордость города, был частично обрушен. Один из пилонов подорвали, и ванты свисали в мутную воду реки Пинейрус, как порванные струны.

Река сама по себе была чёрной. Она забита мусором и телами. Сверху это выглядело как медленно ползущая жижа. А в фавелах, окружающих центр, поднимались столбы дыма. Там шла война. Тереза видела вспышки, крошечные искорки внизу. Трассирующие пули.

— Смотри, босс! — крикнул один из охранников, Мигель, указывая вниз. — Военные опять штурмуют Порт Сантос!

Тереза проследила за его взглядом. Далеко на юго-востоке, там, где город спускался к океану, поднимались грибы черного, маслянистого дыма. Горели нефтехранилища.

Военные, остатки 2-й армейской дивизии, пытались удержать порт. Единственную ниточку, связывающую их с внешним миром, если этот внешний мир ещё существовал. Против них воевали объединенные силы банд. С высоты это выглядело как муравьиная возня. Вспышки взрывов, крошечные фигурки бронетехники, ползущие по шоссе Иммигрантов. Вертолёт поднялся выше, уходя в серую дымку облаков. Город начал заканчиваться.

Бесконечные трущобы сменились промзонами. Склады, заводы, всё стояло мертвым. На крышах логистических центров виднелись надписи белой краской: «SOS», «HELP», «NO FOOD». Никто не прилетит. Никто не поможет.

Потом потянулись пригороды. Дороги внизу были забиты. Шоссе Режис Биттанкур, ведущее на юг, представляло собой одну сплошную стальную змею из брошенных, заржавевших автомобилей. Тысячи машин. Грузовики, автобусы, легковушки. Они стояли бампер к бамперу. Люди жили в этих машинах, создавая целые города на колесах.

— Мы идём на Куритибу, — прозвучал голос пилота в наушниках. — Расчетное время подлета, два часа тридцать минут. Там у нас схрон на заброшенном аэродроме Бакакери. Заправимся и двинем к границе.

Кевин Соммерс снял наушники, откинулся в кресле и по-хозяйски положил руку на колено одной из своих новых пассий, Тиффани. Девушка нервно улыбнулась, положив голову ему на плечо.

Тереза отвернулась. Её тошнило от них. От Кевина, возомнившего себя королём пепла. От этих дур, которые думали, что спаслись. От самой себя, потому что она знала, она ничем не лучше. Она такая же шлюха, продавшая совесть за место в этом вертолете. Разница лишь в том, что она знает цену этой сделки, а они нет.

— Маршрут, — пробормотала она себе под нос, глядя на карту на коленях.

План был безумным, но единственно возможным. Сан-Паулу — Куритиба (400 км). Дозаправка из заранее припрятанных бочек. Рискованно. Аэродром может быть занят.

Куритиба — Порту-Алегри (ещё 550 км). Там, говорят, климат получше и власть военных крепче. Оттуда, бросок через границу в Уругвай или Аргентину. В Буэнос-Айресе, по слухам, сохранилось подобие цивилизации. Аргентина меньше пострадала от радиоактивных осадков благодаря ветрам с Антарктики. Там была еда. Там были коровы. Там была надежда.

Вертолет летел над джунглями атлантического леса. Зелень внизу казалась серой из-за слоя пепла. Природа тоже умирала. Листья опадали не по сезону. Деревья стояли голыми.

— Эй, Тереза, — заставил вздрогнуть голос Соммерса.

Она повернула голову. Кевин смотрел на неё с той самой ухмылкой, от которой ей хотелось принять душ из кислоты.

— Не кисни. Аргентина тебе понравится. Говорят, там лучшее мясо в мире. И вино. Откроем там новую студию. Будешь вещать для пастухов.

Девицы захихикали.

— Иди к чёрту, Кевин, — спокойно ответила Тереза Мэй.

Соммерс рассмеялся.

— Вот это мне в тебе и нравится, детка. Зубы. Ты не такая, как эти… амёбы. Ты выживешь.

Он отвернулся, потеряв к ней интерес.

Вертолет монотонно рубил лопастями густой, влажный воздух. Внизу, среди серых холмов, мелькнула река Рибейра. Вода в ней оказалась коричневой.

Тереза закрыла глаза. Она пыталась представить Аргентину. Пампасы. Чистый воздух. Тишину. Но перед глазами всё ещё стояло лицо Гэри. И лицо той беременной девушки. И ржавая проволока. Этот груз был тяжелее рюкзака. И его нельзя было оставить на взлётной полосе.

— Подходим к точке дозаправки, — треск в наушниках. — Визуальный контакт с аэродромом Бакакери. Внимание! Вижу движение на полосе!

Тереза напряглась. Рука инстинктивно легла на рукоять «Глока» за поясом.

— Что там, Голландец?

— Похоже, баррикады. И… чёрт, у них зенитка. Зушка, спаренная. На джипе.

— Это не наши? — спросил Соммерс, мгновенно сбрасывая расслабленность.

— Нет, босс. Наши должны были дать зелёную ракету. Эти целятся в нас.

— Уходим! — заорал Соммерс. — Резко вверх!

Вертолет дернулся, заваливаясь на бок. Внизу, на сером бетоне аэродрома, расцвели белые облачка выстрелов. Трассы потянулись к ним огненными нитями. Что-то ударило по обшивке. Дзинь! Как молотком по ведру. Девушки завизжали.

— Нас зацепили! — орал пилот. — Топливный бак цел, но гидравлика… Чёрт! Давление падает!

— Ищи место для посадки! — командовал Соммерс, передергивая затвор автомата, который он вытащил из-под сиденья. — Не на аэродром! В лес! Подальше от этих уродов!

Машина, вибрируя и кренясь, понеслась прочь от взлетной полосы, к темнеющему массиву леса. Тереза крепче сжала поручень.

— Ну вот и Аргентина, — прошептала она.

Вертолет падал. Не камнем, но планировал слишком круто. Деревья приближались с пугающей скоростью. Она сгруппировалась, как учили на курсах выживания, которые она проходила для репортажа сто лет назад. Голову к коленям. Руками закрыть затылок.

Удар. Скрежет металла, ломающего ветки. Крик Тиффани, оборвавшийся на высокой ноте. Мир закрутился в калейдоскопе зелени, стекла и боли. Вертолет прорубил просеку в кронах и с глухим, чавкающим звуком рухнул в болото. Тишина. Только шипение горячего двигателя, на который капала вода.

Тереза открыла глаза. Она висела на ремнях вниз головой. В салоне пахло тиной и кровью.

— Все живы?

Грубоватый голос Соммерса звучал глухо, откуда-то снизу (или сверху?).

— Не знаю, — ответил ему кто-то.

Женщина отстегнула ремень и с шлепком упала в грязь, покрывавшую потолок перевернутой кабины. Боль пронзила плечо, но кости вроде были целы. Она подняла голову.

Кристал не шевелилась. Её шея была неестественно вывернута. Тиффани скулила, зажав сломанную руку. Соммерс уже выбирался наружу через разбитый блистер, с автоматом в руке.

— Вылезайте! Живо! Те ублюдки с зениткой видели, куда мы упали. Они будут здесь через двадцать минут.

Тереза выползла наружу. Ноги по щиколотку ушли в жирную, черную грязь бразильского болота. Вокруг стеной стоял лес. Джунгли. Дикие, непроходимые, полные ядовитых змей и людей, которые хуже змей.

До Аргентины было еще восемьсот километров. Пешком. Просто не реально. Тереза вытерла грязь с лица, проверила пистолет. Патрон в патроннике. Потом она посмотрела на Кевина, который деловито проверял карманы разгрузки, не обращая внимания на труп одной любовницы и плач другой.

— Добро пожаловать в ад, часть вторая, — сказала она. И впервые за четыре месяца улыбнулась. Страшной, волчьей улыбкой.

Вертолёт лежал на боку, похожий на подбитого, умирающего зверя, из распоротого брюха которого бросили в чёрную болотную жижу, сочились технические жидкости. Запах керосина перебивал гнилостное дыхание джунглей, но не мог заглушить стонов раненой Тиффани.

Тереза, пошатываясь, стояла по колено в грязи. Её дизайнерские брюки уже превратились в мокрые тряпки, облепившие ноги. Рядом Кевин Соммерс, с лицом, перекошенным от ярости, проверял магазин своего автомата «Colt M4». Его движения были резкими, профессиональными, но в глазах читалось то, что он так презирал в других, страх загнанной крысы.

— Мигель! Прикрой правый фланг! — заорал он. — Голландец, вытаскивай девок и груз! Живо!

Но ответить ему не успели.

Сквозь густую листву, ломая кустарник бамперами, на поляну вырвались два джипа. Это были старые, переделанные «Toyota Bandeirante», угловатые, ржавые, но неубиваемые машины. На крыше первого был наварен станок, на котором угрожающе чернел ствол крупнокалиберного пулемета ДШК, советское наследие, непонятно как попавшее в бразильские леса. Может, через Кубу.

— Контакт! — взревел Мигель, вскидывая винтовку.

Джунгли взорвались. Это не было похоже на перестрелки в кино. Звук был чудовищным, оглушающим, физически ощутимым. ДШК загрохотал басовито и ритмично. ДУМ-ДУМ-ДУМ. Тяжёлые пули калибра 12,7 мм с лёгкостью прошивали алюминиевую обшивку вертолёта, превращая её в решето, разрывали плоть деревьев в щепки и поднимали фонтаны грязной воды.

Тереза упала в грязь, инстинктивно вжимаясь в корни огромного фикуса. Мир сузился до узкой полоски между двумя корнями. Она видела, как Летучего Голландца, который пытался вытащить ящик с патронами, буквально разорвало пополам очередью. Его тело отбросило назад, в салон, прямо на кричащую Тиффани.

-Подавите пулемет! — орал Кевин, стреляя короткими очередями из-за двигателя вертолёта.

Люди Соммерса, профессиональные наемники, пытались организовать оборону. Мигель и еще один боец, Карлос, открыли перекрестный огонь, заставив пулеметчика на джипе пригнуться. Искры летели от бронированной пластины, прикрывавшей стрелка.

Но бандитов было больше. Из второго джипа и кустов посыпались люди. Оборванные, смуглые, в разномастном камуфляже и банданах. В руках у них были «Калашниковы», старые бразильские IMBEL MD-2, даже охотничьи ружья. Они стреляли не прицельно, но плотно, создавая стену свинца.

Тереза поняла, что это конец. Вертолёт — это гроб. Кевин — мертвец, который еще не понял этого.

