Свои ребята

Тут он выруливает к нашему закутку, словно «юнкерс» со стороны солнца, и — ни тебе здрасьте! —  сразу начинает с претензий, что мы, мол, без него собрались.
Зовут его Валера, а кликуха — Анальгин, но не потому, что средство от головной боли, а совсем наоборот (хоть это может и не правильно), но только всем давно известно, что от Валеры один сплошной головняк и так эта кличка к нему и прилипла, хотя, повторюсь, может оно и не совсем верно по сути.

А там, за углом пятиэтажки, стоит вкопанный в землю стол. Столешница у него покрыта белёсым затёртым пластиком, чтобы лучше скользили доминошные костяшки. Пластик местами откололся — стол-то не новый. Наши отцы его соорудили когда-то, а теперь время пришло и уже мы сидим за ним, только никакого домино у нас нет, а есть литр «Кремлёвской», порезанная ломтиками варёная колбаса, кое-какая зелень, майонез и ярко-оранжевая «фанта» пузырится в пластиковых стаканчиках, которыми и чокнуться-то как следует не выходит, а только так — шлёпнуть для вида.
Здесь тенёк. Большая шелковица заплела небо скрюченными ветвями. Асфальт под ней похож на промокашку первоклассника — весь в чернильных кляксах от спелых сладких плодов. Солнце уже садится и под шелковицей тепло и приятно. Только-только июнь дошёл до половины, вся жара ещё впереди, но вечера тёплые. Воздух неподвижен, дневной бриз стих, дымки сигарет поднимаются вертикально и пахнет, пахнет всякими цветами из палисадников и пересвистывают птицы.
Хорошо, словом, сидим. И не так уж необходимо было, чтобы появился вдруг Анальгин и начал канючить и даже вроде как предъявлять.

Я чуть не завёлся. Я вообще быстро завожусь, да, смотрю, и Игорь вскинулся и говорит Анальгину:
— Ты б поздоровался поначалу!
А в пластиковых стаканчиках у нас уже налито, мы держим их в руках и получается, что Анальгин, помимо всей его бесцеремонности, ещё и под руку нам сказал.
Володя — тот даже не перекладывает стаканчик из руки в руку, а так — левой, свободной, — берёт другой (в нём оранжевой газировки — на донышке, выплескивает её прочь), ставит, свинчивает пробку с бутылки, плещет от души, укрепляет пробку обратно и протягивает Анальгину почти полный:
— Давай, — говорит, — штрафную!
Сколько я Володю знаю, он всегда такой. И лишнего не скажет, а только по сути. И ещё лучше — сделает. У меня так не выходит. Бывает наговорю с три короба, наворочу чего-нибудь, а потом жалею. Уж и пытался до десяти считать, прежде чем ответить кому, но нет-нет, да и подстережёт меня эта всегдашняя торопливость.
А Володя — он невозмутимый. Само у него так всё устроено.

И вот мы опрокидываем. Анальгин тянет прямо стоя. Садится. Закусываем. Закуриваем и глядим друг на друга. И снова всё ровно и хорошо — свои ж ребята.
И вечер хорош.
И нам, всем четверым, здорово сидеть тут, под шелковицей, за этим старым доминошным столом, и годов наших, если их сложить вместе, ещё и с сотню не наберётся.

Анальгин и говорит:
— Дело есть.
И снова:
— Есть тут одно дельце.
И на меня смотрит, сволочь.
И умолкает.
Я чувствую, как всю мою безмятежность будто ветром сдувает, а из живота к груди поднимается тугая волна бешенства.
Но снова Володя:
— Ты, Валера, — говорит он Анальгину, — если надумал — говори. Здесь все свои и скрывать нам друг от друг нечего.
Анальгин ещё немного жеманится, а затем начинает выкладывать.

Анальгин работает докером. Здесь же, на нашей стороне, в бухте где сухой док, они выгружают металл из составов на причальные стенки. Металл привозят полувагонами по железнодорожной ветке и ночью хорошо слышно, как они стучат на стыках рельс, а тепловоз посвистывает у переезда. Металл потом опускают в трюмы кораблей и те везут его дальше по Чёрному морю, а куда — я и сам не знаю.
Разный металл. В листах и в слябах.
Когда-то, ещё до того, как меня призвали, я учил виды проката, но сейчас всё это никому к чёрту не нужно — предприятия и заводы позакрывались, а те, что как-то работают — на ладан дышат. И мне приятно думать, что там, откуда металл везут, ещё что-то производят — не до конца грохнулась промышленность оставшаяся от Союза.
А у нас середина девяностых и все мои знания про металл никому и даром не сдались, да и никто никому даром не сдался и каждый крутится, как умеет, да, вот, поддерживаем друг друга, если свои ребята.

