Горюнь-трава

(Эссе из книги ПАНТЕЛЕЙМОНОВ ЗЕЛЕЙНИК)


Где только не встретишь эту неприхотливую траву: и на обочинах дорог, и на пустырях, и на лугах, и на пастбищах, и во дворах у заборов, даже на полях в посевах, а уж русская степь – не степь вовсе, если на ней не разгуляются заросли полыни, если в её волнующем букете запахов не сможешь уловить горьковатый, знакомый с раннего детства, аромат.
Хоть и избрал Господь непростое предназначение полынь-траве – символ страда-ния, – но для нас, как когда-то для предков наших – степняков, остаётся она до горечи близкой и родной.
Русское «полынь» произошло от старославянского «полети» – гореть, осталось в слове «спалить», вероятно, из-за горького вкуса, от которого горит во рту. Если пожевать лист этой травы, во рту долго ещё останется ощущение, словно чем-то опалило. Бытует, правда, и такое предположение, что название своё полынь – пелын – получила из-за характерного цвета. В народе её ещё чернобыльем, бурьяном, нехворошем да сорняком кличут.
В старославянском «поль» означало «открытый», «свободный». Слово «полынь» ассоциируется с полем, с его старинным песенным названием «полюшко-поле, поле-степь широкая».
В «Голубиной Книге», раскрывшей на своих страницах чуть ли не всю сущность народной мудрости, полынь ставится над произрастающими на земле травами набольшей-старшей.
Так оно и есть. Кому ж не ведомо? Когда распяли Христа, пролили святую кровь Его, Мать Пречистая Богородица сильно плакала по Сыну своему возлюбленному, по Иисусу Христу; ронила слезы Пречистая на сырую землю. От слёз её горючих зародилась плакун-трава: потому плакун-трава – всем травам мати!
Спокон веку на Руси полынь пользуется славой одного из самых сильных средств против многоликой нечисти, особенно водной.
Наши предки на Ивана Купалу, надеясь защитить себя на весь год от болезней и нечистой силы, плели из полыни ритуальные венки, подпоясывались полынными кушаками. Веря, что всевозможное лихо не переносит духа «горюнь-травы», обереги из полыни всегда носили при себе. А чтобы оберег тот действенным был, соблюдали такие обычаи: в ночь накануне Ивана-дня, сыскав куст полыни, раскапывали землицу у его корня, стараясь найти под ним уголёк. Коли повезёт – не настигнет тебя ни чума, ни молния. Не погубит ни «трясучка» (малярия), ни пожары-ожоги тебе не страшны. Поговаривали даже, что иногда достаточно было произнести лишь название этого растения, чтобы прекратились колдовские чары.
На полынном венке гадали о будущей судьбе, его вешали в доме над дверью, чтобы беды и ссоры обходили семью стороной. Следили, чтобы венок не падал и не разрывался. Считалось, что тогда этот дом постигнет несчастье.
Как гласит старинная легенда, «…кроме церковного ладана, незаменимого средства против нечисти, отыскалось ещё снадобье, равносильное священной вербе и свечкам страстной недели, – полынь трава окаянная, бесколенная. Собирали её после Троицына дня до первых петухов. Рвали только левой рукой – от сердца», раскидывали по дому, клали на окна, под стрехи домов, чтобы защититься «…от русалок, выходящих в эту ночь из своих вод на сушу», а если «на зеленее свята» приходилось ночевать под открытым небом, траву эту чудодейственную клали под голову.

Под Рождество и хаты, и подворья окуривали полынным дымом, очищая от вселившегося зла или предотвращая его проникновение. Для этих целей полынь брали не любую, а лишь сорванную на Успенье, двадцать восьмого августа. При этом она должна быть обязательно освящена в церкви.
Издревле на Руси полынь горькая слылась обрядовым растением. В начале лета, в Семик-день, молодёжь «гоняла русалок». Оберегаясь от них, девушки, чтобы показать им от ворот поворот, распускали косы, носили под мышками веточки полыни, связанные в пучок вместе с зо;рей и любистоком. Парни, встречая их на пути, спрашивали: «Что у вас в руках?» Ответишь: «Полынь», и русалка тут же вскричит: «Цур тоби, пек тоби! Згынь!»– и исчезнет, а коли рискнёшь да назовёшь любую иную траву, к примеру, мяту, петрушку, аромат которых притягивает водяную нечисть, – берегись, защекочет русалочье отродье до смерти в тот же день.
Защищая коров и молоко от ведьм, предки наши складывали стожки из полынь-травы на въездах в луга и вокруг пастбищ.
«А коли приворотить кого вздумаешь, достаточно во время игрищ хлестнуть возлюбленного стеблем всё той же полыни».
И поныне в наших деревнях предусмотрительная хозяйка ломает по задворкам охапку другую полыни: под порог уложить, под коврик у входа постелить. Веничек свяжет обувку обмести, на крылечко в уголок поставит. А то и над входной дверью пару веточек приладит, да чтоб непременно всяк входящий о них головой коснулся. Коли с  задумками чёрными пожаловал, так чтоб за порогом их и оставил.
А уж от колдунов и ведьм полынок – самое наивернейшее средство. Травка эта светлая живо их шкодничать отвадит. Злым людям, варнакам всяческого рода, рядом с полынью становится плохо, и шарахаются они от неё, словно чёрт от ладана. Да и оглашенные громы-молнии обойдут окольными путями тот двор, в котором с почтением относятся к полынь-траве.

