Зима. Москва. Таганка

Февраль 1979 года выдался на редкость холодным.
Чтобы как-то скоротать вечер, я решил сходить с женой в театр.

Был у меня тогда знакомый актёр — Владимир А. В дни безденежья он нередко выручал контрамарками. Владимир отличался восторженным характером. Не помню случая, чтобы он о ком-то плохо отозвался.
Рассказывали, что однажды на гастролях в каком-то грузинском селе он сидел в пивной и с упоением произносил здравицы за гордый нрав горцев.А это время за пивной какие-то абреки в бородах и бараньих шапках едва не утащили его жену в кусты.
Ну вот такой он был человек. Добрый. Хотя слово это не совсем подходящее.
Сегодня он — большой и состоявшийся актёр нашего театра, уже на пенсии.

Познакомил меня с Володей мой товарищ Виктор. Мы сошлись ещё в те времена, когда он оказался в психушке, где я работал. История была странная: на обратном пути из Риги он то ли пропил, то ли проиграл деньги, выданные на покупку мебели, и, чтобы избежать семейного скандала, прикинулся сумасшедшим-ночью поджег шкаф. Шкаф быстро потушили. Сам он утверждал,что на этот поступок его сподобил человек,пришедший во сне.Представившимся Сифилисом.После этого за ним закрепилась кличка "Шанкерман"
В отделение его определили сразу — в буйное.

Когда я зашёл к нему на вечерней смене, передо мной стоял вполне нормальный человек: голубоглазый брюнет с щегольскими усиками. Он вкратце рассказал свою историю — она не расходилась с историей болезни, и я ему поверил.
Мы сдружились. Шанкерман был человеком общительным, лёгким, знал полгорода. В то время он работал старшим инженером на одном военном предприятии. Но три его страсти — женщины, деньги и выпивка — со временем сломали ему жизнь.

Именно через него,я и познакомился с актером Володей. С первого же раза стало ясно: он из тех, кто помогает не задумываясь — просто потому, что иначе не умеет.

День совпал с получением зарплаты, и я решил отблагодарить Володю — пригласил его в ресторан. Мы зашли в ресторан.

В тот вечер Володя собирался в Москву. Под хмельком он спросил, бывал ли я там. Я тогда ещё не был — это его искренне удивило. И тут же он сделал предложение, от которого я отказаться не сумел.

Так я вместо театра оказался в вечернем поезде Таллин — Москва.

Ехали мы в плацкартном вагоне весело. Перед отъездом Володя набрал целую сумку пива, и в дороге к нам быстро присоединились попутчики со своим спиртным. Откуда-то появилась гитара. Почти весь вагон был навеселе — даже проводницы.
Под утро гулянка закончилась, и вместе с похмельем стала приближаться Москва.

Она началась сразу — с Останкинской башни и лютого холода.
На тротуарах снег был вперемешку с опилками. Город казался пустым.

Володина семья встретила нас без особого восторга — никто не ожидал, что он приедет не один. Коммунальная квартира, длинный коридор. Я беспрерывно курил.
Из комнат доносилось:
— Нам его и положить-то некуда…

Володя сказал, что вопрос с ночлегом решит, и отвёл меня в общежитие театра «Современник» на Манежной.

У Юрия Богатырёва там собралась небольшая компания. Я его не сразу узнал, сказал, что где-то видел. Он усмехнулся. Для него я был посторонний — никто.
В разговоре звучали фамилии: Володя Высоцкий, Костя Райкин, Никита Михалков и др.

Я немного осмелел и попытался спеть под гитару, надеясь произвести впечатление. Присутствующие явно заскучали и вскоре начали расходиться. Я понял, что влез не туда, но всё-таки попросил у Юры автограф.
Он нарисовал себя и написал:
«Вячеславу. До скорой встречи в психушке».
Я сказал ему, где работаю.
Этот автограф храню до сих пор.

На следующий день я увидел Юру в длинном коридоре — в сеточке для волос и длинном халате. Он ходил с сигаретой взад-вперёд, погружённый в себя, словно входил в роль.

Мне захотелось выйти наружу. Я почти бегом добрался до Красной площади. Мороз был лютый. Площадь — почти пустая. Лишь охранники в гражданском, в шубах и валенках, неспешно перемещались.

В один из дней Володя позвал меня в театр на Таганке — туда, куда попасть было почти невозможно. Он оставил меня у служебного входа и убежал за контрамарками.
Спектакль назывался «Пугачёв».

Минут за тридцать к служебному входу начали подходить актёры. Первыми прошли Леонид Филатов и Борис Хмельницкий. Они не шли — они несли себя. Длинные дублёнки, уверенные движения.

Я вышел покурить. Поодаль стояли два дворника. Донеслось:
— Вон Володя приехал…

Из «мерседеса» цвета голубой волны выскочил коренастый, невысокий человек — в кепке, надвинутой набок, и расстёгнутой дублёнке. Я сразу узнал Высоцкого.

Он очень спешил. Я, как-то по-панибратски, выпалил:
— Володя, дай, пожалуйста, автограф!

Он ответил коротко:
— На автографы у меня нет времени.

Хочу заметить: голос его был подобен грому. Все записи, слышанные мною раньше, искажают настоящий звук.

В театр мы прошли через служебный вход — по подземным переходам с трубами парового отопления, а потом оказались в зале.
Я не очень понимал смысл происходящего на сцене. Всё внимание было приковано к одному актёру — к Высоцкому.
По замыслу режиссёра он бросался на цепи, оставлявшие рубцы на теле, и кричал:
«Проведите, проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека!»

Я сидел и думал:
вот я и увидел этого человека.

По возвращении домой Володя дал мне на время послушать портативный магнитофон «Весна» с редкой парижской записью Высоцкого.
Я целыми днями сидел на кухне, курил и слушал «Баньку по-белому» и другие записи. На душе было паршиво.

Морозы крепчали. Я почти не выходил из дома. Впереди маячили государственные экзамены.

Помню, в один из вечеров мама сказала:
— Наши вошли в Афганистан. Будет война.