Она посмотрела на свой рюкзак. Он остался внутри, зажатый между креслом и трупом Кристал. Добраться до него, полное самоубийство. У неё был только «Глок» за поясом, заткнутый за спину, и нож в кармане.

— Прикрой меня! — крикнул Кевин Мигелю. — Я зайду с фланга!

Соммерс рванул вперед, перепрыгивая через поваленное дерево. Он двигался красиво и профессионально, как учили в спецназе. Перекат, короткая очередь, рывок. Он уложил одного из нападавших, парня в футболке с логотипом «Nike», который неосторожно высунулся из-за колеса джипа.

Тереза воспользовалась моментом. Пока внимание стрелков было приковано к Кевину, она поползла назад. Вглубь леса. Подальше от вертолёта, который вот-вот должен был взлететь на воздух от попадания в баки.

Женщина проползла метров десять, когда услышала характерный свист, а затем глухой удар. Гранатомёт. Взрыв потряс землю. Вертолёт вспыхнул, как спичечный коробок. Взрывная волна швырнула Терезу лицом в гнилые листья. Жар опалил спину.

Она подняла голову, оглушённая, со звоном в ушах. Кевин был еще жив. Он стоял на коленях, метрах в двадцати от неё. Мужчина был один. Мигель и Карлос погибли под обломками.

Соммерс менял магазин. Лицо его было залито кровью из рассеченного лба. Он увидел Терезу. На долю секунды их взгляды встретились. В его глазах не было мольбы о помощи. В них было холодное, злое понимание: ты сбежала.

— Сука… — прошептал он одними губами.

В этот момент пулеметчик на джипе, наконец, поймал цель. Очередь из ДШК ударила Кевину в грудь. Бронежилет, рассчитанный на автоматные пули, не спас. Тяжёлые пули пробили кевлар, плоть и кости, отшвырнув тело бывшего хозяина Сан-Паулу назад, в болото, как тряпичную куклу. Кевин Соммерс, король нового мира, умер мгновенно, превратившись в кусок истерзанного мяса.

Тереза не стала ждать, чтобы увидеть, что бандиты сделают с телами. Она вскочила и побежала.

Джунгли приняли её не как убежище, а как враждебный организм, желающий переварить инородное тело. Женщина мчалась, не разбирая дороги, продираясь сквозь плотную стену лиан и папоротников. Ветки хлестали по лицу, оставляя кровоточащие рубцы. Колючки впивались в одежду и кожу.

Страх гнал её вперед, заглушая боль. За спиной слышались гортанные крики победителей и одиночные выстрелы. Они добивали раненых. Тереза знала, если её найдут, смерть будет долгой. Красивая блондинка в этих лесах, слишком ценный трофей, чтобы убивать её сразу.

Через километр бега дыхание сорвалось на хрип. Сердце колотилось в горле, словно пойманная птица. В боку, там, где срослось сломанное ребро, снова вспыхнула острая боль. Она споткнулась о выступающий корень и упала, больно ударившись коленом. Попыталась встать, но ступня соскользнула. Грязь была везде. Липкая, жирная глина.

Женщина посмотрела на свои ноги. Левый ботинок, легкий тактический кроссовок, который купил ей Кевин, исчез. Его засосало болото. Она осталась в одном ботинке и грязном носке.

— Чёрт… Чёрт!

Она попыталась нащупать обувь в жиже, но пальцы встречали только гниль и что-то шевелящееся внутри.

Идти дальше в одном ботинке было невозможно. Она сняла второй, швырнула его в кусты с приступом бессильной ярости. Теперь она была босиком.

— Да пошло всё!

Тара Мэйсон, девочка из трейлерного парка, вернулась к истокам. Но теперь под ногами был не асфальт Огайо, а подстилка Атлантического леса, кишащая муравьями, скорпионами и змеями.

Часы шли. Адреналин выгорел, оставив после себя свинцовую усталость. Солнце, скрытое за пепельной дымкой и кронами деревьев, клонилось к закату, хотя определить время было невозможно. В лесу царил вечный полумрак.

Каждый шаг давался с боем. Ступни оказались изодраны в кровь. Пиявки присосались к лодыжкам, но у Терезы не было сил их снимать. Жажда мучила нестерпимо. Воды вокруг было много, но пить её нельзя. Это верная смерть от дизентерии или холеры. Поэтому она слизывала капли влаги с широких листьев, но это не помогало.

К вечеру она вышла к небольшому ручью с относительно прозрачной водой. Сил идти дальше не было. Она упала на колени, готовая пить, плевать на паразитов, но вдруг замерла.

Звук. Не крик птицы, не шум ветра. Ритмичный звук шагов. Хруст веток под множеством ног. И голоса. Тихие, но человеческие.

Тереза метнулась за ствол огромного дерева сейба, сжала рукоять «Глока». Руки дрожали так сильно, что она сомневалась, сможет ли попасть хоть во что-то.

Спустя несколько минут из зарослей на тропу, идущую вдоль ручья, вышла процессия. Это были не бандиты. И не военные. Это были призраки прошлого.

Впереди шёл мужчина, смуглый, невысокий, но жилистый, как сплетение канатов. На нём были потрепанные джинсовые шорты и футболка с выцветшим логотипом какой-то рок-группы, но лицо было раскрашено красными полосами урукума. В руках он держал старое одноствольное ружье. За ним шли женщины с огромными плетеными корзинами за спиной, которые держались на лобных ремнях. Дети, молчаливые и серьезные, несли свертки. Мужчины с мачете и луками замыкали шествие.

Индейцы. Гуарани-Мбья. Коренные хозяева этой земли, которые жили здесь за тысячи лет до того, как португальцы привезли сюда оспу и кресты, и которые продолжали жить сейчас, когда «цивилизованный мир» сжег сам себя.

Они шли молча, экономя силы. Видимо, миграция. Бегство от войны банд. Тереза понимала, оставаться одной ночью в джунглях, смерть. Ягуары, пумы, холод. Эти люди, её единственный шанс.

Женщина вышла из-за дерева, подняв пустые руки. Пистолет она заткнула обратно за пояс, прикрыв рубашкой.

— Помогите… — прохрипела она на португальском.

Голос казался слабым, похожим на карканье.

— Ажуда… Пор фавор…

Процессия мгновенно остановилась. Мужчины без суеты, слаженно, как стая волков, окружили её. Одностволка уперлась ей в грудь. Наконечники стрел смотрели в горло.

В их глазах не было любопытства. Была враждебность. Усталость. Для них она была «журуа», белая, чужачка, носительница проблем.

Вперед вышел мужчина лет пятидесяти. Его лицо напоминало дубовую кору, изрезанную морщинами. В мочках ушей были деревянные вставки. На шее, ожерелье из зубов капибары. Это был Касик Вера (Сияющая Молния), вождь этой маленькой общины.

Он что-то резко сказал на гортанном, певучем языке гуарани, указывая на неё своим мачете. Жест был однозначным: «Уходи или умри».

— Я не понимаю…

Тереза попыталась сделать шаг вперед, но ружье больно ткнуло её в ключицу.

— Я одна… Мои друзья погибли…

— Juru; kuery ojuk; (Белые приносят смерть), — сплюнул вождь.

Из-за спины вождя вышел молодой парень, лет двадцати. На нем были обрезанные армейские штаны и кроссовки, но торс был голым и разрисованным чёрной краской женипапу. В его черных глазах светился ум цивилизованного человека.

— Он говорит, тебе здесь не место, белая женщина, — произнес он на чистом, хоть и акцентированном португальском.

Тереза вцепилась в этот голос как утопающий в соломинку.

— Ты говоришь на португальском! Слава богу! Послушай… как тебя зовут?

— Я Куарай (Солнце), — ответил парень. — Мы уходим на запад, в Землю Без Зла. Там, где нет ваших железных птиц и горящих городов. Мы не берем чужаков.

— Я умру здесь одна, — проговорила Тереза, глядя ему с мольбой в глаза. — У меня ничего нет. Только это.

Она медленно достала «Глок», держа его двумя пальцами за ствол, рукояткой вперед.

— Возьмите. Это хорошее оружие. 10 патронов. Просто позвольте мне идти с вами.

Куарай перевел. Вождь Вера взял пистолет, осмотрел его с презрением, сунул за пояс. Но потом снова покачал головой и указал мачете на тропу позади них.

— Оружие — это плата за то, что мы не убьем тебя прямо сейчас, — перевел Куарай равнодушно. — Уходи. Ты притягиваешь беду. Твой след пахнет кровью и металлом.

Тереза застыла. Надежда рушилась. Она была телезвездой, она умела убеждать сенаторов и магнатов, но здесь её харизма не стоила и горсти маниоки.

Мэй уже собиралась развернуться и уйти в темноту, на верную смерть, когда её взгляд зацепился за женщину, стоявшую чуть поодаль. Молодая индианка держала на руках девочку лет пяти. Ребенок висел тряпочкой. Глаза закатились, кожа была серой, покрытой испариной. Девочка тяжело дышала, со свистом. Женщина качала её, тихо напевая, и в её глазах стояли слезы.

Мозг Терезы, отточенный годами выживания в медиа-джунглях, сработал мгновенно. Ложь родилась раньше, чем она успела подумать о последствиях.

— Стойте! — крикнула она. — Девочка! Она больна!

Вождь нахмурился. Куарай вопросительно посмотрел на неё.

— Я могу ей помочь, — твердо произнесла Тереза Мэй, глядя прямо в глаза вождю. — Я врач. Медик. Я лечила людей в городе.

Куарай перевел. По толпе индейцев прошел шепоток. Мать больного ребенка встрепенулась, сделала шаг вперед, прижимая дочь к груди. Она заговорила быстро, умоляюще, обращаясь к вождю.

Вера слушал, не меняя выражения лица. Он посмотрел на ребенка, потом на Терезу. Его взгляд был тяжелым, пронизывающим, словно он взвешивал её душу на весах.

Начался спор. Вождь говорил резко, рубил воздух рукой. Мать плакала. Другие женщины поддерживали её. Тереза стояла, не дыша. Она знала, что ставит на кон свою жизнь. Если они зададут конкретный медицинский вопрос, она поплывет. Но выбора не было.

Наконец, вождь поднял руку, призывая к тишине. Он подошел к Терезе вплотную. От него пахло дымом костра и потом. Он сказал что-то Куараю, не отводя взгляда от глаз Терезы.

