Зеркало треснуло new

               
               
                Зеркало с трещиной
                под клавишей: коричневый тупик + красный +...

      Жизнь моя как огромное зеркало неожиданно треснуло. Не залатать… И оставлять плохая примета. Да, ладно, что там расстраиваться, зеркало можно заменить на новое. Только эту трещину стало видно на моем лице.
     Она появилась во мне недавно: неощутимая, но сдержанно пульсирующая от сердца и лучом осознания - как прожектором - по всему телу. 
      Больше ничего не хочу. Не хочу впитывать, как зеркало, каждого глядящего на меня и не хочу отражать свою наивность: неудобство доставить неудобства.
    Я зеркало с трещиной. Её видно всем и не промолчать. Ой, у вас трещина на основании зеркала. Удивляюсь - будто сам не увидел. А зачем тебе спрашивать, промолчи, просчитай события и скажи, как жаль - не удалось сохранить такое огромное зеркало.
    Знаю, что ты посоветуешь: есть программы декорации трещин, можно придумать любую накладку, или закрасить или поставить вазу или тумбу; можно, как сам не догадался. Спасибо за совет, ты так внимателен, ха-ха, к моему простому зеркалу. 
    Оно не венецианское. Оно не отражает восьмикратного пламени поднесённой свечи. Оно так себе. Хотя, в простоте моего зеркального полотна есть основа, выплавленная из горсти песка, извести, капли воды и жара пламени.
     Когда моё зеркало было маленьким, оно билось об углы и не давало трещин при падении, оно не могло разбиться.  Когда его начали раскатывать жизнью, оно никак не поддавалось ширине, только ввысь: тонкое, длинное, гибкое как подросток – кидай, не разбить.
     Я носился со своим зеркалом открыто, наивно отражая в нем любое внимание, показывая красоту природы, маму, всех кто мне желал добра. Злобы и неудачи оно не отражало. Смотрелся в него и восхищался счастьем быть, просто быть без знаменитого шекспировского «или».
     Однажды, я забыл свое зеркало дома. Ехал на трамвае. Вечер, не спрашивая потушил дневной свет. В отражении окна увидел себя, ещё маленького, как бы сказала мама, но я-то был взрослым, первая ступень школы: если наш мир будет под угрозой, я смогу отдать жизнь, чтобы его спасти. Глядя в сумеречное стекло, отражаясь видел, как патриотично выгляжу и мне так сильно стало жаль себя обещанием отдать жизнь за мир во всем мире. Мама еще была жива.
    Отражение в моем зеркале как в поезде меняло картинки беспечности, озабоченности и желаний. Однажды я увидел себя в костюме. Мой первый костюм!
     Вокруг зе;ркала была суета. Я – два метра сухой дранки, как сказала сестра моей будущей жены, смотрел в чужое зеркало, вытягивая без того длинную шею. Спор был коллегиальным.
     Училище по пошиву одежды было единственным в нашем городе. Мы осознавали важность престижного блата маминой подруги по работе с закройщицей-преподавателем ПТУшки. Занавески примерочной синим атласом электризовались от желающих сделать важное уточнение к моей заготовке костюма. Мамочка скромно пыталась рекомендовать под покрой костюма серый цвет. Нет, уверенно провозгласила гранд портниха, отражаясь величавостью в трельяже - только коричневый!
    Первый мой тупик был коричневого цвета. Потом были красного, зеленого и чёрного, но ни одного безысходного…

   new:
   Солнце мандарином закатилось за край … и упало за горизонт новостроек. В центре мегаполиса главный учебный корпус университета гасил свет хрустальных люстр в величественных окнах на центральном портале здания. В коридоре в приемной ректора горел свет. Долгий разговор в кабинете завершился в пользу просящего.
 — Ну, что ж, ничего не могу поделать, вынужден выдать вам документы, — саркастически произнес ректор. 
    Это был выход из красного тупика: диплом красного цвета по окончании института давал преимущества по распределению. У меня не было внутреннего раздрая, каким будет мой путь. Со второго курса становилось понятным, что меня привлекает процесс управления на базе профессиональных знаний по химии. К четвертому курсу понимание пути стало уверенным и окрепшим.
 
    По окончании пятого курса стоял у огромного зеркала в Главном учебном корпусе и видел будущего директора химического комбината. Опыт старосты в группе, работа в стройотряде и главное — искренняя любовь к органической химии и биотехнологиям. В глазах зеркальные искры уверенности и отсутствие ложной скромности. Изображение всколыхнулось от появления личного секретаря ректора:
 — Хватит выглядывать призрачные видения будущего, когда всё уже произошло. Главный на месте. Ждёт.