Помнится, в дому нашем на подоконнике, в обычном, не изукрашенном глазурью кубане, всегда стояли полевые цветы: лютики-ромашки. Но войдёшь в горницу, и сразу же почуешь, что в букете есть одна-две веточки полыни. Горьковатым, терпким духом её пропиталось жилище: и постель, и половики, и занавески, и бабулин фартук, и её штапельные кофточка с юбкой, даже волосы дышат полынь-травой, серебрятся её цветом. Бабушка почитала полынь «травиной над травинами» и кликала не иначе как «царь-травой».
В сенцах увесистыми пуками-вениками на дальней стене развешивала она свою любимицу, чтобы в нужный момент под рукой была. А случаев таких подворачивалось сколь угодно! Отправляется ли дедушка на телеге в соседнее село, едет ли в поле, выйдет она загодя да в охапку свежего сена, что на телеге для мягкости лежит, закопает пучок полыни. Чтоб усталости ни конь, ни дедуля не чуяли, чтобы по дальней ли, по ближней ли дороге не подстерегали неожиданные неприятности.
А как слаба глазами стала, чтоб «на белый светушек ещё порадоваться», готовила для себя глазное средство. Подивилась я однажды бабулиной причуде: на макушке лета распалила она на подворье костёр. Связала пучок полыни, перевернула вверх дном плетушку, уселась на неё подле костра и долго-долго смотрела на пламя сквозь полынь. На голове её серебрился полынный венок. «Что это ты, бабуль, ай, ворожишь?» – полюбопытничала я. «Господь с тобой, касатка, не до ворожбы, глазоньки пользую», – услышала в ответ.
Коли затевала ро;дная поход за калиной в дальнее урочище, в ходоки свои пренепременно вкладывала полынок, чтоб исхитриться без устали корзину с ягодкой до крыльца дотащить. При этом всегда вспоминала, как бывало, «в баушкины годики» для этой цели в конце августа или в первых числах сентября нарывали по оврагам да за амбарами чернобыльника и зашивала в шкурку молодого зайца. Носили в виде подвязки. Человек становился ловким, спорым, а в беге и лошади за ним не угнаться.
Ранней весной, как выходили мужики на пашню, к самым хлопотным крестьянским денькам, была у неё заготовлена на свином смальце полынная мазь: и чтоб руки снова; от лопаты-сохи «не сорвать», и чтоб устали не знать. Хоть и сопротивлялся, бывало, дедушка, но ради того же выпивал из яичной скорлупки поднесённый бабулей полынный сок, попробуй с нею заспорь!
А для «аппетитцу» считала она, полынный «узварец» – беспроигрышным средством. Правда, – горечь горечью, пользоваться с умением надобно. Возьмёт она граммов восемдесят полыни да двадцать граммов тысячелистника, что у нас хорохорится по подгорью. Зальёт две чайные ложки этой смеси полулитром крутого кипятка, настоит денёк другой и прикажет пить по четверти стакана два раза в день. Да ещё проследит, чтоб непременно – до еды.
Веники в нашей хате, да и у соседей, сколько помню, всегда – полынные, бурьянные. И метёт ими хозяйка избу не абы как, а непременно от углов к дверям, чтобы в хате не заводилась нечисть.
Маленькой девочкой наблюдала я, как несколькими дворами, «миром», красили деревенские бабы домотканые холстины. Два дня томились в печках чугуны с бурыми полынными отварами-красителями. Высушенные после покраски ткани приобретали бледно-жёлтый, лимонный, травянисто-зелёный и тёмно-синий цвет, никогда не линяли.
«Изгвараздаются» красильщицы и после завершения работы затевают баньку, а венички в ней – опять же с полынком, да с другими травами целебными. Волосы споласкивали травяным отваром, отчего они становились мягкие, ароматные, чистые да покладистые.
Соберутся, бывало, девчата на гулянье, а бабуля со своим полынком тут как тут. Мол, в кармашки, девоньки, цветиков духовитых насыпьте. Только спустя годы вычитала где-то, что шутливое народное название травки этой вездесущей – «молодой любовник», «поцелуй-чик», «девичья погибель».
А уж сколько бабьих секретов знает эта вспоможень-трава – и не считано. Хочешь «понести» – пей полынное снадобье, не хочешь – его же пей, только знай меру «бабскому зелью». В народе говорят: мол, коровьи болести, что бабьи. А потому и кормилицу-поилицу лечили хозяйки в наших деревнях от всяческих хвороб тем же самым взваром, что и себя.
Ни новоселья справить без полыни, ни в последний путь проводить. Помнится, только-только поставили соседи новую хату. Перед застольем обошла хозяйка и горницу, и кухню, и сенцы, во все углы заглянула с дымящимся сухим пучком полыни, с молитвой окурила новорубленое жилище.
А уж после того, как вынесут покойника из дому, всякая баба у нас в деревне знает, полы надобно настоем полынным промыть, всё, что можно, тряпицей, смоченной в полынном взваре, протереть.
У хорошей хозяйки ни мух, ни клопов, ни тараканов, тем более комаров, в хате не водится. А всё потому, что с полынью дружит, секреты её знает.
Ни один пчеловод не сорвёт полынный куст. Даже наоборот, перенесёт ульюшки поближе к горьковатым зарослям. Полынок – простейшее, но излюбленное лекарство от всяческих пчелиных недугов. На пасеке без него как без рук.