Но море осталось. Остались корабли и идёт, идёт перевалка грузов. И приятно думать, что где-то — может, в Мариуполе, а, может, в Кривом Роге — работают заводы.

Анальгин спрашивает:
— Знаете, как делают электрические провода?
Мы не знаем, а догадываться лень и тогда Анальгин рассказывает:
— Жилы для проводов тянут из проволоки. Проволока-заготовка — катанка с палец толщиной.
Анальгин вытягивает торчком указательный палец и демонстрирует его нам.
— Миллиметров пятнадцать диаметр такой катанки. Между прочим — медь. Скрученная на деревянную катушку. Пятьдесят килограммов чистой меди компактненько свитой в бухту. Можно катить.
Мы молчим и ждём, что будет дальше.
Анальгин продолжает:
— В последней подаче пришло несколько вагонов с медной катанкой и одну катушку я отсунул в сторонку, никто и не заметил, и тальман тоже не хватилась. Катушку я прикрыл всяким хламом. Можно её забрать, если с умом.
— Ага, — говорит Игорь, — через забор перелезть. Знаю я этот забор, там место — лучше не придумаешь, как раз, где на вышке вохровская баба с «наганом» скучает.
Анальгин жмурится от удовольствия. Он, конечно, уже сложил в голове план и теперь только и ждёт, как бы нам, детишкам несмышлёным, этот план разжевать.
— Вот именно, — начинает Анальгин, — на вышках. А в грузовой район они носа не кажут.
Анальгин тыкает пальцем в пластик. Водит туда-сюда. Чертит. Невидимые, но понятные линии.
— Здесь мы работаем, стоит пароход. Здесь причал поворачивает и сейчас там пусто, никто туда не ходит и фонари еле горят. Катушка вот здесь.
Подушечка пальца рисует крест.
— Можно подойти с моря на лодке. От среза причала до катушки метров двадцать. Делов-то на пять минут.

Мы одновременно поворачиваем головы в сторону Володи и смотрим ему в лицо. Ни у кого из нас нет лодки. Но у Володи есть «концы» на яличной стоянке: дядька его держал когда-то ялик и Володя был там частым гостем. И хотя дядька ялик давно уже продал, но Володя на той стоянке всё равно всех знает. Да ещё только у него есть опыт гребли, он и на срочной во флоте участвовал в гонках на шестивёсельных ялах и там, видать, и накачал такие плечищи. На левом у него синяя наколка — силуэт корабля, ленточки и буквы: «БПК Керчь».
Поэтому мы смотрим на Володю и ждём, что он нам скажет.

— Вот здесь? — спрашивает Володя.
Теперь уже два пальца рисуют на старом пластике.
Уточняют.
Оставляют невечные и незримые следы узоров папиллярных линий.
Вечерняя беседа обретает деловой вид.

И не в тот же вечер, конечно, и даже не на следующий, но мы оказываемся в Инженерной балке у стоянки маломерных судов. Время близится к полуночи.
У Игоря на двоих с братом имеется пожилой «немец» — «фольксваген» с покатым лбом и круглыми, вечно изумлёнными широко раскрытыми глазами-фарами. «Фольксваген» всё недоумевает, как же занесло его из страны автобанов в наши края, но исправно тянет лямку. Как-то  «фольксваген» окривел на один глаз и некоторое время ездил с разбитой фарой и с той поры у него появилось имя — Айсман.
Игорь с братом гоняют на нём по сёлам, скупают сельхозпродукцию и торгуют потом на асфальтированном пятачке микрорайона всякой зеленью и овощами.
Вот на этом Айсмане мы и приезжаем.
Володя заранее договорился и нас ждут.