     Мне не было страшно — чёрный тупик оказался не таким уж мистически трагичным. Я уже однажды был в кабинете ректора и познал квинтэссенцию места, личности и собственного страха.
     Неожиданно сообщили, что умер ,бессменный Генеральный секретарь руководящей партии. Состояние во всей стране вдруг стало тупиковым — что дальше, что с нами со всеми будет?
    Меня срочно вызвали в комитет Комсомола и выдали поручение: ты, как зам. секретаря, обязан пойти в кабинет ректора, завесить зеркала чёрной тканью и прикрепить траурную ленточку на портрет вождя.

    Дверь в главный кабинет института была приоткрытой, в приёмной никого не было. Чёрная лента и два отреза ткани сатиновой саржи – лёгкой и абсолютно чёрной с отблеском глади — мне выдали в костюмерной дома культуры института для выполнения ответственного задания, имелись в наличии.

    Я зашёл и буквально остолбенел: вся мебель в кабинете была черного цвета, как в тематическом музее средневековья. Полированная ровность стола совещаний, как тёмная вода в озере в ненастную погоду, была гладкой и сумрачной. Свет зажигать не стал — за окном едва вечерело. Помещение было просторным, со строгой идеологической атрибутикой: в углу стоял флагшток со знаменем института, на стенах портреты партийных лидеров. Главное кресло было монументальным: кожаное в чёрном деревянном орнаменте.

    Слева у двери в раме висело зеркало, мне хватало роста, чтобы его погрузить в траур. Зеркало молчало, оно не хранило памяти десятилетий, было современным и безрассудным. В нём я увидел себя молодого, одержимого, целеустремленного и… цель, которая смотрела на меня в широком проёме между величественными окнами с тяжелыми тёмными портьерами.
Завесил пустое зеркало и направился к портрету лидера, выискивая взглядом подсобные предметы, чтобы подняться к уровню Генерального секретаря. Рядом с внушительным письменным столом зелёного сукна в отделке черного дуба стоял овальный чёрный стол.  Он выглядел небольшим, отдельно от основной массивности рабочего стола, но вполне пригодным для опоры. Я не стал перекладывать с него разложенные предметы: документы, канцелярию и вазу, прикрытую белой салфеткой — всё это сдвинул ближе к краю.
Стол упирался своим весом, цепляясь ножками за величественный паркет, но для советского студента нет преград – ему покорно и уважительно пришлось прижался к оконному проёму как к обелиску.
 
  Придвинул стул. Хотел было встать на него, но, размышляя, присел: в ботинках забраться на стол, на который, вероятно, никогда не вступала нога человека, крайне неприлично. Решил поискать вариант подстилки на столешницу и на стул, не осмелился взять для этого документы с письменного стола, а грандиозный по размеру и виду шкаф даже не осмелился открыть.

     Ну и что теперь, мне волочить критические минуты или решительно действовать? — думал, снимая ботинки. Когда-то потом одна дама скажет, что его носки можно использовать как носовой платок, но сейчас на мне поношенный советский носок тушинской чулочной фабрики; на всякий случай — тоже снял.

     Так близко вождя я не видел. Лицом к лицу. Как хорошо, что портрет не нужно завешивать тканью; кто-то однажды решил крепить в угол ленту — я непроизвольно об этом подумал, как дверь в кабинет распахнулась и зажёгся свет.
 —  Что это! – заорал ректор.
В чёрном кабинете на чёрном столе с чёрной ленточкой стоял босиком «что это!». Я, конечно, мог возразить на предмет своей одушевленности, но, конечно, ректор имел ввиду предметное явление, «наверняка», не меня лично. 
    На его крик примчалась секретарь, проректор по научной работе и ещё кто-то, кто вместился в проём.
    Скрученность моего состояния тела оказалась неустойчивой. Я стал разворачиваться и задел ногой вазу, прикрытую платяной салфеткой. Она наклонилась, и, как в двадцать пятом кадре видеоролика, из неё покатились на пол мандарины, мягкие, упругие, дефицитные. Они прыгали упруго и разносторонне раскатывались по паркету. Я тоже спрыгнул со стола и, надевая носки, услышал хохот ректора… Жизнь продолжается.   next