Часть первая - глава 2

Палящие лучи бесцеремонно проникали в спальню через распахнутое настежь окно. В августе солнце вставало задолго до семи утра, а круглый циферблат старых часов на тумбочке, служивших заодно и будильником, показывал без пяти одиннадцать. Выходит, солнечный свет уже не один час блуждал по комнате, однако покоя спящей не нарушал.

После ухода Мигеля Мануэлу накрыло настоящим шквалом эмоций. В контрастной палитре чувств перемешались неудержимая ярость с жаждой мести и тихая грусть со щемящей тоской. Окутанная лавиной переживаний, она плакала. Долго. Протяжно. Лежала неподвижно, лишь иногда конвульсивно вздрагивая от рыданий. Выплакав часть душевной боли и немного успокоившись, сосредоточилась на воспоминаниях. Вот только мысли о детстве и юности навеяли ещё большее уныние.

Мануэла родилась здесь же – в Гуаруже – прямо на дому, так как верующая мать наотрез отказалась ложиться в госпиталь. Отец покинул дом, когда девочке не исполнилось и года. Во всяком случае, так рассказывала мама, ведь сама Мануэла попросту не помнила отца. Вёл разгульный образ жизни, употреблял наркотики и скончался спустя пару лет после ухода из семьи. То ли от передозировки, то ли от пули. Мама сама толком не знала. Воспитанием занялись мать с бабушкой. Строгие и верующие родители с самого детства ограничивали свободу действий. Любое непослушание каралось поркой. Им казалось, что таким образом вырастят достойную девушку и завидную невесту. В реальности же Мануэла умышленно шла вразрез навязанным ценностям: гуляла с мальчиками и впервые поцеловалась в девять лет, ругалась матом, не делала домашних заданий в школе. Родители принудительно отправляли её на проповеди в церковь, но Мануэла считала подобные лекции скучными. Впрочем, с аббатисой католического женского монастыря Гуаружи – тётушкой Бертой – быстро нашла общий язык. Берта с пониманием отнеслась к подростковым выходкам и каждый раз повторяла, что веру нельзя навязать через силу. Именно тётушка Берта повлияла на родителей, сказав однажды, что их ребёнок вовсе не непоседливая егоза, а смышлёная и подающая надежды девочка. Мама с бабушкой смягчились и даже убрали телесные наказания из воспитания. Позже ещё раз пообщались с аббатисой и уговорили ту заниматься английским с Мануэлой. В школе преподавали неважно, а тётушка Берта четырнадцать лет прожила в США и свободно владела языком. Настоятельница согласилась, но вместо платы взяла лишь слово, что отныне не будут поднимать руку на дочь и предоставят ей больше личного пространства. Берта подчёркивала значимость самовыражения для подростка.

Вскоре Мануэла стала крепкой «хорошисткой», но уроки по-прежнему делала через раз. Зато научилась «строить глазки» одноклассникам, которые охотно помогали, давая списывать. Именно так и поняла, что такое манипуляции и как правильно использовать внешность. В пятнадцать лишилась девственности, познакомившись с парнем из параллельного класса. Он был старше на год и являл собой образец «плохого мальчика»: решительный, дерзкий и безгранично уверенный в себе – это раз за разом заставляло буквально терять голову. Они уединились в кустах пляжа в одну из ночей. Будучи безмерно возбуждённой, дошла до пика от проникновения, хотя подобное редко случается в первый раз. После начались первые «школьные» отношения: молодые гуляли, иногда снимали номера в дешёвых хостелах, а когда свободных не находилось – не брезговали пользоваться кустами пляжа. Через год парень подал документы в университет и уехал в Рио-де-Жанейро. На этом история и завершилась.