Ждёт здешний сторож. У него тут небольшая будка, построенная частью из камня, частью из железа, а частью из дерева, и он выходит из неё на звук мотора и свет фар, щурится, открывает калитку, потом узнаёт Володю и распахивает створки ворот, чтобы «фольксваген» мог проехать на территорию.
Володя суёт ему в руки бутылку неказённого вида. Батя у Володя известный специалист — самогонка у него выходит замечательная.
Сторож принимает дар.
Говорит:
— Крабов, значит, захотели?
— Да, — отвечает Володя. — Чуть отойдём, половим немного.
— Краболовки не забыли? Могу дать.
— Да нет, есть всё. Всё с собой.
И сторож запирает ворота, показывает нам лодку, которую можно взять. Вёсла уже приготовлены и лежат рядом. Потом сторож ныряет к себе и мы втроём остаёмся одни на берегу бухты. Сторож больше ни о чём нас не спрашивает и не разглядывает — время такое, лучше сильно не вникать в чужие дела.
За крабами, так за крабами.

А я подхожу к самой кромке прибоя. Где волны ритмично и неизбежно накатывают на берег и ворошат, и беспокоят тысячи мелких песчинок. К морю всегда хочется подойти, когда оно где-нибудь неподалёку. Как хочется иногда подойти и погладить кошку, или собаку. Только гладить кошку или собаку хочется не всегда, а к морю тянет в любом случае.
Сегодня море тихое и сонное. «Плёск!» — негромко набегает волна, «пш-ш-ш...» возвращается она затем обратно.
Кругом темно. Луны не видать, лишь редкие звёзды чуть подсвечивают нам сверху, а той стороны почти и не различить — горят на другом берегу бухты фонари у Морского госпиталя, немного правее угадывается в темноте белая колоннада Графской пристани.
И с городской стороны доносится музыка — бумц-бумц-бумц! А что за музыка, я не могу разобрать. Сейчас всё время где-то что-то громко играет. Бары и рестораны работают до утра и гуляет в них народ, кто широко, кто поуже, кто не считая денег, кто на последние, но все дружно вкатываются в новую реальность, одурманиваясь фабричным и самопальным пойлом.
Эх!

Ялики почти все на плаву. Стоят, молчаливо покачивая носами, будто со всем происходящим заранее соглашаясь. А мы спускаем лодку из стеклопластика, влезаем в неё неумело, устраиваемся и отваливаем.
Володя начинает выгребать.
Вёсла постукивают в уключинах.

Когда сидишь в лодке, море совсем близко. Возле тебя. Я провожу кончиками пальцев по тёмной воде. Она ещё не такая тёплая, как в августе, но вполне приятная и я вспоминаю, что ни разу в этом году ещё не выкупался.
Так странно.
Вот, казалось бы, совсем недавно это было, когда я чуть не каждый день ходил на море, а сейчас не так. Одни желания пропадают, другие приходят и приходится выбирать.
А лодка скользит.
Володя всё дальше отгребает от берега — надо обогнуть корабли, стоящие у причальной стенки.
И мы плывём в чёрном воздухе по чёрной воде и город, и всё, что в нём есть, что привыкли видеть мы ясно и отчётливо при свете дня, кажутся нам нереальным и несуществующим, и мы плывём, плывём будто и нет ничего и никого вокруг, только море и ночь — такие древние и вечные, что и мы сами растворяемся в этой вечности, современность слезает с нас, как слезает кожа с плеч, обгоревших на солнце. И не лодка из стеклопластика уже, а струг или ладья колышется под нами, а сами мы спешим на морской разбой к незнакомым берегам, скрытым мраком. Какой на дворе год?
Не ясно...
И, может быть, не имей предприятие солёного налёта пиратского романтизма, то и не взялись бы мы за это дело. Я бы не взялся, Володя не взялся, Игорь...
Насчёт Игоря не скажу, но...
Тут Володя нарушает тишину.
Он оглядывается через плечо и говорит негромко и презрительно:
— Внутриматочные спирали!
Слева выступают тёмные носы кораблей. Это украинские корабли. Военно-морские силы или ВМС, как они все называются, а Володя расшифровывает эту аббревиатуру на свой манер.
— Цепи огибай, цепи! — говорю я Володе.
От носов кораблей тянутся под воду туго натянутые струны, почти не различимые сейчас на фоне моря. Володя сильнее загребает одним веслом, нос лодки чутко реагирует и поворачивает. Мы плывём дальше, поочерёдно минуя «Славутич», их флагмана «Гетмана Сагайдачного» и БДК «Константина Ольшанского».
Медленно, очень медленно проходят мимо нас корабли и из лодки видно, какие они огромные.
А дальше и вверху уже светятся крохотные огоньки. Это светят фонари на стрелах портальных кранов. Наравне со звёздами блестят они в зачернённом небе. И мы не видим, а скорее угадываем вход в маленькую бухту.
Ещё дальше — вновь корабли.
Черноморский флот.
Крайний к нам, наверное, «Керчь», потому что Володя, снова извернув шею, смотрит на него и цедит:
— Настёна на вахте, небось. Накосячит чего — намылит ему командир утром шею.
Володе доставляет удовольствие думать, будто командир «Керчи» намылит Настёне шею.
Настёна — это мичман такой и когда Володя тянул срочную на «Керчи», тот ему, видать, сильно досаждал, раз одна мысль о его намыленной шее до сих пор доставляет Володе удовольствие. Но досаждал не настолько сильно, чтобы Володя как-нибудь подкараулил его в своей гражданской жизни у КПП или ещё где и намял бока за свои обиды, а то б, конечно, так и произошло.
С Володи станется!
И не говорите мне, что Володя может, а что не может — я-то его с первого класса знаю.