— Он говорит, — стал серьезным голос парня, — что духи леса отвернулись от девочки. Шаман умер две луны назад от пули бандитов. Если ты, белая знахарка, говоришь правду, ты пойдешь с нами. Мы дадим тебе еду и защиту.

Тереза облегченно выдохнула, но Куарай продолжил:

— Но если девочка умрет…

Парень сделал паузу.

— Касик Вера сказал, что он лично перережет тебе горло и оставит твое тело на съедение муравьям. Твоя жизнь связана с её жизнью.

Тереза сглотнула комок в горле.

— Я… я согласна.

— Хорошо, — кивнул Куарай. — Мы встаём лагерем здесь. Ночью идти опасно. Хищники проснулись.

Сумерки в джунглях падают не плавно, а как занавес в театре, резко и бесповоротно. Индейцы действовали слаженно и быстро. За полчаса небольшая поляна у ручья превратилась в укрепленный лагерь. Мужчины срубили несколько тонких деревьев, соорудив временные навесы, которые покрыли пальмовыми листьями. Загорелись костры. Дым отгонял москитов, которые тучей висели в воздухе.

Звуковой фон изменился. Дневной гвалт попугаев и обезьян стих. Ему на смену пришла ночная симфония. Оглушительный стрекот цикад, похожий на звук работающей электропилы. Кваканье древесных лягушек. Далекий, жуткий вой ревунов, напоминающий рев ветра в трубе.

Куарай принес Терезе половину скорлупы кокоса с мутной жидкостью и кусок чего-то завернутого в лист.

— Пей. Это кауим. А это пака, жареная на углях.

Тереза взяла еду дрожащими руками. Кауим был кислым, странным на вкус, но он притупил чувство голода. Мясо паки оказалось жирным и жестким, но для неё сейчас это был самый вкусный стейк в мире.

Пока она ела, за ней неотрывно следил жилистый воин с татуировкой ягуара на плече. Он сидел на корточках, поигрывая длинным ножом, и Тереза чувствовала его взгляд кожей.

— Пора, — сказал Куарай, когда она доела. — Девочка ждет.

Её подвели к навесу, где на циновке лежала больная. Мать сидела рядом, обмахивая её листом. Тереза опустилась на колени. Руки всё ещё были грязными, но мыть их было негде и нечем, кроме ручья.

— Как её зовут? — спросила Тереза.

— Поти (Цветок), — ответила мать на ломаном португальском.

Тереза коснулась лба ребенка. Он пылал. Кожа сухая, горячая как печка. Она осторожно прощупала живот. Мягкий, но девочка застонала, когда Тереза нажала в области печени. Потом она открыла рот ребенка. Язык обложен белым налетом.

Что это? Малярия? Лихорадка денге? Желтая лихорадка? Или просто пищевое отравление? Или аппендицит? Если аппендицит, то девочка умрет, а вместе с ней и Тереза.

— Есть ли у вас лекарства? — спросила она Куарая, стараясь, чтобы голос звучал профессионально.

Парень покачал головой.

— Мы используем кору хинного дерева и травы, но запасы кончились. Травы остались там, откуда мы бежали. У нас ничего нет.

— Отлично, — пробормотала Тереза на английском, вытирая пот со лба. — Просто прекрасно. Ни антибиотиков, ни жаропонижающего.

Она снова посмотрела на девочку. Обезвоживание. Это первое, что убивает при лихорадке.

— Мне нужна вода. Кипяченая. Много. И… есть ли у вас соль? Или зола? И что-то кислое, лайм или лимон?

— Зола есть, а дикие лимоны растут у ручья, — кивнул Куарай.

— Несите. Будем делать регидратационный раствор. И нужно обтирать её мокрой тканью, сбивать жар. Всю ночь.

Это было всё, что она могла сделать. Примитивная медицина. Молитва и вода.

Тереза взяла тряпку, намочила её в принесенной воде и положила на лоб Поти. Девочка открыла глаза, мутные, темные, полные боли. Она посмотрела на белую женщину, и её маленькая ручка слабо сжала палец Терезы.

Терезу пробило током. В этом прикосновении было столько доверия, столько надежды, что ей стало страшно. Она, циничная стерва, готовая убить беременную ради места в машине, теперь держала в руках жизнь невинного существа. И свою собственную.

— Господи, — прошептала она в темноту, впервые за много лет обращаясь к Богу, в которого не верила. — Если ты есть… пусть она выживет. Не ради меня. Ради неё. Но и ради меня тоже, чёрт возьми.

Где-то совсем рядом, в густой черноте ночи, раздался низкий, вибрирующий рык. Джунгли затихли.

— Ягуаретэ, — прошептал Куарай, вскидывая голову. — Ягуар вышел на охоту.

Тереза сжала руку девочки. Ночь будет долгой. И, возможно, последней для них обеих.

Ночь в Атлантическом лесу не была временем отдыха. Это была война на истощение. Влажный, тяжёлый воздух, пропитанный запахом прелой листвы и грибницы, давил на грудь, мешая дышать. Под навесом из пальмовых листьев пати было душно, как в парилке, но стоило высунуть нос наружу, и ночная сырость пробирала до костей.

Тереза не спала ни минуты. Она сидела на коленях рядом с циновкой, на которой металась в бреду маленькая Поти. Девочка горела. Её смуглая кожа стала сухой и горячей, как нагретый на солнце камень.

В свете тлеющего костра, который поддерживал Куарай, лицо ребёнка казалось восковой маской. Тереза действовала механически, как робот. Окунуть тряпку в глиняный горшок с прохладной водой. Отжать. Протереть лоб. Протереть шею. Протереть подмышки и паховые складки. Там проходят крупные сосуды, так учили на курсах первой помощи, которые она проходила для галочки десять лет назад.

— Ну же, малышка, давай… Не смей умирать, — шептала она по-английски, и её шёпот тонул в оглушительном хоре цикад. — Ты должна жить. Слышишь? У меня нет плана «Б».

Каждые полчаса она будила девочку, приподнимала её голову и заставляла пить отвратительную на вкус смесь из кипячёной воды, золы, источник минералов и сока диких лимонов. Это был примитивный регидрон, единственное, что могло спасти от обезвоживания.

Поти хныкала, отворачивалась, выплёвывала жидкость, но Тереза была неумолима.

— Пей. Пей, чёрт возьми!

В какой-то момент, ближе к трём часам ночи, самому тёмному времени, когда даже джунгли затихают перед рассветом, Терезе показалось, что девочка перестала дышать. Сердце женщины пропустило удар. Холодный пот, липкий и противный, выступил на спине. Она склонилась к самому лицу ребёнка, ловя слабое движение воздуха. Дышит.

— Господи, — вырвалось у Терезы.

Она, убеждённая атеистка и циник, подняла глаза к чёрному переплетению ветвей над головой.

— Слушай, я знаю, мы не в ладах. Я продавала ложь и тщеславие. Но эта девочка… она чиста. И если Ты дашь ей шанс, я… я постараюсь не быть такой сукой. Хотя бы иногда.

Она не знала, услышал ли её Бог или просто сработал молодой иммунитет гуарани, закалённый жизнью в лесу, но к рассвету кризис миновал.

Когда первые серые лучи пробились сквозь кроны, температура начала падать. Дыхание Поти выровнялось, стало глубоким и спокойным. На лбу выступила испарина, верный знак того, что лихорадка отступает.

Тереза откинулась назад, упираясь спиной в шершавый ствол дерева. Руки тряслись от напряжения, глаза слипались, тело ныло от неудобной позы. Но внутри разливалось странное, незнакомое ей тепло. Не триумф от удачной сделки или высокого рейтинга. А простое, животное облегчение от того, что жизнь победила смерть.

Утром лагерь свернули быстро и бесшумно. Индейцы не тратили время на долгие сборы. Тереза, с красными от недосыпа глазами и спутанными волосами, в которых застряли листья, плелась в хвосте колонны. Её ноги были обмотанные кусками ткани. С ней поделились старой футболкой, чтобы она не сбила ступни окончательно. Они болели при каждом шаге.

Рядом с ней, легко ступая по корням, шёл Куарай. Парень был бодр, словно и не дежурил у костра пол ночи. На его плече висел лук из тёмного дерева ипе, а за поясом торчал мачете.

— Ты выглядишь как тамандуа (муравьед), которого пожевали ягуары, — весело заметил он на португальском.

Тереза вяло огрызнулась:

— Спасибо за комплимент, Тарзан. Я не спала всю ночь, спасая твою соплеменницу.

— Я знаю. Мать Поти благодарна тебе. Она дала тебе имя.

— Имя? — споткнулась о лиану женщина. — Надеюсь, не «Бледная Поганка»?

— Нет. Ара (День/Свет). Потому что ты вернула свет в глаза девочки.

Тереза хмыкнула. Ара. Звучало лучше, чем «лживая стерва».

Они шли по едва заметной тропе. Джунгли вокруг жили своей жизнью.

— Откуда ты знаешь язык? — поинтересовалась она, чтобы не заснуть на ходу. — Твой португальский… он хороший.

Куарай улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы. Он сорвал на ходу какой-то лист, растёр его в пальцах и вдохнул аромат.

— Я не всегда жил в лесу, Ара. До Большого Огня я работал гидом в эко-парке возле Игуасу. Водил толстых туристов из Сан-Паулу и Европы, показывал им водопады. Учил английский и испанский, чтобы продавать им сувениры.

— Ты видел мир?

— Я видел отели и аэропорт. Этого хватило. Когда небо загорелось, а самолёты перестали летать, я понял, что бетонные города станут ловушками. Я взял то, что нужно, и вернулся к моему народу. Мой дед, Касик Вера, принял меня обратно, хотя и ворчал, что я пахну бензином и гамбургерами.

Он остановился и указал на высокое дерево с гладким, светлым стволом.

— Смотри. Это Emba;ba (Цекропия). Видишь муравьёв на стволе? Они живут внутри дерева и защищают его от вредителей. Дерево даёт им дом, они дают защиту. Так должны жить и люди. Но ваши люди… вы только брали, ничего не давая взамен. Поэтому ваш мир рухнул.

Тереза хотела возразить про технологии, медицину и искусство, но промолчала. Глядя на свои грязные руки и вспоминая бурлящий Сан-Паулу, трудно было спорить с философией муравьёв.

Спустя час пути организм Терезы напомнил о базовых потребностях.

— Мне нужно… отойти, — сказала она, останавливаясь.

Куарай кивнул, не задавая вопросов.

— Не уходи далеко от тропы. Лес не любит одиночек.

