Глава 3

В тот день птицы умолкли раньше обычного, и тишина над цирковым шатром легла тяжелым покрывалом. Старое время доживало свой последний час и ушло с приходом Антона.

Вечером полог шатра откинулся, и на пороге возник Григорий Семенович, а за его спиной маячила высокая фигура.

— Нашего полку прибыло, — коротко бросил он, отступая в сторону и подталкивая парня, стоявшего за ним, вперед. — Это Антон. Будет у нас на подхвате. Место ему выделите рядом с собой. Теперь он в вашей компании. Привыкайте, ребята, отныне одну лямку тянуть будете.

Григорий Семенович окинул нас пристальным взглядом, без слов давая понять, что за любую обиду новичка отвечать придется перед ним.

Антон был по-юношески угловат: высокий, худощавый, с копной темных волос, на фоне которой особенно выделялись впадины под глазами. Его одежда кричала о нужде: побитая жизнью куртка, джинсы с прорехами на коленях и стоптанные, видавшие виды кроссовки. Это был знакомый мне типаж: беспризорник до мозга костей. Глядя на него, я почувствовал жалящий укол боли: в его небрежной позе и поношенных вещах я узнал себя прежнего, того самого мальчишку, у которого не было ничего, кроме холодного ветра в карманах.

Однако это внешнее сходство было обманчивым, как театральный грим. В Антоне напрочь отсутствовала главная черта беспризорника — затравленность. В его осанке, в том, как он расслабленно прислонился к косяку, чувствовалась стойкая сила человека, который привык занимать место в пространстве по праву, а не по милости. Достаточно было взглянуть ему в глаза, и сходство с обычным бродягой исчезало без следа. В них не было лихорадочного поиска выхода или страха перед завтрашним днем — только полное принятие реальности. Мир был для него давним врагом, утратившим способность удивлять и пугать.

— Привет, — сказал он.

Антон смотрел на нас в упор, открыто и прямо. Его взгляд медленно скользил по лицам, задерживаясь на бороде Тамары, на сросшихся телах близнецов и на карлике Иване. На мне. Для него мы не были экспонатами в банках или досадными ошибками природы. В его мире, где каждый день был борьбой за выдох и вдох, внешняя форма не имела никакого значения. Борода женщины или рост карлика значили для него не больше, чем форма облаков или направление ветра. Он смотрел сквозь наши дефекты с той беспощадной прямотой, с которой смотрят на голый фундамент дома: его интересовало лишь то, выдержит ли эта конструкция следующую бурю.

— Привет, — ответила за всех нас Тамара, первой нарушив молчание.

Той ночью я задержался у вольеров, приводя в порядок инвентарь. Это не было обязанностью, но в физическом труде я находил покой. Григорий Семенович дал нам стабильность, но вместе с ней отобрал у нас право на риск. Я тосковал по тем временам, когда выживание зависело только от остроты моих глаз и быстроты ног.

Антон подошел незаметно. Он взял вторую щетку и принялся тереть кожаные ремни, словно занимался этим всю жизнь.

— В городе нас бы уже погнали отсюда, — внезапно произнес он, не глядя на меня. Антон работал уверенно, сильными, размеренными движениями. От кожаных ремней под его руками тянуло терпким запахом выделанной кожи. — Город не прощает слабость, — добавил он, подняв на меня глаза. — Но он не прощает и отличий. Мы с тобой для него как сорняки на клумбе. А здесь... здесь сорняки — это и есть цветы, — Он усмехнулся собственной метафоре, но в этой усмешке была не радость, а горькое понимание сути вещей. — Григорий Семенович сказал, что ты здесь давно. Но он не сказал, как к тебе обращаться. Как твое имя?

Я замешкался. У меня не было имени, только клички, которые давали в приюте, да прозвище «Малец» которым наградил Григорий Семенович. Я покачал головой. Антон нахмурился, внимательно разглядывая меня, и улыбнулся.

— Значит, будешь Сережей, — решил он за нас обоих. — Так звали моего брата. Знаешь, мне кажется, он бы непременно стал твоим другом. В тебе есть то, что он точно заметил бы и оценил.