А причал уже совсем рядом: бетонная стенка высотой метра в три. Стенка стоит на сваях, и если волна заходит под неё, там громко хлюпает. На причале висят кранцы — тянутся длиной чередой колбаски из толстой резины, подвешенные на тросах и цепях, чтобы смягчать удары корпуса кораблей при швартовке. Пахнет резиной и нефтью.
Мы отсчитываем седьмой слева и Володя правит прямо на него. Лодка прижимается к массивному, растущему прямо из моря, бетону. Игорь опирается о стенку, встаёт во весь рост и ловко карабкается вверх, цепляясь за цепь, к которой подвешен кранец. Я тоже встаю и чуть не опрокидываюсь за борт. Волнения почти нет, море лишь вздыхает лениво, но лодка пляшет у меня под ногами и я спешу поскорее обрести опору в стене.
Потом поднимаюсь вслед за Игорем.

Мы ждём. Ждём сгорбившись, вглядываемся и вслушиваемся и пытаемся уловить в окружающем нас мраке движение.
Но ничего нет.
Пока груз не на борту, нам ничто и не угрожает. Всегда можно вернуться в лодку и — ищи-свищи! А если хватятся и заметят, то тогда уж будет посложней — легко сложить два и два, вспомнить про близкую яличную стоянку, и там нас может встретить УАЗик, а деваться особо некуда — почти весь берег занят военными и пристать там толком и негде. Разве что грести на другую сторону бухты к Апполоновке или в Ушаковку. Да и груз, скорее всего, придётся сбросить, да ещё машина наша там стоит...
В общем, лучше и проще будет, если нас вовсе никто не углядит.

А вокруг действительно, как и говорил Анальгин — никого. Мы с Игорем решаемся и идём по причалу. Долго искать не приходится — фанерный лист, какие-то скаты, то ли от автомобиля, то ли от трактора... Игорь отгибает лист, заглядывает за него и говорит вполголоса:
— Тут их две!
Ах, Анальгин, корыстная душа! Сподобился ещё одну бобину умыкнуть, а нам рассказать не успел.
— Лодка выдержит? — спрашиваю я.
— Куда она денется! — отвечает Игорь.
Он и не задумывается — выдержит лодка или не выдержит вес двух катушек, а просто видит, что меди неожиданно стало в два раза больше и уже мысленно подсчитывает барыш.
Мне интересно попробовать, выдержит ли лодка.
Мы подкатываем первую бобину к срезу причальной стенки. Обвязываем верёвкой и осторожно спускаем вниз. Володя принимает её, укладывает, поднимает лицо вверх и машет рукой, чтобы мы спускались следом.
Но мы с Игорем выбираем отвязанную верёвку, скрываемся и появляемся со второй бобиной.
— Куда, куда?! — шипит снизу Володя. — Потонем к чертям! Забирай обратно на берег.
Но мы упрямо спускаем и вторую бобину и Володе деваться некуда — он укладывает её рядышком с первой.
Потом мы с Игорем слезаем сами и лодка отваливает.
— Вот же ж децелы, — не успокаивается Володя.
А сам гребёт теперь тихо и осторожно. Борта лодки сидят совсем низко. Мы крадёмся по темноте, по поверхности моря и боимся даже разговаривать. Снова носы кораблей, снова цепи... Море держит нас на себе. Мне кажется, что мы никогда никуда не доплывём.