Тереза нырнула в густой подлесок. Она отошла метров на десять, скрывшись за широкими листьями папоротника. Присев на корточки и стянув остатки своих некогда дорогих брюк, она чувствовала себя максимально униженной. Великая Тереза Мэй, справляющая нужду в кустах, как дикое животное.

Закончив, она начала подниматься, натягивая штаны. И тут её взгляд упал на землю, в метре от её ноги.

Среди прелой листвы лежало нечто, похожее на толстый, пёстрый канат. Узор из тёмных треугольников на серо-коричневом фоне идеально маскировал тело. Змея. Она была свернута в свободную петлю, но треугольная голова уже поднялась, пробуя воздух раздвоенным языком.

Это была Jararaca, (обыкновенная жарарака), самая распространённая и опасная ядовитая змея Бразилии. Её яд вызывает некроз тканей, кровотечения и отказ почек. А сыворотки в радиусе тысячи километров не было.

Змея зашипела, готовясь к броску.

— АААААА! — прорезал визг Терезы тишину леса, вспугнув стаю попугаев.

Она отпрянула назад, запуталась в штанах и упала на спину, беспомощно дрыгая ногами. Змея напряглась, как пружина. В этот миг кусты затрещали.

— Не двигайся! — крикнул Куарая.

Индеец вылетел из зарослей. Он мгновенно оценил ситуацию. В его руке была не винтовка, и даже не мачете. В руке была длинная, раздвоенная на конце палка, которую он, видимо, подобрал по пути.

В тот момент, когда змея метнулась вперёд, целясь в ногу Терезы, Куарай сделал выпад. Движение оказалось быстрым, размытым. Рогатина прижала голову змеи к земле, буквально в сантиметрах от лодыжки женщины. Рептилия извивалась. Её чешуйчатое тело билось о палку, обвивая её, но Куарай держал крепко.

Он не стал её убивать. Ловким движением парень перехватил змею пальцами прямо у основания головы, фиксируя ядовитые железы.

— Тихо, сестра, тихо, — прошептал он змее, глядя ей в немигающие глаза.

Затем он резко развернулся и швырнул рептилию далеко в чащу, подальше от тропы.

Тереза сидела на земле, тяжело дыша. Её сердце бешено колотилось.

— Ты… ты не убил её… — прохрипела она.

— Зачем? — пожал плечами Куарай, протягивая ей руку, чтобы помочь встать. — Мы на её территории. Она просто защищалась. Ты оказалась слишком близко к её гнезду.

Женщина поднялась, отряхиваясь от листвы. Ноги всё ещё дрожали.

— Ты везучая, Ара, — проговорил парень, глядя на неё с лёгкой усмешкой. — Причём дважды.

— Почему дважды? — не поняла она, застёгивая пуговицу на брюках дрожащими пальцами. — Я чуть не умерла от страха.

— Второй раз, сейчас. Жарарака редко промахивается. А первый раз, вчера, когда солгала, что ты врач.

Тереза замерла. Кровь отхлынула от лица.

— Я… Я…

Она начала заикаться, ища оправдания.

— Не надо, — поднял руку Куарай. — Мы знаем.

— Вождь Вера тоже знает?

— Конечно. Касик Вера видит людей насквозь. Он шаман, хоть и бывший. Он сразу понял, что ты не целительница. У тебя нет «рук, которые видят боль». Твои руки созданы, чтобы держать красивые вещи, а не спасать жизни.

— Раз он знал, что я не врач, то почему позволил мне остаться?

Тереза явно была ошарашена. Она думала, что провела этих «дикарей», а оказалось, что они читали её как открытую книгу.

Куарай посмотрел ей в глаза, и в его взгляде появилась неожиданная взрослость.

— Потому что ложь ради спасения жизни — это не грех. Ты была напугана, ты хотела выжить, но ты вызвалась помочь ребёнку. Ты не убежала. Ты сидела с ней всю ночь, отдавая ей свою энергию. Касик сказал: «Эта белая женщина лжёт так часто, как змея меняет кожу, но её сердце дрожит от испуга. Дадим ей шанс. Если духи примут её заботу, девочка выживет».

— То есть… вы просто испытывали меня? — возмутилась Тереза.

— Мы дали тебе возможность стать человеком, — просто ответил Куарай и развернулся, чтобы идти дальше. — Идём. Отставать нельзя.

Следующие пять дней слились в одну бесконечную зелёную ленту. Это был марш на выживание, но странным образом Тереза начала втягиваться. Тело, поначалу протестовавшее каждой мышцей, начало адаптироваться. Боль в рёбрах притупилась. Ступни огрубели и больше не кровоточили.

Они шли на юго-запад, избегая открытых пространств и дорог. Индейцы двигались с потрясающей эффективностью. Они не несли лишнего, они находили еду под ногами. Тереза узнала, что сердцевина определённой пальмы (palmito) сладкая и сочная, как орех. Что личинки жуков, живущие в гнилых пнях, хоть и выглядят мерзко, но на вкус напоминают кокосовое масло и отлично насыщают.

Вечерами, когда они разбивали лагерь, Тереза больше не сидела в стороне. Мать Поти, женщина по имени Иара, приняла её в круг. А выздоровевшая девочка, маленькая и смуглая, с огромными чёрными глазами, привязалась к «белой тётке». Поначалу она робко подходила, трогала светлые (хоть и грязные) волосы Терезы. А на третий день пути, когда переход был особенно тяжёлым, Поти устала.

Тереза, не говоря ни слова, подхватила ребёнка на руки. Девочка была лёгкой, как птичка. Она обняла Терезу за шею и тут же уснула. Женщина шла, чувствуя тёплое дыхание ребёнка на своей шее.

«Посмотрите на меня, — думала она с горькой иронией. — Тереза Мэй. Женщина, которая кричала на ассистентов за недостаточно холодный латте. Женщина, которая обсуждала геополитику с госсекретарём. Теперь я иду по грязи, ем жуков и несу на руках индейского ребёнка, чьего языка даже не понимаю».

И самое странное было то, что в этом моменте было больше смысла, чем во всех её эфирах за последние пять лет. Здесь не было рейтингов. Была только дорога, тяжесть ребёнка и цель, дойти до заката.

Они охотились. Тереза видела, как мужчины с луками добывали обезьян-ревунов и пак. Она научилась не морщиться, когда тушу разделывали прямо на траве. Она даже научилась помогать собирать хворост, стараясь быть полезной, чтобы оправдать своё присутствие и еду.

К исходу пятого дня лес начал меняться. Деревья стали реже. Появился подлесок из кустарников. Воздух стал прохладнее. Они поднялись в предгорья. Куарай, шедший впереди, остановился и поднял руку.

— Пришли, — сказал он.

Тереза подошла к нему. Они стояли на краю крутого обрыва, поросшего кустарником. Внизу раскинулась долина. Посреди неё, окружённый горами, лежал город.

Апиаи.

Это был небольшой городок в штате Сан-Паулу, затерянный в горах, известный своими цементными заводами и пещерами. Отсюда он выглядел относительно целым. Не было видно следов массовых пожаров или разрушений. Но город был тёмным. Ни одного огонька, хотя сумерки уже сгущались. Мёртвый город? Или просто спящий без электричества?

Вождь Вера подошёл к Терезе. Он смотрел на неё долго, без прежней враждебности, но с отстранённостью. Он что-то сказал Куараю.

— Касик говорит, что наши пути расходятся здесь, — перевёл парень.

Его голос звучал немного грустно.

— Мы не пойдём в город. Города прокляты. Мы уходим в пещеры Петуха (Caverna do Diabo), в глубину парка, где нет людей. Тебе с нами нельзя. Ты человек каменных джунглей. Тебе нужно к своим.

Тереза почувствовала укол страха. Опять одна.

— Но там может быть опасно…

— Везде опасно, Ара. Но там есть стены и крыши. Ты выжила в лесу, значит, выживешь и там.

Прощание было коротким. Маленькая Поти подбежала к Терезе и сунула ей в руку что-то твёрдое. Это оказался красивый гладкий камень с дырочкой, «куриный бог», амулет на удачу.

— Ache (Спасибо), — сказала Тереза единственное слово на гуарани, которое выучила.

Она погладила девочку по голове.

Вождь кивнул ей на прощание, развернулся и повёл своих людей прочь, в густеющую тьму леса. Они исчезли бесшумно, как тени. Остался только Куарай.

— Я провожу тебя до окраины, — предложил он. — Покажу дорогу.

Они спускались около часа. Тропа вывела их на старое асфальтовое шоссе, потрескавшееся и заросшее травой. Впереди показались первые дома. Одноэтажные, с тёмными окнами. На въезде стоял знак: «Apia; — Capital do Artesanato». Знак был прострелен в нескольких местах.

Куарай остановился у знака.

— Дальше я не пойду. Там пахнет смертью и страхом.

Он достал из-за пояса её «Глок» и протянул ей рукояткой вперёд.

— Возьми. Касик сказал вернуть. Тебе он нужнее.

Тереза взяла пистолет. Тяжесть оружия была привычной и успокаивающей.

— Спасибо, Куарай. За всё. За змею. За то, что не бросили.

— Ты хороший человек, Ара. Где-то глубоко внутри, под всей этой белой шелухой. Не дай городу снова убить это в тебе.

Он улыбнулся своей широкой улыбкой, развернулся и побежал трусцой обратно к лесу, растворяясь в сумерках.

Тереза осталась одна на пустом шоссе. Ветер гнал по асфальту сухие листья и обрывки газет.

Она проверила магазин пистолета. Полный. Потом поправила рваную рубашку, сжала в левой руке камень-амулет, подаренный девочкой, и сделала первый шаг к тёмным силуэтам домов. Её путешествие продолжалось. Из зелёного ада она возвращалась в ад бетонный. И она ещё не знала, какой из них страшнее.

Город возник не как убежище, а как нагромождение угловатых теней. Апиаи, некогда гордившийся званием «Столицы ремёсел» и своими пещерами, теперь напоминал вымерший шахтёрский посёлок. Уличное освещение отсутствовало, так как электросеть Бразилии рухнула месяцы назад, и восстановлению в этой глуши не подлежала. Лишь луна, едва пробивающаяся сквозь плотную пелену пепельных облаков, заливала улицы мертвенно-бледным, рассеянным светом.

Тереза шла по обочине шоссе SP-250, сжимая в кармане рваных брюк камень-амулет, подаренный маленькой Поти. Её босые ноги, привыкшие за последние дни к мягкой подстилке джунглей, теперь горели от контакта с грубым, холодным асфальтом.