По окончании школы поступила в местный колледж на поварское дело. Обучение скорее напоминало годичные курсы для освоения профессии, нежели полноценную программу. Получив «корочку», устроилась стряпухой в ресторан «Собримеза» к Мигелю Алмейде. Официально должность называлась «универсальный повар», но слово «стряпуха» здесь подходило куда лучше. В жаркой кухне кафешки температура не опускалась ниже пятидесяти градусов, но босс, видимо, прогуливал уроки по заботе о здоровье подопечных и не читал статьи кодекса по охране труда. В нечеловеческих условиях приходилось готовить разнообразные блюда, которые просто обязаны были понравиться посетителям. За каждый негативный отзыв клиента Мигель устраивал «прожарку» на утренней планёрке: крыл матом с ног до головы, а иногда даже плевал в лицо. Поварихи боялись разъярённого шефа больше, чем двоечник вызова к доске.

Мануэла работала в «Собримезе» третий месяц. Имея высокую самооценку, не принимала гнев руководителя близко к сердцу и считала его простым закомплексованным болваном. Между тем, на порядок больше беспокоил вопрос дохода. Недельное жалованье составляло всего сто крузейро, но и из этой суммы Мигель умудрялся высчитывать за опоздания, нарушения дисциплины (например, снятый на пять секунд поварской колпак), жалобы клиентов и даже короткий фартук. Последнее как раз и произошло с Мануэлой: поскольку посетители не видели поваров на кухне, а строгого дресс-кода не существовало, она приходила на работу в мини-майке и шортах, а поверх надевала фартук. Однажды достался короткий, и босс это заметил. Накричав за то, что «светит сочной жопой», вычел двадцать крузейро. Замечание восприняла как комплимент, но вот денег на самом деле лишилась.

Зарплаты едва хватало на еду и нужды первой необходимости, а о благах в виде развлечений и красивой одежды речи не шло вовсе. С момента трудоустройства в жизни будто началась чёрная полоса. Будние дни казались скучными, одноликими, повторимыми – одним словом такими, которые заставляли ждать выходных. Однако выходные протекали скучнее проповедей в католическом монастыре: валялась на диване, перебирая зачитанные до дыр старые журналы, ведь денег на новые не было. Мама и бабушка «капали» на мозги тем, что в девятнадцать пора бы выходить замуж и рожать детей, а Мануэла сдержанно просила их отстать. Когда обитать дома становилось невыносимо, выходила на улицу, тешась надеждой встретиться с тем, кто спасёт, в буквальном смысле «вырвет» из пучины серых дней. Вот только в Гуаруже проживало всего несколько тысяч человек, и городок негласно окрестили «большой деревней», в которой об упавшем с ветки яблоке соседи узнают прежде, чем оно коснётся земли. Иногда с Мануэлой знакомились, но мужчины, прямо показывавшие сексуальную заинтересованность, ещё и внешне выглядевшие не лучше обезьяны в зоопарке, ничуть не интересовали.

Мысленный прогон документального фильма о собственной биографии вызвал лишь чувство брезгливости к себе самой. Закончив витать в кучерявых облаках воспоминаний, поднялась с кровати и нашла в шкафу аптечку. К счастью, в ней оказался флакон обеззараживающего хлоргексидина: бесспиртового раствора, который не вызывал раздражения нежной кожи. Отправившись в душ, вылила всё до последней капли. Затем помылась и, вернувшись в спальню и отменив будильник, завалилась на кровать. Несмотря на ужасающий ночной случай, уснула. Наглухо вырубилась. Неудивительно, ведь организм истощился от изнурительных нагрузок: график пять через два с двенадцатичасовыми сменами непомерно вымотал юную леди.

И вот сейчас, когда часы показывали без малого одиннадцать утра, проснулась. Лежала голая, а твидовый плед валялся рядом с кроватью ровно на том месте, куда его бросил Мигель. Утро мало чем отличалось от обычного выходного: в нерабочие дни нередко вставала поздно, а спать без одежды казалось удобнее. Вот только мысли о случившемся вернулись сразу после пробуждения. Так хотелось, чтобы это было всего лишь сном! Но нет. Запах пота и вонючих резиновых перчаток до сих пор оставался в комнате. Как и воспоминания, всплывавшие в сознании мрачными застывшими картинками. Подобно фотографиям, на которых запечатлели последствия извержения вулкана, цунами, землетрясения и прочих разрушительных катаклизмов.