Раздаётся тарахтенье мотора. Сейнер направляется к выходу из бухты. Нам виден зелёный огонёк по его правому борту. Мы провожаем рыбаков взглядами, потом смотрим на берег — он уже близко.
Тут Володя говорит:
— Козлы жадные!
И принимается загребать левым веслом. Мы с Игорем ничего не понимаем, но вскоре доходит и до нас — волна поднятая сейнером идёт прямо на лодку и Володя пытается развернуться к ней носом. Он почти успевает. Несколько появившихся на поверхности моря складок, взбудоражив гладь бухты, ударяют лодку, приподнимают её, раскачивают...
Море перехлёстывает через борт, нарушается равновесие и вот ещё миг — и мы все окажемся в воде.
Кто-то говорит:
— Майнай, майнай!
И кто-то, может я, может Володя или Игорь, подталкивает бобину, та переваливается за борт, а к лодке возвращается остойчивость. Бобина без звука уходит на глубину. С тех пор, едва мне встретится слово «кануть», я тут же представляю, как молчаливо и безвозвратно исчезает в море тяжёлая катушка медной проволоки.

Теперь лодка легче и мы быстро подходим к берегу.
Володя направляется в сторожку, мы с Игорем катим добычу к Айсману. Володя возвращается с фонарём. Судовой фонарь РГФ. В белом пластмассовом корпусе с красной кнопкой на выключателе, которой можно передавать сигналы азбуки Морзе. Фонарь герметичен и не боится спуска под воду. В другой руке у Володи маска «Акванавт» из чёрной резины. Володя держит её за ремешок.
Я раздеваюсь. Из нас троих нырять придётся мне, у меня это получается лучше. Складываю одежду на берегу и, подумав, снимаю трусы. Сажусь в лодку, ощущая голыми ягодицами отполированное дерево банки. Володя гребёт.
— Да не найдём, — говорю я.
— Должны, — отвечает Володя. — Я пеленг взял.
Некоторое время мы кружим почти на одном месте, потом Володя говорит: «Здесь!» и я соскальзываю в воду. На несколько секунд захватывает дух, кожа покрывается мурашками, но быстро становится тепло. Я часто вдыхаю-выдыхаю, набираю воздуха, погружаюсь с головой и включаю фонарь.
Мрак сразу обступает меня со всех сторон. Луч фонаря не рассеивается, бьёт узким белым конусом, таким материальным, что кажется, будто к нему можно прикоснуться. За границами конуса — темнота. Я поднимаю фонарь кверху и смотрю, как луч, отразившись от поверхности воды, ломается под углом и уходит вниз. Только этот конус виден мне, в остальном же — сплошная чернота и тишина, прерываемая лишь звуком моего собственного дыхания. На губах — вкус морской воды. Без одежды я чувствую себя совершенно свободным в этом мире, слившись с ним и став его неотъемлемой частью.
Я опускаюсь вертикально вниз, помогая руками и жалея, что нет ласт. Когда я делаю гребок рукой, луч фонаря мечется из стороны в сторону. Приходит детский страх, что в темноте притаились чудовища и следят за мной, не показываясь до поры до времени.
Дно открывается неожиданно. Прыгает в глаза что-то коричнево-серое, массивное, я вздрагиваю и лишь мгновением позже понимаю, что вижу облепленные мидиями валуны, на которых в такт дыханию моря покачиваются водоросли.
Катушки не видно.
Я ныряю ещё четыре раза, прежде чем нахожу её. Она белеет в этом царстве мрака и хорошо заметна.
— Есть! — выдыхаю я, вынырнув на поверхность.
Володя подводит лодку поближе и суёт мне в руку верёвку. Длина у неё подходящая.
— Крепи понадёжней!
Я ныряю. Верёвка несколько раз задевает мои ноги. Наскоро накидываю на бобину петлю, завязываю узел и всплываю. По дороге наверх, выключаю фонарь и в полной темноте не спеша поднимаюсь метр за метром, выдыхая воздух. Я совершенно один в этот краткий миг, весь мир исчезает, ничто не волнует, нет никаких желаний.
Это ощущение мне нравится.
Володя подтягивает бобину к поверхности, завязывает верёвку, потом направляет лодку к берегу, а я плыву рядом, держась за борт.
Я устал.
Так мы и вывозим две катушки на Айсмане в гараж к Игорю. Сторож не выходит нас проводить: он спит и Володя сам запирает ворота.