Я ничего не ответил. Горло сдавило от непривычного звука собственного имени, ставшего вдруг весомым и реальным. Мы довели последние ремни до блеска, и только скрип кожи нарушал покой ночи. Когда работа была закончена, Антон аккуратно сложил снаряжение в ящик и сел прямо на солому, привалившись спиной к перегородке вольера. Он жестом пригласил меня сесть рядом.

— Хочешь, расскажу тебе историю?

Я пожал плечами. Это был единственный способ не выдать того, как сильно мне хотелось его слушать.

— В одном приморском городке, который теперь вряд ли отыщешь на картах, жил мальчик, — начал Антон. — Его дом стоял на высоком утесе, обдуваемый всеми ветрами. Отец его был смотрителем маяка, а мать собирала целебные травы. Один указывал путь кораблям в море, другая лечила тех, кто остался на берегу. И был младший брат, непоседа, чья голова вечно была забита сказками о заморских драконах. Они берегли свое маленькое счастье, ту особую свободу, которая ведома лишь тем, кто живет вдали от суеты и делит один мир на четверых. Но море — капризный сосед. Однажды оно просто не отпустило отца домой. Мать долго держалась, но ее сердце просто высохло от тоски, пока она совсем не перестала узнавать сыновей. А когда ударили морозы, брат простудился. В холодном доме, где нечем было топить печь, обычное воспаление легких не оставило ему шансов. Перед самым концом он все тянул руки к окну, к морю, утверждая, что драконы прилетели за ним. Он шептал, что видит, как по облакам несется огненная колесница, запряженная золотыми крыльями, и что небо над причалом стало алым, будто в разгар самого жаркого заката. Мальчик смотрел в темное окно и видел лишь ледяную мглу, но в зрачках брата отражалось настоящее пламя. Когда все закончилось, в комнате на миг стало теплее, будто от взмаха огромных крыльев, и мальчик понял: за ним действительно прилетели. Он долго сидел в этой внезапной тишине, боясь пошевелиться и спугнуть остатки призрачного тепла. Но вскоре холод вернулся еще более злой и кусачий. В двенадцать лет мальчик осознал, что стены больше не греют, а дом превратился в пустую раковину, из которой ушла жизнь. Не взяв ничего, кроме отцовской куртки, он вышел за порог и прикрыл дверь, оставляя свое детство на растерзание сквознякам.

Я повернулся к Антону. В бледном неживом свете луны его черты исказились от усталости и напряжения. В эту минуту передо мной сидел не подросток, а человек, проживший не одну, а несколько тяжелых жизней, каждая из которых оставила свой след в темных впадинах под глазами.

— Обычно в такую пору мир кажется бескрайним полем для приключений, обещающим тысячи чудес. Но для него он внезапно сузился до одной-единственной серой ленты дороги. Мальчик шел вперед, подгоняемый лишь пронзительным холодом и той глухой тишиной, которая воцарилась в его душе. И знаешь, Сережа, что он понял за те долгие мили?

— Что он понял? — Я произнес это почти шепотом, не находя в себе сил отвести глаза.

— Он понял, что жизнь — это стихия, и над ней мы не властны. Мы лишь щепки в океане: не мы выбираем берег, к которому нас прибьет, и не мы решаем, когда разразится буря. Не мы выбираем, в какой семье родиться, какими уродствами или талантами обладать, и уж точно не решаем, кого потеряем, — Он разжал стиснутый кулак, и несколько соломинок, прилипших к ладони, упали на земляной пол. — Но только от нас зависит, какую историю мы пронесем внутри себя.

Антон умолк, пальцами касаясь шрама на запястье, а затем глубоко вдохнул и с силой затянул пряжку на поясе, окончательно отгораживаясь от прошлого этой плотной кожаной броней.

— Я мог бы рассказать тебе все как есть. Про отца-алкоголика, про кулаки и крики по ночам. Про мать, которая променяла меня на иглу и умерла в грязном подвале. Про приют, где из меня выбивали все человеческое... — Он на секунду зажмурился. — Но какой в этом смысл, Сережа? Это чистая правда, но в ней нет ничего, кроме боли. Я хочу верить, что когда-то просыпался под крики чаек и что где-то в мире была семья, которая меня ждала. Разве я не могу выбрать себе хотя бы это?