Но больше всего покоя не давало некое ощущение. Пожалуй, понять его смогут лишь те, кто лицом к лицу сталкивался с сексуальным насилием: чувство унижения, позора, оскорбления… Тебя обесчестили против воли, нагнули и вы***ли, как последнюю ш***у! А ты ведь не такая!

Вновь захотелось плакать. Но, увы, слёз в организме попросту не осталось. Глубоко вдохнув, сползла с кровати и подошла к зеркалу. На двери спальни висело мутное и местами потрескавшееся полотно. Как бы там ни было, оно давало возможность видеть отражение и даже помогало наносить макияж. Хотя в последние месяцы Мануэла красилась реже, чем северокорейский лидер Ким Ир Сен задумывался о проведении выборов.

Посмотрела в зеркало так, будто желала увидеть нечто сверхъестественное. Тем не менее, по ту сторону глядело красивое загорелое лицо с выразительными карими глазами, обрамлёнными густыми ресницами. Плавно изогнутые брови, прямой аккуратный нос и чуть пухлые нежно-розовые губы – да, выглядела она весьма привлекательно. Даже с утра, без макияжа. Ровные белые зубы дарили лицу ослепительную улыбку, но улыбаться прямо сейчас не хотелось. Шагнув назад, поправила пышные тёмные волосы, волнами спадавшие на изящные плечи, и повертелась, оценивая фигуру. Генетика, детство на свежем воздухе и горячая бразильская кровь – что-то из этого, но скорее всё вместе взятое, сделали формы модельными: большая симметричная грудь с ровными розовыми сосками, плоский живот, округлые и подкаченные, как футбольные мячи, ягодицы и соблазнительные бёдра. Внешность давала все шансы на выигрыш конкурса «Мисс-Бразилия 1981», но Мануэла толком не знала о существовании подобных соревнований.

«Урод! Недоношенный выродок! Моё тело не для тебя, гнусный дрочер! – пронеслось в голове, когда вновь вспомнила Мигеля. – Ты ответишь за преступление, кретин!».

В гостиной зазвонил телефон. Вздрогнув, инстинктивно прикрылась. После усмехнулась над собой, открыла дверь и направилась к лестнице. Преодолев старые деревянные ступени, которые скрипели при каждом шаге, добралась до аппарата.

– Алло!

– Ох, доченька, здравствуй! Ты как?

– Привет, мам. В порядке.

– Ох, слава Иисусу! Звонила на работу, но там сказали, что тебя нет. Вот и стала переживать. Так, подожди, а почему же всё-таки ты не на смене?

– Голова разболелась… Потепление же.

– Ну и ну… Если правда так, то отлёживайся. В бабушкиной комнате в шкафу есть сушёная кора лопачо и мякоть кокоса – не стесняйся заварить да выпить!

– Хорошо, мам, спасибо!

– Стой-стой! Не клади! Разве тебе не интересно узнать про здоровье бабушки?

– Эм…

– Ой, понятно всё! Тебе только журналы читать! Короче, с сердцем всё хорошо. Возвращаемся уже сегодня вечером.

– Ну, классно…

– Да-да! Нет, ну а чего зря время тратить? Все кабинеты прошли, капельницы проставили – смысл нам в этих каменных стенах дальше торчать? Всё, ожидай, едем!

Короткие гудки символизировали конец разговора. Мануэла простояла с трубкой у уха ещё несколько секунд. Будто под гипнозом. Затем повесила и, развернувшись, оглядела гостиную: деревянный паркет и стены, у дальней стоял длинный диван, который накрыли узорчатым покрывалом; рядом с ним – маленький столик с вазой, плотно набитой сорванными цветами. Хоть бабушка молилась богу и с гордостью именовала себя веганом, но «дары природы» – будь то цветы или полезные травы – конфисковала нещадно. У столика поставили старое кресло-качалку и укрыли схожим по цвету с диванным покрывалом. Мило. Уютно. Вместе с тем и бедно. Вспомнив недавнее позирование перед зеркалом, задалась вопросом: почему она – красивая и молодая девушка – ютится в древнем родительском доме, готовым развалиться в любой момент от неосторожного чиха? Объяснить не могла. Подобное уже приходило в голову, но загруженность трудовых будней не оставляла шансов на размышления. Всё же сейчас этот вопрос без ответа обрёл новую актуальность, так как возвращаться в «Собримезу» хотелось не больше, чем приговорённому к смертной казни идти на эшафот. Дело заключалось отнюдь не в страхе перед боссом. Нет. Мануэла уже решила, что не отработает ни единой секунды у этого паршивца. Пусть предлагает миллионы золотых – итог не изменится. Пугала неизвестность. Что дальше? Кем работать? Как не сдохнуть с голоду на веганском пайке, которым не накормишь и комара?