На следующий день Игорь с Анальгином рубят проволоку на куски в гараже, пакуют в мешки, а потом вывозят из города в приёмный пункт металла, которые расплодились повсюду, как огородные слизни при сырой тёплой погоде.
Тут уж я участия не принимаю. С молчаливого согласия остальных, решивших, что я и так внёс большой вклад в общее дело, найдя на морском дне вторую катушку, я свободен от дальнейших хлопот.
Единственно, настаиваю на том, чтобы медь сдавали не в нашем районе, а где подальше.
Да и времени у меня особо нет — нужно идти на работу.
И я иду.

Открываю одну створку тяжёлой входной двери. За ней — ряд стульев для посетителей и металлическая решётка, перегораживающая коридор. Справа от входа окно дежурного, забранное оргстеклом. Я киваю дежурному, он давит на кнопку, в решётке срабатывает электрический засов и я прохожу внутрь.
Привычно направляюсь в дежурку, жму протянутые руки, раскрываю книгу учёта преступлений и происшествий и читаю записи, сделанные шариковой ручкой.
Никаких заявлений от завода о краже меди не поступало.
Это хорошо.
Дежурный протягивает мне несколько листов, сколотых скрепкой, и говорит:
— Тут тебе материальчик расписали.
Я расписываюсь, забираю тощую бумажную стопку и ухожу к себе в кабинет, который делю на двоих с напарником. Он уже на месте.
На двери кабинета номер и лаконичная надпись: «Угрозыск».
Начинается новый рабочий день.

Уже не помню, как я распорядился своей долей денег. Вроде бы купил тогда турецкую кожаную куртку. Чёрного цвета и с отстёгивающейся меховой подкладкой.
Куртка модная.
В таких ходят бандиты.

Да ещё, помню, зашёл в кабинет к Иванычу, — заму по оперработе нашего отделения и сказал, что приглашаю всех сегодня на обед.
И после полудня мы садимся в нашу белую «копейку». Я, Иваныч, и другие опера. Иваныч за рулём. У него самого двадцать первая «Волга» и он по привычке хочет включить передачу на рулевой колонке и только зря дёргает рычаг поворотников.
Мы смеёмся.

Там, где заканчиваются дома пригорода и дорога взбирается на холм, нас ждёт давно облюбованное место. От дороги его прикрывают невысокие дубки. За ними поляна, поросшая мягкой травой, а деревья прячут поляну в своей тени в самый жаркий день.
Я вынимаю из багажника приготовленный пакет. Всё та же колбаса, зелень, пластиковые стаканчики и «Кремлёвская».
Рассаживаемся на расстеленном покрывале.
— В честь чего банкет? — интересуется Иваныч.
— Наверное приход какой со стороны, — дружелюбно улыбается мой напарник, подмигивает и протягивает свой стаканчик, чтобы я его наполнил из бутылки.
— Да ни с чего, — отвечаю я. — Так... просто. Свои ж ребята.

Много лет минуло уже с той поры.
Никто из ребят не поднялся до каких-то значимых высот. Никто и не опустился. Теперь мы с ними видимся очень редко, у каждого своя жизнь со своими заботами, и то ощущение вечной, как казалось тогда, дружбы и единства, давно ушло. Встречаемся, бывает, случайно, или созваниваемся по праздникам.
Лишь раз-другой в год заходит Володя с семейством, и тогда я достаю из сарая мангал.

Течёт река жизни, и не остановить, не задержать, не запрудить этот неиссякающий поток, не замедлить его бег. И с годами всё сильнее ощущаешь вокруг себя пустоту от ушедших и удалившихся в сторону.
Всё ближе день когда в одиночестве вновь придётся погрузиться в темноту, как погружался я однажды в глубокий и тихий мрак севастопольской бухты.
Только не знаю — будет ли у меня и в этот раз в руке фонарь.