Воздух здесь пах иначе. Не прелой листвой и жизнью, как в лесу, а застоявшейся пылью, гарью от печного отопления и нечистотами. Запах цивилизации, которая разучилась смывать за собой.

Дома вдоль дороги стояли тёмными, с заколоченными или разбитыми окнами. На стенах виднелись граффити, эмблемы PCC (Primeiro Comando da Capital) и надписи: «Morte aos Gringos» («Смерть гринго»), «Fome» («Голод»).

Тереза поежилась. Холод пробирал до костей. Её рубашка, когда-то белая и шёлковая, теперь была серой тряпкой, едва прикрывающей тело.

«Какой-то город-призрак», — подумалось ей.

Она вошла в жилую зону. Тишину нарушал лай собак, худых, одичавших дворняг, которые рылись в перевёрнутых мусорных баках. На крыльце одного из домов сидела старуха в чёрном платке. Она чистила какой-то корнеплод ножом, глядя в пустоту. Когда Тереза проходила мимо, старуха подняла голову. Её глаза, затянутые катарактой, сверкнули злобой. Она сплюнула на землю густую, тёмную слюну и прошипела что-то на португальском, сделав жест «коза», от сглаза.

«Да и пошла ты».

Тереза ускорила шаг. Она чувствовала на себе взгляды. Из-за приоткрытых ставней, из щелей в заборах за ней наблюдали. Город не спал, он затаился. Люди здесь выживали за счёт контрабанды, остатков запасов с цементных заводов и грабежа беженцев, которые шли с севера. Блондинка, идущая в одиночку, здесь была не гостем. Она была добычей. Или проблемой.

Впереди, на перекрёстке, забрезжил желтоватый свет. Это было единственное живое место в округе. Старый boteco (бар-забегаловка), переделанный из гаража. Перед ним горели бочки с мусором, давая тепло и свет. Рядом стояло несколько автомобилей. Старые пикапы, мотоциклы, ржавый грузовик. Техника работала, значит, здесь было топливо. А где топливо, там шанс уехать.

У входа толпились мужчины. Человек пять-шесть. Грубые, громкие, они пили пиво из бутылок и курили самокрутки с едким табаком. От них разило кашасой и потом.

Тереза замедлила шаг. Идти к ним было безумием. Но оставаться на улице, ещё хуже. Ей требовался транспорт. Ей нужна была информация. Поэтому она поправила пистолет за поясом, прикрыв его краем рубашки, и, набрав в грудь воздуха, подошла к свету. Разговоры сразу же стихли. Пять пар глаз уставились на неё.

Тереза чувствовала, как этот коллективный мужской взгляд ползёт по ней, как липкая улитка. Они оценивали не её личность. Они оценивали её грязь, её рваную одежду, её тело, просвечивающее сквозь ткань.

— Boa noite (Добрый вечер), — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но не вызывающе.

Португальский давался ей с трудом, но месяцы на вилле Варенберга кое-чему научили.

«Ох, чую, это было плохой идеей».

Мужчины переглянулись. Один из них, здоровяк с пивным животом, нависающим над ремнём, и густыми усами, ухмыльнулся.

— Olha s; o que o vento trouxe (Посмотрите-ка, что ветром надуло), — прохрипел он. — Gringa. Американка, да?

Тереза утвердительно кивнула. Отрицать было бессмысленно.

— Мне нужно выбраться отсюда. Как доехать до большого города? Куритиба, Понта-Гросса? Мне нужно на юг, к границе.

Толпа разразилась смехом. Это был не весёлый смех. Это был лай шакалов, почуявших кровь.

— На юг? — переспросил другой, тощий, с лицом, изрытым оспой, и в кепке «John Deere». — Ты слышишь, Жоао? Принцесса хочет на юг. В Аргентину, наверное? К стейкам и вину?

— Yankee, — сплюнул Усатый. — Вы сожгли небо. Из-за вас, сук, у меня сгнил весь урожай томатов. Из-за вас мои дети жрут крыс. А теперь ты приходишь сюда и спрашиваешь дорогу?

— Я не политик, — ответила Тереза, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Я такая же жертва. У меня есть… навыки. Я могу заплатить работой, если вы подвезете.

— Работой? — сделал шаг к ней усатый.

Его глаза маслянисто блестели.

— О, я уверен, ты умеешь работать. Ртом, например, стоя на коленях. Американки это любят, я видел в кино.

Тереза сделала шаг назад, упершись спиной в капот старого «Шевроле». Там стоял ещё один. Кольцо сжималось.

— Скажи мне, boneca (куколка), — продолжал Усатый, подходя вплотную.

От него несло перегаром так, что Терезу чуть не стошнило.

— Твои сиськи настоящие? Или силикон, как у всех ваших?

— Я думаю, силикон, — заметил другой.

Первый протянул руку и бесцеремонно ткнул пальцем в сторону её груди, где ткань блузки оказалась разорвана.

— Выглядят дорого. Жаль, что сейчас за них не купишь и литра бензина. Хотя… для нас пойдет.

— Может её подоить? Так хоть молоком разживёмся!

— Руки убрал, — резко проговорила Тереза.

Её голос упал на октаву. В ней проснулась та ледяная стерва, которая увольняла людей за остывший кофе. Только теперь ставки были выше.

— Ууу, какая строгая, — загоготал Тощий. — А то что? Позовешь своего президента? Ах да, он же сдох!

— Не ерепенься, сучка, — прорычал Усатый, теряя маску весёлости. — Пойдём выпьем. Тебе с нами понравится. Мы покажем тебе настоящее бразильское гостеприимство. А потом, может быть, подбросим тебя… до ближайшей кровати.

Он резко выбросил руку, хватая её за талию и притягивая к себе. Его ладонь была шершавой и горячей. Тереза среагировала инстинктивно. Она не стала кричать или вырываться. Она сделала то, чему её научила жизнь за последние месяцы.

Левая рука отбила его захват, а правая нырнула под рубашку, за спину. Холодная рукоять «Глока» легла в ладонь. Щелчок предохранителя потонул в общем шуме, но когда чёрный ствол уставился в жирный подбородок Усатого, наступила мёртвая тишина.

Мужчины замерли. Но страха в их глазах поначалу не было. Только удивление, смешанное с ещё большим азартом.

— Ого, — протянул Усатый, не отпуская её руку. — Смотрите, у киски есть когти. Ты хоть знаешь, как стрелять из этой штучки, дура? Или думаешь, это фен?

— Брось пушку, пока не поранилась, — ухмыльнулся Тощий, делая шаг в сторону, пытаясь отвлечь её внимание. — Давай, детка, мы же просто шутим.

— Это не шутка, — прошептала Тереза.

— Дай сюда! — рявкнул Усатый и бросился на неё, пытаясь вывернуть руку с оружием.

Он был уверен, что она не выстрелит. Что она слабая, изнеженная американка. Да вдобавок, глупая блондинка. Ошибка.

Тереза не колебалась. Её палец нажал на спуск. БАХ! Выстрел в упор был оглушительным. Пуля калибра 9 мм вошла Усатому прямо в шею, чуть ниже кадыка. Фонтан тёмной, венозной крови ударил Терезе в лицо, заливая глаза тёплой, солоноватой жидкостью.

Здоровяк захрипел, а его глаза полезли из орбит. Он схватился за горло, из которого вместе с кровью вырывался воздух, и рухнул на колени.

— Сука!!! — заорал Тощий, выхватывая из-за пояса нож.

Он был быстрым. Он бросился к ней, целясь лезвием в живот. Но Тереза, полуослепшая от крови, развернулась всем корпусом и выстрелила снова. Дважды. БАХ-БАХ! Первая пуля ушла в «молоко», выбив искры из асфальта. Вторая попала Тощему в центр груди. Его отбросило назад, на бочки с мусором. Те с грохотом повалились, рассыпая горящие угли.

Остальные трое, стоявшие у входа в бар, на секунду оцепенели, но потом инстинкты взяли своё. Они бросились врассыпную, прячась за колонны и перевернутые столы.

— Убейте её! — заорал кто-то из темноты. — Вали её!

Тереза стояла посреди улицы, с пистолетом в дрожащей руке, а лицо в чужой крови. Автомобили. Ей нужен автомобиль.

Прямо рядом с ней, с работающим на холостых оборотах дизелем, находился Chevrolet D-20, старый, побитый жизнью пикап темно-синего цвета. Дверь была приоткрыта. Владелец, видимо, Усатый, был слишком уверен в себе, чтобы глушить мотор.

Тереза прыгнула в кабину. Салон пах табаком и старой кожей. Она бросила пистолет на пассажирское сиденье и вцепилась в рычаг коробки передач.

«Где первая? Где, чёрт возьми, первая?!»

Снаружи раздались выстрелы. ДЗИНЬ! Заднее стекло разлетелось в крошево. Пуля прошила подголовник в сантиметре от её уха.

— Давай! — заорала она, вдавливая сцепление и с силой втыкая передачу.

Дизель взревел, выпустив облако черного дыма. Пикап дёрнулся и рванул с места, едва не сбив одного из нападавших, который пытался открыть пассажирскую дверь. Тереза крутанула руль, выезжая на дорогу.

Пули барабанили по кузову, как град. Одна пробила боковое зеркало. Другая ударила в борт. Тереза вжала голову в плечи, вдавливая педаль газа в пол. Тяжёлая машина набирала скорость медленно, но уверенно. Она виляла из стороны в сторону, мешая прицелиться.

Через минуту огни бара остались позади. Погони не было. Видимо, остальные машины были либо без топлива, либо их владельцы не рискнули связываться с сумасшедшей гринго.

Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и крупную дрожь. Тереза остановила пикап на обочине, в полной темноте, чтобы отдышаться. Её руки тряслись так сильно, что она с трудом отцепила пальцы от руля.

Женщина включила тусклую лампочку в салоне и посмотрела на себя в зеркало заднего вида. На неё глядел монстр. Лицо залито засохшей кровью. Волосы стояли дыбом. Глаза безумные, расширенные зрачки.

Она убила двоих. Просто так. Без суда, без следствия. За попытку облапать. Раньше, в прошлой жизни, за такое подавали в суд. Сейчас же, стреляют в шею.

— Так им и надо, — прошептала она в тишину.

Её голос был каким-то чужим.

— Животные.

Женщина нашла под сиденьем бутылку с тёплой водой и затхлую тряпку. Кое-как оттёрла лицо. Кровь Усатого въелась в кожу, но ей было всё равно. Затем она проверила топливо. Половина бака. Этого хватит километров на триста.