Возможно, простояла бы так до следующего тысячелетия, но в ступню впилась шляпка старого гвоздя.

– Сука! – вскрикнув, решила вновь подняться в комнату.

«Без сомнений, мама с бабушкой будут на моей стороне. Мы прижмём к стенке этого мерзавца! Кстати, неплохой способ поднять немного деньжат. Вряд ли владелец ресторана поскупится парой тысяч крузейро, если на кону будет свобода. Хотя… чушь ослиная! Не факт, что смогу верно разыграть карты: про шантаж читала только в детективах… Да и не хочется так зарабатывать. Хочется лишь посадить му***а за решётку, и пусть там с ним каждый день вытворяют то, что сделал со мной!».

Увлечённая размышлениями, вернулась в спальню. Подойдя к шкафу, порылась на верхней полке и достала помятый розовый купальник. Он был чистым, просто не использовался несколько месяцев: ходила на пляж у дома. Большую часть времени тот пустовал, а мама с бабушкой даже считали его собственностью, хоть находился он далеко за оградой. С раннего детства Мануэла купалась голой. Ей нравилось. В школьном возрасте появились первые признаки стеснения, вынудившие появляться на пляже рано утром или поздно вечером, когда там не наблюдалось ни единой души. Во время пубертата объявила протест всем – и родителям, и случайным прохожим, –  посещая пляж обнажённой и даже позируя встречным. Тело созрело рано, а чувство приличия у бунтовавшего подростка отсутствовало от слова совсем. Мама с бабушкой настойчиво просили не позорить честь семьи, но на тот момент физические меры воспитания остались далеко в прошлом, и Мануэла внаглую не обращала внимание на занудные речи. К счастью, молва по городу не разнеслась, а уже с пятнадцати начала вести сексуальную жизнь, которая заметно умерила тягу к «голым» протестам. С этого возраста приходила на пляж обнажённой либо со своим «плохим мальчиком» (раздевались они исключительно в кустах), либо будучи уверенной в отсутствии посторонних. Подростковая спесь сменилась юношеской зрелостью, но привычку купаться голой сохранила. Так казалось удобнее.

Сейчас изучала смятый купальник, разглаживая поверхность пальцем. Даже понюхала ткань между ног и убедилась: чистая. Хотелось поплавать, ведь океаническая вода снимала стресс лучше любого лекарства. Вот только что-то останавливало от выхода из дома голой. Нет, не люди. Если бы на час исчезло всё население Земли – всё равно надела бы эту розовую вещицу. Рана, которую оставил Мигель, ощущалась ещё совсем свежей. То ли травма, то ли подсознательный страх встретить насильника снова заставило натянуть купальник.

Покинув спальню, сбежала по ступеням лестницы и тотчас очутилась на улице. Тёплый ветер ласкал лицо, как бы намекая на скорый приход настоящей тропической жары. Мануэла не имела ничего против. Дойдя до пляжа и обрадовавшись отсутствию соседей, быстро пересекла песчаную полосу и добралась до океана. Сделав шаг, замерла. Тёплая вода приятно ласкала щиколотки, а перед глазами расстилалась бескрайняя бирюзовая гладь, ограниченная разве что линией горизонта, отделявшей лазурные воды от голубого покрывала небес. «Я расскажу им… Как только приедут, поговорим. Держись, подлец!» – подытожив, расслабленно зашагала в царство Нептуна.