Антон посмотрел на меня так, будто сквозь зрачки видел саму изнанку моей души. Казалось, он прикасается своим взглядом к каждому моему шраму, узнавая в них свои собственные.

— Твоя настоящая правда может остаться только твоей, Сережа. Тебе не обязательно делиться ею с миром или со мной. Но если ты чувствуешь, что ноша слишком тяжела… давай вместе придумаем тебе другую историю. Мы раскрасим ее в те цвета, которые ты выберешь сам. Главное, чтобы ты смог в нее верить.

Наша первая беседа подошла к концу, оставив после себя странное послевкусие из дорожной пыли, аромата сушеных трав и надежды. Фигура Антона растаяла в сумерках шатра, а я еще долго не смел пошевелиться, боясь спугнуть остатки его присутствия. Между нами возникла та странная связь, которую невозможно описать, но нельзя не почувствовать. Незримая нить соединила обломки моего вчерашнего дня с тем, что ждало его впереди. Я понял главное: с этого времени я больше не один. Мой путь перестал быть скитанием одиночки.

***

С той поры наши дороги сплелись воедино. Весь день я наблюдал за Антоном: он был душой любого дела, будь то починка снаряжения или усмирение зверей. Его руки, привыкшие к грубому труду, с одинаковой точностью вбивали колья и полировали медные бляхи сбруи. Но стоило вечерней мгле опуститься на купол, как Антон оставлял свою молчаливость вместе с рабочей курткой. На задворках цирка он преображался: голос его обретал силу творца, извлекающего из тишины образы забытых миров. Эти «красивые истории» окутывали меня, как кокон, и я чувствовал, как ко мне возвращается способность просто дышать, не боясь завтрашнего дня.

Антон плел кружева из слов о городах, по чьим мостовым никогда не ступала его нога. О людях, чьих имен он не знал и чьих лиц не встречал в толпе. Он дарил мне картины жизни, которой никогда не жил сам, но делал это с такой страстью, будто за его плечами остались тысячи пройденных дорог и сотни прожитых судеб.

— Как думаешь, — спросил он однажды, глядя на тлеющие угли костра, — что на самом деле делает человека человеком?

Я замер, пораженный серьезностью его тона. Мне было всего двенадцать, и мир для меня все еще состоял из простых и понятных вещей. Я молчал, потому что ответа на такой вопрос в моей маленькой вселенной просто не существовало.

— Тело? — подхватил он собственную мысль, так и не дождавшись моего ответа. — Сомнительно. Тамара остается человеком, и борода на ее лице этого не меняет. Близнецы — это две души, две судьбы, пускай у них и одно тело на двоих. И ты, Сережа, остаешься человеком, что бы ни случилось с твоим лицом. Не кожа и кости определяют нас.

— Тогда что? — спросил я.

— Наши истории, — просто ответил он. — Мы сотканы из них. В зеркале отражается лицо, и мир судит о тебе по нему. Но ты — это не то, что видят другие. Ты — это океан мыслей, вихрь чувств и груз воспоминаний. Пока внутри живет история и есть кому ее рассказывать, человек остается живым.

— Но что, если история вышла ужасной?

— Значит, начни рассказывать ее иначе, — Антон посмотрел на меня с той спокойной уверенностью, которая не терпит возражений. — Тебе не изменить того, что уже произошло. Но ты можешь изменить смысл этих событий. Прошлое не должно определять тебя, если ты сам этого не позволишь.

— Это все неправда, — возразил я, пораженный его цинизмом.

— Конечно, — согласился он без тени сомнения. — Но ложь — это фундамент, на котором мы строим свои жизни. Мы ежедневно обманываем себя, веря в грядущее счастье и чистоту собственных помыслов. Цепляемся за показное благородство и сказки о лучшей доле, хотя прекрасно знаем истинную цену своим поступкам. Это многоуровневая игра: мы выдумываем себе оправдания, рисуем будущее в радужных красках и преувеличиваем собственную значимость лишь для того, чтобы не сойти с ума. Мы делаем все, чтобы не замечать, как малы и одиноки в этом мире и в какой грязи стоим на самом деле. И знаешь что, Сережа? Эта ложь — единственный плот, который удерживает нас на плаву. Без нее мы бы просто пошли ко дну в первый же шторм.