Тереза снова завела мотор. Ей нужно было на юг. К границе. Там, где, по слухам, ещё существовал закон. Или хотя бы еда.

Женщина ехала всю ночь. Пейзаж за окном менялся. Холмы и остатки атлантического леса сменились равнинами и редкими рощами араукарий, бразильских сосен с плоскими кронами, похожими на зонтики. Становилось холоднее. Печка в машине работала плохо, и Тереза куталась в найденную на заднем сиденье промасленную куртку.

Она проезжала мимо брошенных городов. Понта-Гросса была темным пятном на горизонте, откуда тянуло гарью. Она не стала заезжать туда. Большие города пугали её теперь больше, чем дикие звери. Там обитали банды, там были болезни.

К утру топливо оказалось на исходе. Тереза въехала в небольшой промышленный городок Униан-да-Витория, стоящий на реке Игуасу. Это был важный железнодорожный узел.

Она бросила заглохший пикап на въезде и пошла пешком, прячась в тени зданий. Город казался вымершим, но, подойдя к железнодорожной станции, она услышала шум. Гул. Голоса тысяч людей.

Мэй поднялась на насыпь и замерла. Внизу, на путях, стоял состав. Бесконечно длинный, собранный из всего, что могло катиться по рельсам. Товарные вагоны для скота, платформы с натянутыми тентами, старые пассажирские вагоны 60-х годов. В голове состава пыхтел огромный, чёрный паровоз, музейный экспонат, возвращённый к жизни, так как дизеля не было, а угля и дров хватало.

Вокруг поезда было море людей. Беженцы. С узлами, с детьми, замотанные в тряпье. Они все штурмовали вагоны, лезли на крыши, висели на подножках.

Тереза спустилась в толпу. Здесь никто не обращал на неё внимания. Все были такими же грязными и отчаявшимися. Запахи немытых тел, испражнений и угольного дыма смешивались в удушающий коктейль.

Она протолкалась к женщине, которая сидела на своём чемодане, прижимая к груди младенца. Та выглядела интеллигентно, несмотря на лохмотья. На носу уцелели очки в тонкой оправе.

— Куда? — спросила Тереза, хватая её за плечо. — Куда идёт этот поезд?

Женщина подняла усталые глаза.

— На юг. К границе. В Уругваяну.

— Уругваяна? — переспросила Тереза.

Она помнила карту. Это город на самом юге Бразилии, на границе с Аргентиной. Мост через реку Уругвай. Ворота в надежду.

— Говорят, аргентинцы пускают, — прошептала женщина с робкой надеждой. — Говорят, там есть лагеря ООН. Еда. Врачи.

— ООН сдохла, милая, — буркнула Тереза, но в её сердце вспыхнула искра.

Аргентина. Мясо. Вино. И отсутствие PCC.

— Отлично.

Раздался пронзительный гудок паровоза. Толпа качнулась. Поезд дёрнулся, лязгнув сцепками.

— Он отправляется! — закричал кто-то.

Тереза не стала ждать. Она увидела открытую дверь товарного вагона, в котором уже было битком набито людей, но место ещё можно было отвоевать. Она рванулась вперёд, работая локтями.

— Пропустите! Прочь с дороги!

Женщина подбежала к вагону, который уже начинал набирать ход. Чьи-то руки протянулись к ней, но не чтобы помочь, а чтобы оттолкнуть.

— Мест нет! Вали отсюда!

Тереза схватилась за железный поручень. Ноги оторвались от земли. Она повисла, ударившись боком о металл.

— Я сказала, пропустите! — рявкнула она, вскарабкиваясь внутрь и грубо отпихивая какого-то старика.

Она ввалилась в темноту вагона, пахнущую соломой и страхом. Поезд набирал скорость. Колёса стучали: тук-тук, тук-тук. Ритм бегства. В конце концов, с огромным трудом женщина пробралась в угол, после чего села на пол, поджав ноги. Она сжала рукоять «Глока» в кармане куртки.

Тереза Мэй ехала в Аргентину. Она снова выжила. А цена… цена уже не имела значения. В мире пепла совесть стоила дешевле, чем глоток чистой воды.

Поезд не ехал. Он полз, как гигантская, умирающая змея, чьи внутренности были набиты человеческим мясом. Это был старый товарный состав, предназначенный для перевозки сои или скота, но теперь его грузом являлись души. Множество душ, спрессованных в единую, дрожащую массу.

Внутри вагона царила абсолютная, непроглядная тьма, разрываемая лишь тонкими, кинжальными лучами света, пробивающимися сквозь щели в рассохшейся деревянной обшивке. Воздуха не хватало. Вместо него лёгкие наполняла густая, вязкая субстанция, состоящая из испарений сотен немытых тел, аммиачного запаха мочи, кислой рвоты и сладковатого, тошнотворного душка начинающейся гангрены. Каждый вдох давался с боем, словно приходилось втягивать в себя горячий кисель.

Несмотря на то, что снаружи, в мире наступающей «ядерной зимы», температура по ночам падала до пяти градусов, внутри вагона стояла удушающая, влажная жара. Это было тепло гниющих заживо тел. Люди прижимались друг к другу так плотно, что невозможно было поднять руку, чтобы вытереть пот, заливающий глаза. Пот тёк по спинам, смешиваясь с грязью, и капал на соседей.

Тереза Мэй, некогда лицо прайм-тайма, женщина, чей маникюр стоил больше, чем годовой доход половины пассажиров этого поезда, сидела на корточках в углу. Её позвоночник вжался в вибрирующую деревянную стенку, передавая каждый удар колёс прямо в череп. Ноги онемели ещё вчера, превратившись в чужие, налитые свинцом колоды, но сменить позу было физически невозможно. Любое движение вызывало волну глухого недовольства и стонов в темноте.

Пол под ногами хлюпал. Звук был мерзкий, чавкающий. Туалеты отсутствовали. Люди, потерявшие остатки стыда перед лицом смерти, справляли нужду прямо под себя. Жидкая грязь из экскрементов, мочи и прелой соломы медленно перетекала по полу в такт покачиванию вагона, пропитывая обувь и одежду ядовитой жижей.

Тереза закрыла глаза и пыталась дышать через воротник своей куртки, который всё ещё хранил слабый запах машинного масла и дизеля, единственное спасение от смрада человеческого разложения. Она пыталась представить, что это ароматическая свеча. «Сандал и табак». Нет, не получалось.

Она перестала быть личностью. Здесь не имелось имен, статусов, карьерных достижений или счетов в банке. Здесь была только биомасса. Единый организм, стонущий, кашляющий кровью и молящийся на разных языках.

Справа от неё сидел старик. Его кожа напоминала пергамент, натянутый на череп. Один глаз был затянут молочно-белым бельмом, другой, слезящийся и красный, смотрел в пустоту. Он постоянно бормотал одну и ту же фразу, раскачиваясь, как сломанный маятник, ударяясь костлявым плечом о плечо Терезы:

— O c;u caiu… o c;u caiu e queimou os p;ssaros… (Небо упало… небо упало и сожгло птиц…)

Слева молодая женщина, совсем ещё девчонка, прижимала к себе сверток с младенцем. Ребёнок молчал уже вторые сутки. Раньше он плакал, так тонко, жалобно, как котёнок. Теперь тишина была страшнее плача. Тереза боялась спросить, жив ли он, потому что знала ответ по запаху. Но мать продолжала качать сверток, что-то нашептывая, словно её слова могли вдохнуть жизнь в остывшее тельце. Она не хотела отдавать тело, боясь, что его выбросят на ходу в щель приоткрытой двери, как мусор.

Разговоры в вагоне велись шёпотом, словно люди опасались, что громкий звук может обрушить этот хрупкий мир на колесах или привлечь внимание чего-то страшного снаружи.

— Говорят, в Гоясе люди светятся, — сипло шептал мужчина с грязной тряпкой вместо бинта на голове.

Его голос доносился откуда-то из гущи тел.

— Пьют воду из рек, думают, что спасение. А потом их рвёт черной жижей, зубы выпадают, и кожа сходит лоскутами, как чулок. Радиация… Она пришла с чёрным дождём.

— Американцы… Будь они прокляты и их дети, и дети их детей, — отвечал другой голос из темноты, полный бессильной злобы. — Это они сделали. Они и русские. Сначала сожгли север, теперь убивают нас голодом. Говорят, урожая не будет десять лет. Солнца нет. Кукуруза почернела на полях, соя сгнила. Мы будем жрать друг друга к зиме.

— В Минас-Жерайс банды захватили шахты, — вклинился третий, хриплый, похожий на карканье. — «Красная команда» теперь закон. Они берут в рабство. Мужчин в забой, добывать уран и золото для китайцев, если те приплывут. Женщин… сами знаете. Лучше сдохнуть здесь, в говне, чем попасть к ним.

Тереза слушала молча. Каждое проклятие в адрес американцев отзывалось в ней не страхом, а тупой, ноющей болью где-то под рёбрами. Она научилась прятать свой акцент, свою прямую осанку и своё происхождение. Теперь она была немой.

«Я — Никто, — повторяла она про себя. — Просто ещё одна беженка с грязным лицом, спутанными волосами и душой, выжженной дотла».

Путь от Униан-да-Витории, до границы занял четверо суток. Четыре дня настоящего ада, растянувшегося в вечность. Паровоз, старый чугунный монстр, возвращенный из музея, часто ломался. Они стояли часами посреди серых, безжизненных полей, где ветер гонял пыль, и тогда вагон превращался в раскаленную печь.

Воды не давали. Жажда стала сводить людей с ума. Кто-то лизал конденсат со шляпок ржавых болтов, чувствуя вкус железа. Кто-то пытался мочиться в ладони, но мочи не было. Почки отказывали.

На третью ночь старик справа затих. Его бесконечное «небо упало» оборвалось на полуслове, сменившись хриплым, булькающим звуком. Тереза почувствовала, как его тело вздрогнуло в последней судороге и обмякло, навалившись на неё всей своей мертвой тяжестью.

Старческая голова упала ей на плечо. Изо рта, пахнущего гнилью, потекла вязкая слюна, впитываясь в ткань её куртки.

Она не закричала. У неё не хватало сил даже на отвращение. Она не оттолкнула его. Места не было. Если бы она его сдвинула, он упал бы на кого-то другого, началась бы давка.

Поэтому она просто сидела, подпирая плечом мертвеца, чувствуя, как он начинает остывать, становясь твердым, как дерево. Женщина использовала его как подушку. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что завидует ему.