Народная медицина ведает полынь со времён Киевской Руси. Как гласит стародавняя рукопись: «Водой полыни вымываем свежие раны, сеченые утре и вечере, платки, смочив, прикладываем». Как лекарство от малярии в славянской литературе полынь упоминается ещё в двенадцатом веке, в «Слове Даниила Заточника». И в русских летописях четырнадцатого века, и в книге 1616 года «Благопрохладный Вертоград», и в словаре, изданном в 1792 году, можно встретить эту «знатную» траву.
Полынь используется для лечения самых разных недугов. Когда и как правильно по науке собирать лекарственную полынь, я не знаю, только помню, что бабушка брала корзину и шла за ней на Иоанна Крестителя в поле по вечерней росе, после заката, да непременно на убывающей луне. Наутро вязала сбор пуками, подвешивала на чердаке или укладывала тонким слоем под навесом, в тенёчке, на отслуживших свой срок домотканых полотенцах.
Какие только болячки не лечила она этой замечательной травой! Сколько мужиков деревенских отвадила она от «зелёного змия» той же самой полынью. И рецепт-то простецкий: всего лишь каких-нибудь двадцать граммов полыни смешивала с восьмьюдесятью граммами тимьяна ползучего. Но брала лишь пятнадцать граммов смеси. В чугуночек наливала стакан воды и кипятила в ней эту смесь. Минут десять, не больше. А потом в протопленной печи томила, настаивала, пока не остынет. Отожмёт, процедит через ситцевую тряпочку, дольёт кипячёной водицы до объёма стакана и – в свой с надколотым рыльцем чайник. Передаст несчастной бабоньке, чтоб поила мужа по четверти стакана три раза в день в течение месяца. Даст болезному отдохнуть и, коли не поправилось здоровье, примется пользовать сызнова.

Правда, по праздникам баловала бабуля гостей собственной «полынкой», которую готовила заранее и хранила в потаённом месте годами. И была эта домашняя настойка не хуже заводского абсента. Рецепт её приготовления я обнаружила в маминых записях, бабуля же колдовала по памяти, на глазок. Брала граммов двадцать высушенной полыни, чуть больше аниса, чуть меньше бадьяна, ещё меньше плодов укропа. Смесь помещала в тёмного цвета бутыль и заливала ста граммами крепчайшего (до восьмидесяти градусов!) первака. Пропорции, конечно, значительно увеличивались.
Каждый день плотно укупоренная тара вынималась из тёмной кладовки на свет Божий и тщательно встряхивалась. Через неделю почтенная старушка, не доверяя дедушке снять пробу, наливала граммульку в рюмочку, – на сковородке вкусно пошипывало салцо;, – и проверяла превосходного вкуса и крепости настойку на готовность, «угощалась». «Ох, и лиха! – задыхалась от глотка «полынки» бабуля. – Фабричная-то послабжее будет!» А и то верно – как правило, абсент имеет крепость около семидесяти градусов. По вкусу и аромату бабулина настойка походила на «фабричный» вермут. В переводе он и есть – полынь. Мужчин потчевали крепкой, а женщинам настойку разбавляли подслащенной водицей, из расчёта: одна часть настойки на пять частей воды.
Предусмотрительная бабуля следила в своём дому за правильным употреблением полыни, будь оно во взварах, в мазях, в спиртовых настойках. Толково относилась к дозировке целебного средства.

За века полынь проникла во все уголки крестьянского жилища: и в спальню, и на кухню. С незапамятных времён для крепкого сна деревенские хозяйки зашивали в подушки ароматные травы. А что может быть духовитей полыни? Да если к ней прибавить в таком же количестве чабреца, перечной мяты и шишек хмеля, то беспробудный сон, а значит, и отдых обеспечены.
Рядом со всевозможными приправами на кухне у дотошной хозяйки можно обнаружить и порошок полыни. В малых дозах служит он изысканной добавкой к салатам, рыбным и жирным мясным блюдам.
В деревенских домах ещё и по сей день в шкафах и ларях, в чуланах и кладовках можно увидеть пучки полыни – «туряет моль». Дом с нею дышит пряным, тёплым запахом лугов. Улучшается настроение. Бодрит, и радует.