Пролог

Когда стук земли о дерево смолк, тишина стала тяжелой и плотной, как сам грунт. Люди вокруг стояли оцепеневшие, словно боясь нарушить финал этого ритуала лишним вздохом. Время внезапно растянулось, и весь мир в немом ожидании ждал последнего штриха, который отделит «было» от «стало».

Дождь хлынул в ту же секунду, когда над ямой вырос свежий холм. Небо прорвало без предупреждения, смывая с лиц присутствующих маски напускного спокойствия. Вода стекала по бледной коже, смешиваясь с солью на щеках и скрывая чужую слабость. В этом сгустившемся полумраке исчезли все звуки, кроме монотонного ритма падающих капель. Этот шум стал спасением. Он заполнил пугающую пустоту внутри, которую нечем было заглушить. Одежда тяжелела, пропитываясь влагой, но никто не спешил уходить: дождь дарил право на молчание, которого не нужно было стыдиться.

Я стоял за старым дубом на краю кладбища, прижавшись спиной к шершавой коре так плотно, словно хотел раствориться в ней, стать частью дерева, чем-то застывшим и неприметным. Отсюда я видел все: черные зонты, склоненные головы, движения губ, произносящих слова, которые я не мог расслышать.

Людей собралось гораздо больше, чем я мог представить. Тяжесть исходила не от их количества, а от того, что каждое лицо несло в себе отпечаток общей истории. Прошлое смотрело на меня сквозь постаревших знакомых, держалось за живые воспоминания и не желало уходить в небытие вместе с покойным.

Тамара оказалась единственной, кто дожил до этого хмурого дня. Она стояла впереди всех, и ветер трепал ее седую бороду, все так же аккуратно заплетенную в косу, как и десятилетия назад. В ее неподвижной фигуре было столько достоинства, что казалось, будто она все еще стоит под светом софитов. Глядя на нее, я с горечью осознал: несмотря на все уроки, я так и не обрел ее силы. Я все еще оставался тем испуганным восьмилетним мальчишкой, который до боли в шее вжимает подбородок в воротник, тщетно пытаясь спрятаться от мира.

Весть настигла меня последним, почти издевательски, через забытую кем-то в кафе газету. Страница сама раскрылась на некрологе, и оттуда, из черно-белой зернистости, на меня взглянула улыбка, которая когда-то была центром моей вселенной. Две даты под портретом разделяло короткое тире — черта, которая выглядела слишком тесной для прожитой жизни, но ощущалась бесконечно длинной для памяти, ставшей моим проклятием.

Антон. Его звали Антон.