Ему больше не нужно было ехать никуда. Его война закончилась. А её, продолжалась.

Когда поезд наконец дернулся и начал замедляться, издавая пронзительный, скрежещущий визг тормозных колодок, по вагону прошел звук, похожий на шелест сухих листьев. Это был выдох сотни легких.

— Uruguaiana, — прошелестело слово, передаваемое из уст в уста как молитва. — Граница.

Двери вагона с грохотом откатились в стороны. Свет. Даже серый, тусклый, профильтрованный через слой облаков, он резанул по привыкшим к темноте глазам так, что Тереза зажмурилась, и из глаз брызнули слезы. Свежий воздух, пахнущий широкой рекой, дымом костров и дизелем, ворвался внутрь, вызывая мгновенное головокружение и тошноту от переизбытка кислорода.

Люди начали вываливаться наружу. Буквально выпадать, как мешки с зерном. Те, кто мог ходить, ползли по головам, давя слабых. Инстинкт толпы, выбраться, вдохнуть, убежать.

Тереза с трудом разогнула ноги. Колени хрустнули, боль пронзила поясницу. Она уперлась руками в стену и с силой оттолкнула от себя труп старика. Он повалился лицом вниз, в ту самую жижу, в которой они ехали. Его открытый глаз теперь смотрел в грязный пол.

Женщина с мертвым младенцем осталась сидеть в углу. Она смотрела в одну точку, гладя сверток. Она не вышла. Она осталась в своём персональном склепе. Собственном аду.

Тереза спрыгнула на щебень насыпи. Ноги подогнулись, словно были ватными, и она упала на четвереньки, разодрав ладони о камни. Но тут же, рыча от злости на собственную слабость, заставила себя встать.

Вокруг было море людей. Тысячи. Десятки тысяч. Весь горизонт, насколько хватало глаз, был забит палатками из полиэтилена, шалашами из картонных коробок, дымящими кострами. Это был не город, это был гигантский лагерь беженцев, чистилище перед воротами рая. Уругваяна, последний форпост Бразилии.

Здесь царили законы первобытного рынка. Тереза, пробираясь сквозь толпу, видела, как мужчина менял золотые часы «Rolex» на банку консервов. Как женщина предлагала себя группе солдат за канистру чистой воды. Как дети дрались за огрызок яблока в грязи. Воздух дрожал от смеси языков, плача и кашля.

Граница представляла собой зону боевых действий, только без активной стрельбы. Мост через реку Уругвай, Paso de los Libres, оказался перекрыт бетонными блоками, мешками с песком и спиралями колючей проволоки. На бразильской стороне царил хаос отчаяния, бурлящее людское месиво. На аргентинской, холодный, геометрически правильный порядок военного времени. Прожекторы, вышки, пулеметные гнезда.

Аргентина закрыла границы для свободного прохода ещё два месяца назад. Страна, ставшая аграрной сверхдержавой, боялась наплыва миллионов голодных ртов и эпидемий. Теперь мост открывался только для избранных.

Тереза медленно брела в очереди, которая не двигалась часами. Она видела, как бразильские солдаты, уставшие, в грязной форме, с пустыми глазами, лениво отгоняли тех, кто пытался пролезть без очереди, ударами резиновых дубинок.

— Назад! Соблюдать порядок! Проход только по квотам! Молодые женщины с детьми, врачи, инженеры!

Тереза прекрасно понимала, что стоять здесь, значит умереть. Ей нужно было действовать иначе. Она начала пробираться вперед, работая локтями, используя свою новую суперспособность, невидимость. Грязная, тощая, в мужской одежде, она сливалась с массой. Но когда кто-то пытался преградить ей путь, она поднимала глаза. В её взгляде горел такой холодный, злой огонь, что люди инстинктивно расступались. Это был взгляд хищника, который идёт к водопою.

Добравшись до первого кордона, она ощутила резкий запах хлорки.

— Sanitiza;;o! (Санобработка!) — кричал голос в мегафон.

Людей загоняли в коридор из сетки-рабицы и обливали из шлангов пенистым дезинфицирующим раствором. Вода была ледяной. Тереза сжала зубы, чувствуя, как химия щиплет ссадины на коже, но не издала ни звука. Смыть с себя поездную грязь было благом, даже таким варварским способом.

— Limpo (Чисто), — буркнул санитар в жёлтом защитном костюме, лениво проводя старым дозиметром вдоль тела Терезы.

Прибор издал пару щелчков.

— Следующий!

Дальше начиналось самое сложное. Фильтрация. Огромный ангар, бывший таможенный склад. Внутри стоял гул голосов и стук печатных машинок. Компьютеры берегли или не было сети. Десятки столов, за которыми сидели аргентинские офицеры миграционной службы и военной разведки Gendarmer;a Nacional.

Тереза стояла в очереди к столу номер 4. Её сердце билось о ребра, как птица в клетке, но лицо оставалось каменным. У неё отсутствовал паспорт. Он сгорел вместе с «Теслой» и той, прежней Терезой. У неё имелся только пистолет, который она благоразумно выбросила в сточную канаву перед КПП, и камень с дырочкой в кармане.

— Следующий! — рявкнул офицер.

Она подошла к столу и села на шаткий стул. За столом сидел капитан лет сорока. Безупречная форма, выбритое лицо, запах одеколона, всё это казалось здесь чужеродным. Его глаза были холодными и уставшими. Он видел тысячи таких лиц каждый день. Тысячи лжецов.

— Документы, — произнес он на испанском, даже не глядя на неё, перебирая какие-то бумаги.

Тереза выпрямилась. Она медленно убрала с лица грязные, слипшиеся волосы. Расправила плечи, принимая ту самую позу, которую отрабатывала годами перед камерами. И в этот момент, в этом вонючем ангаре, произошла метаморфоза. Оборванка исчезла. Появилась Тереза Мэй.

— У меня нет документов, капитан, — ответила она на безупречном английском, с тем самым властным, слегка снисходительным вашингтонским акцентом, который заставлял министров нервничать. — Меня зовут Тереза Мэй. Я ведущая вечернего ток-шоу «Голос Нации» на канале GBN. Гражданка США. И я требую пропустить меня согласно международным конвенциям о статусе прессы.

Капитан замер. Его рука с ручкой зависла над бумагой. Он медленно поднял голову. Вокруг стола повисла тишина. Английская речь здесь была редкостью, а такая наглость от женщины, похожей на бродяжку, тем более.

— Тереза Мэй? — переспросил он, переходя на английский.

Акцент у него был сильный, но понятный.

— Та самая? Из телевизора?

— Та самая. Если у вас есть работающая спутниковая связь или доступ к архивам, вы можете проверить. Моё лицо знали миллионы. Я брала интервью у вашего президента два года назад.

Офицер откинулся на спинку стула. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было издевательства. Было удивление, смешанное с цинизмом.

— Миллионы мертвецов, сеньора. Ваша страна — это радиоактивный пепел. Ваш паспорт, даже если бы он был, сейчас стоит меньше, чем туалетная бумага, которой я подтираюсь. Ваша аудитория испарилась. Почему я должен пустить вас в мою страну? Аргентина задыхается. Нам нужны фермеры, строители, врачи, молодые женщины, которые смогут рожать. А не говорящие головы из мертвого ящика.

Тереза наклонилась к столу. Её голубые глаза впились в его зрачки.

— Потому что я — не просто говорящая голова. Я — медиа-оружие. Я знаю, как управлять информацией. Я знаю, как успокоить голодную толпу или как натравить её на врага, не потратив ни одного патрона. Я знаю имена и секреты всех ключевых игроков, которые могли выжить в бункерах. Я знаю, как работает пропаганда, капитан. А вам она сейчас нужна как никогда.

Она небрежно кивнула на очередь позади.

— Те люди за спиной — балласт. Они будут просить еду и кров. Я — актив. Я буду отрабатывать свой хлеб с лихвой. Я могу сделать так, что народ полюбит вашу хунту. Или кто у вас там сейчас у власти.

Офицер молчал минуту. Он оценивал её. Сквозь грязь и синяки он видел стальной стержень. Аргентина, ставшая единственной сверхдержавой на обломках континента, действительно нуждалась в укреплении нового режима.

— «Голос Нации», — задумчиво произнес он, постукивая ручкой по столу. — Я смотрел ваше шоу пару раз. Вы были… очень убедительны, когда призывали нанести превентивный удар по русским. Иронично, не правда ли? Вы получили то, что просили.

Тереза не опустила глаз, хотя внутри всё сжалось.

— Мир изменился, капитан. Я тоже. Прошлое сгорело. Есть только будущее, и я хочу быть в нём полезной.

— Действительно, — хмыкнул он.

— И я никогда не призывала бомбить русских, — добавила она с профессиональной точностью. — Я лишь давала слово тем, кто этого хотел. Это журналистика.

Капитан смотрел на неё ещё несколько секунд, потом резко взял чистый бланк.

— Профессия, Журналист / Специалист по психологическим операциям, — пробормотал он, заполняя графы. — Цель визита: Трудоустройство в государственных интересах.

Он с размаху поставил жирную фиолетовую печать. Звук удара штампа показался Терезе самым прекрасным звуком на свете.

— Добро пожаловать в Аргентинскую Республику, мисс Мэй. Не заставьте нас пожалеть об этом. Если вы окажетесь пустышкой, вас депортируют обратно в джунгли. Проходите.

Тереза выдохнула, чувствуя, как дрожь ослабляет колени.

— Спасибо. Вы не пожалеете.

На другой стороне моста был не рай. Там было то же серое небо. Но там был порядок. Военные грузовики стояли ровными рядами. Полевые кухни дымили, раздавая суп.

Люди, прошедшие фильтрацию, сидели на земле, но в их глазах было что-то новое. Не животный страх, а робкая, хрупкая надежда. Они были по эту сторону. Они выжили.

Путь до Буэнос-Айреса занял ещё неделю. Неделю странствий по стране, которая пыталась сохранить видимость нормальности.

Автобусов для гражданских почти не было. Топливо берегли для армии и сельского хозяйства. Тереза передвигалась на попутках, используя свою справку с печатью как проездной билет.

Один из перегонов ей запомнился особенно. Она как раз ехала в кабине старого грузовика «Scania», груженного мешками с картошкой. Водитель, пожилой аргентинец по имени Матео, с руками, похожими на корни дуба, курил крепкий табак и слушал по радио трескучие сводки новостей.