Антон замолчал, и над нами сомкнулась тишина, сквозь которую едва пробивался приглушенный гул засыпающего города. Мы сидели неподвижно, затерянные в глубоких тенях, пока эхо его слов медленно растворялось в рокоте далеких улиц и случайных криках ночных птиц.

— Послушай, — Антон заговорил тише, словно доверяя мне самую страшную тайну, — между ложью убивающей и ложью спасающей пролегает пропасть. Внушить себе, что ты уродлив душой, значит добровольно шагнуть в бездну. А сказать себе: «я человек, и я заслуживаю любви», значит возвести мост над этой бездной. Да, это иллюзия, Сережа. Но я выбираю этот мост. Каждый божий день.

***

Пролетел год, за ним второй. Сменялись города и вокзалы, тяжелые фургоны месили грязь бесчисленных дорог, а мы все так же делили одну судьбу на двоих. Я взрослел, Антон мужал, но неизменным оставалось одно: мы были друг у друга. Антон стал моим учителем: он находил потрепанные томики, и мы вместе продирались сквозь текст при тусклом свете фонаря. Но важнее слов было то чувство достоинства, которое он мне привил. Он заставил меня поднять голову. Я учился смотреть в глаза миру, который когда-то меня отверг.

— Когда ты отводишь взгляд, — чеканил он каждое слово, — ты безмолвно соглашаешься с ними. Признаешь, что тебе есть за что стыдиться. Но если смотришь прямо и открыто, ты словно заявляешь: «Да, это мое лицо. И что вы мне на это скажете?» В этом взгляде и кроется твоя сокрушительная победа.

Это была настоящая пытка. Видеть, как лица в толпе кривятся от отвращения, слышать этот издевательский шепот. В такие секунды внутри все стягивалось в тугой узел. Мне хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы не чувствовать на себе эти взгляды-иглы. Но Антон был рядом. Его спокойствие служило мне щитом, не давая этой боли окончательно меня сломить.

— Ты не забыл слова Ницше? — Антон кивнул на стопку бумаг в углу. Наши трофеи с городской свалки. Я подтвердил коротким кивком. Мы зачитывали те отрывки до дыр при свете коптилки.

— «Тот, кто знает, зачем жить, может выдержать почти любое “как”». В чем тут суть, по-твоему?

— В том, что страдание становится терпимым, когда за ним стоит большая цель, — сказал я, понимая, что именно об этом мы и говорили весь прошлый год.

— В точку. Но теперь примерь это на себя. Какое оправдание ты дашь своей жизни? Ты живешь, чтобы просто быть мишенью для чужих взглядов? Чтобы вечно извиняться за то, каким тебя создала природа? Или за всем этим скрывается иная цель?

Я молчал, глядя в одну точку, будто язык онемел. Вопросы Антона вскрывали во мне такие глубины, в которые я сам боялся заглядывать.

— Мое «зачем» в историях, — уверенно ответил он. — Я коллекционирую их, как другие собирают монеты. Живу, чтобы однажды, став дряхлым стариком, уйти к морю и просто вспоминать. Не то, как все было на самом деле, а то, как я об этом рассказывал. Я хочу оставить после себя не факты, а легенды. А что выберешь ты, Сереж?

— Не знаю, — Я выдохнул, испугавшись того, насколько внутри меня пусто.

— Тогда найди, — Антон положил ладонь на мое плечо. — Обязательно найди свое «зачем», Сережа. Я превращаю свою жизнь в красивый вымысел, чтобы она имела цену. Без этого «зачем» ты лишь тело, которое движется по инерции, послушное чужой воле. Но смысл меняет все. С ним ты перестаешь просто отбывать свой срок на этой земле. Со смыслом, Сереж, ты начинаешь жить.