За окном проплывала пампа, бесконечная степь. Трава казалась жухлой, серой от пепла, который оседал здесь месяцами. Деревья стояли голыми, словно зимой, хотя был разгар сезона. Стада коров, знаменитая гордость Аргентины, выглядели тощими.

— Видишь это? — кивнул мужчина на серые поля. — Земля устала. Пепел закрыл солнце. Мы сажаем, но растет плохо. Учёные говорят, «ядерная зима». Я говорю — Божья кара.

Он покосился на Терезу. Она жадно грызла яблоко, которое он ей дал.

— Ты ведь gringa, да? Из Штатов?

Тереза замерла. Лгать было опасно, но и правда могла стоить жизни.

— Да. Но я уехала давно.

— Повезло тебе, — хмыкнул Матео. — Мой брат жил в Майами. Нет больше Майами. И брата нет. Знаешь, многие здесь ненавидят вас. Говорят, это вы нажали кнопку первыми.

— Кнопок было много, Матео. Теперь уже неважно, кто нажал первым. Важно, кто остался, чтобы убрать урожай.

Мужчина помолчал, затягиваясь сигаретой.

— Верно говоришь. Урожай… Мы кормим сейчас половину Южной Америки. Если Аргентина падёт, начнется такой голод, что живые будут завидовать мертвым в Майами. В Буэнос-Айресе сейчас жестко. Военные патрули, комендантский час. Но там есть свет. И надежда. Держись за неё, девочка. Больше держаться не за что.

Буэнос-Айрес встретил её дождем. Серым, холодным, моросящим дождем, который смывал пыль, но не мог смыть ощущение конца времен. Столица Аргентины оказалась переполнена. Население города удвоилось за счет беженцев. Парки были застроены фавелами из коробок и пластика. Но центр… центр держался.

Тереза шла по авениде 9 Июля. Самая широкая улица в мире теперь напоминала рынок. Палатки, костры, торговцы, меняющие консервы на золото.

Но главное, здесь работали светофоры! В витринах некоторых магазинов горел свет. Электричество подавали с перебоями, атомные станции Атуча-1 и Атуча-2 работали на пределе, но они работали.

Она видела людей в деловых костюмах, спешащих на работу. Видела полицейских, регулирующих движение. Это было похоже на сон. Осколок цивилизации, чудом уцелевший в мировом пожаре.

Тереза направилась в Пуэрто-Мадеро. Район небоскребов из стекла и бетона, стоящих на берегу мутной реки Ла-Плата. Здесь располагался офис GBN Latam, латиноамериканского филиала её телекомпании, который сейчас полностью принадлежал новому правительству.

Она подошла к высотному зданию. Вход охраняли двое крепких парней с автоматами. За стеклянными дверями виднелся чистый, ярко освещенный холл. Тереза увидела свое отражение в витрине.

Изможденная женщина в грязной мужской куртке на три размера больше, в рваных штанах и грубых армейских ботинках (подарок одного из дальнобойщиков). Волосы, отросшие и поседевшие прядями, висели сосульками. Лицо с ввалившимися щеками и шрамом на подбородке. Когда она его получила, женщина не помнила.

«Боже, — подумала она. — Я похожа на ведьму».

Она подошла к охране.

— Стоять! — гаркнул охранник. — Попрошайкам здесь не место. Вали к реке, там раздают похлебку.

Тереза остановилась. Она выпрямила спину.

— Мне нужен Рикардо Альварес. Глава филиала.

Охранник рассмеялся.

— Сеньору Альваресу нужен кто угодно, только не бомжиха. Проваливай, пока я не вызвал патруль.

— Передай ему, — зазвенел голос Терезы сталью, прорезая шум улицы, — что пришла Тереза Мэй. Скажи ему: «Вашингтон молчит, но Голос Нации всё ещё говорит». Передай слово в слово.

Охранник замялся. В голосе этой оборванки было столько власти, что инстинкт подчинения сработал быстрее логики.

— Жди здесь. Если это шутка, я сломаю тебе ноги.

Он отошел к стойке ресепшн, взял телефон. Тереза видела, как он говорит, как меняется лицо девушки-администратора.

Через пять бесконечно долгих минут лифт мелодично дзынькнул. Из него вышел мужчина в дорогом, безупречно отглаженном костюме. Рикардо Альварес. Глава латиноамериканского филиала GBN.

Он немного постарел за эти полгода, под глазами залегли тени, волосы поседели на висках, но это был он. Человек из прошлой жизни, с которым Тереза пила коллекционное шампанское на корпоративе в Майами всего год назад.

Мужчина быстрым шагом подошел к стеклянным дверям, вглядываясь через стекло. Его взгляд скользнул по Терезе и… прошел мимо. Он не узнал её. Он искал кого-то другого. Кого-то похожего на женщину с обложки журнала.

Тереза медленно сняла капюшон куртки. Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Тем самым фирменным, пронзительным взглядом, который знал весь мир. Взглядом, который говорил: «Я здесь, и я главная».

Рикардо вздрогнул. Его лицо побелело. Он толкнул дверь, едва не сбив с ног охранника, и выскочил на улицу.

— Тереза? — прошептал он, останавливаясь в шаге от неё.

От давней знакомой пахло потом, дорогой и чужим страхом. Но он, казалось, не замечал этого.

— Dios mio… Мы думали, ты погибла. Мы получили сообщение о падении вертолета Кевина в бразильских болотах ещё несколько дней назад. Никто не выжил…

— Это был чертовски долгий путь, Рикардо, — выдохнула она.

Голос сорвался, треснул, и в нем прозвучала вся тяжесть тысяч километров, пройденных пешком, ползком, по колено в крови и грязи. В этом голосе был хруст веток в джунглях, выстрелы на трассе и последний вздох старика в поезде.

— У тебя найдется чашка кофе? Настоящего?

Он схватил её за плечи, сжал крепко, словно проверяя, настоящая ли она, не призрак ли из радиоактивного тумана.

— Кофе, душ, одежда… Всё что угодно, Тереза. Ты дома. GBN своих не бросает. Пойдем. Пойдем скорее.

Он обнял её, грязную, вонючую, за плечи и повел внутрь, в мир мрамора, кондиционеров и безопасности. Охранник вытянулся в струнку и отдал честь, глядя на эту оборванку с суеверным ужасом, словно мимо прошла сама Смерть, решившая взять выходной.

Пентхаус на 45-м этаже башни в Пуэрто-Мадеро был великолепен. Огромные панорамные окна от пола до потолка, минималистичный дизайн, белая кожа диванов, запах дорогих цветов. Здесь был свой генератор, своя система очистки воды и воздуха. Оазис.

Тереза стояла у окна, сжимая в руке бокал с густым, тёмным аргентинским Мальбеком.

Она была теперь чистой. Впервые за несколько недель. Её кожа, отмытая от слоев грязи, сияла, хотя и оставалась бледной. Волосы были коротко, стильно подстрижены и покрашены в платиновый блонд, фирменный цвет. На ней сидел белый шелковый брючный костюм, идеально сидящий на похудевшей, жилистой фигуре.

Внешне она снова была Терезой Мэй. Иконой стиля. Голосом Нации. Железной леди эфира. Но это была только оболочка. Костюм, надетый на другое существо.

Она задумчиво смотрела вниз, на Буэнос-Айрес. Город кишел у её ног. Огни мерцали, уличные фонари, окна домов. Но теперь, с высоты, она видела то, что скрывала ночная тьма. Она видела, что целые кварталы погружены во мрак. Она видела дым от тысяч костров в парках и на площадях, где жили беженцы. Женщина знала, что там, внизу, идёт борьба за выживание, не менее жестокая, чем в джунглях Амазонки. Там режут за хлеб. Там умирают от тифа.

США больше не было. Вашингтон, радиоактивная воронка. Нью-Йорк, руины из стекла и бетона. Алекс… Её скучный, надежный, правильный Алекс стал горстью пыли, развеянной стратосферным ветром. Гэри, добрый сантехник, спасший её, гниёт на бетонной полосе аэродрома в Мэриленде, и его кости растащили собаки. Кевин, возомнивший себя королем нового мира, кормит червей и пираний в бразильском болоте. Маленькая Поти… Возможно, она добралась до пещер. А может быть, умерла от голода в пути. Тереза никогда не узнает.

А она здесь. В пентхаусе. С бокалом вина. Рикардо предложил ей эфир. Завтра. В 20:00. Вся Латинская Америка, все, у кого еще работают телевизоры, прильнут к экранам. «Возвращение легенды». «Свидетель конца света». Она должна будет рассказать правду. Или ложь. То, что нужно людям, чтобы не сойти с ума и продолжать работать на благо Аргентины, благо нового режима. Она будет продавать надежду, которой у неё самой не было.

Женщина посмотрела на небо. Оно было серым даже ночью. Звезд не было видно. Пепел. Он падал бесконечно, невидимой вуалью. Ученые говорили, что это надолго. Годы холода. Годы неурожаев.

Человечество выжило, но оно было смертельно ранено. Аргентина, этот последний оазис, тоже обречена. Ресурсы закончатся. Толпа внизу рано или поздно поднимется сюда, на 45-й этаж. Лифты остановятся. И тогда начнется настоящий финал.

Тереза сунула руку в карман своего дорогого, сшитого на заказ пиджака. Пальцы нащупали не смартфон, не кредитку. Они нащупали гладкий, холодный камень с дырочкой. Амулет Поти. «Куриный бог».

Единственное, что связывало её с реальностью. С той настоящей жизнью, где цена человека измеряется не рейтингами, а способностью подать руку и не отпустить её.

Она сделала глоток вина. Оно казалось безвкусным, как вода из болота. Но она проглотила его.

— Второй акт окончен, Маркус, — прошептала женщина своему отражению в темном стекле.

Её губы дрогнули в усмешке, но глаза оставались мертвыми.

— Начинается третий. Финальный. И боюсь, хэппи-энда в сценарии нет.

Внизу, где-то в лабиринте улиц, завыла сирена. Далеко, за рекой Ла-Плата, в тяжёлых тучах сверкнула сухая молния. Тереза Мэй, выжившая в апокалипсисе, убийца, спасительница, лгунья, стояла на вершине мира и чувствовала себя самым одиноким существом во Вселенной.

Но она стояла. Прямая, несгибаемая. Готовая завтра снова надеть маску, включить микрофон и лгать, глядя в камеру. Лгать, чтобы дарить надежду тем, у кого её не осталось. Потому что шоу должно продолжаться. Даже если зрительный зал уже горит.