Глава 2. Спасение четверки

     Эксперимент прекратился так же быстро, как и начался. В шестом классе у нас появился один учитель по русскому и литературе. Жизнь потекла обычным чередом. Образ Надежды Афанасьевны, её розыгрыши пятёрок и добрый юмор постепенно превращались в приятное, но далёкое воспоминание.

     Я всегда много читала. И, как говорил папа, обладала врожденной грамотностью. Поэтому принципиально не учила правил. Зачем? Я и так почти не делала ошибок. У меня стабильно выходила четверка, которая меня вполне устраивала.

     Всё началось ещё в начальной школе. Помню, в четвертом классе учительница велела выучить словарные слова. Для меня это означало, что домашнего задания нет — я и так знала, как они пишутся. Наутро был диктант. Пятерку получила только я. Одна девочка — даже единицу.

– Ты учила? — строго спросила учительница её.
– Конечно! — тихо сказала та.
     Тогда педагог обвела класс взглядом и спросила меня:
– А ты учила?
     Я почувствовала себя неловко. Мне стало не по себе – я же не готовилась. Но сказать правду, пока другая стоит с единицей, было невозможно. Я робко кивнула:
– Учила.
– Вот видите, — торжествующе заключила учительница, — она учила, поэтому и пятерка.

     Я так и не призналась. Из страха, что меня не поймут, осудят или заставят объяснять то, чего я объяснить не могла.

     Так я и жила с этой странной, необъяснимой грамотностью внутри.

     К восьмому классу я уже не сомневалась: правила — не для меня. Но однажды наша учительница сказала, что если я так и дальше буду заниматься, то в следующей четверти у меня выйдет тройка. Сердце испуганно сжалось, словно от ледяного ветра. Тройка по русскому? У меня?

     Вскоре она ушла в декрет, и к нам вернулась Надежда Афанасьевна. Она реже устраивала розыгрыши пятерок. Но каверзные вопросы задавать не перестала.

     Педагог долго не вызывала меня к доске. Я до сих пор не знаю, чем это объяснить. Может, Надежда Афанасьевна была уверена в моих знаниях? Может, видела мою неуверенность и застенчивость и не хотела ставить меня в неловкое положение? Я замечала, как некоторых моих одноклассников вызывают второй, третий раз. Каждый раз слыша «К доске пойдет…», я переставала дышать. Но называли всегда другую фамилию. И каждый раз это было облегчение. Ещё одна отсрочка.

     Однажды, после паузы, казавшейся вечностью, она назвала мою фамилию. Это испугало меня.

     Я, молча, почти не дыша, вышла к доске. Написала все правильно. Но не смогла ответить на ее вопрос: «Почему ты написала здесь эту букву?» Я лишь растерянно улыбнулась. В глазах, наверное, читался только страх и мольба о разрешении вернуться за безопасную парту. Она посмотрела на меня, потом на доску. И кивнула.
– Садись. Четыре, – услышала я.

     С плеч словно сыпались булыжники, облегчая меня. Я снова получила самую привычную отметку по русскому. Четверку.

     Угроза растаяла. Моя четвёрка была спасена. Спасена не правилами, которые я тогда так и не выучила. Молчаливым принятием. Тем, что она не потребовала объяснений, которых у меня не было.

     А через год, в девятом классе, перед экзаменом, я стояла в стороне, пока одноклассники лихорадочно листали словари.
– А где твой словарь? — спросил один из них.
Я лишь смущенно улыбнулась и, легонько ткнув себя пальцем в висок, ответила:
– Здесь.

     В этой улыбке была вся моя спасённая уверенность. Та самая, которую год назад Надежда Афанасьевна не стала ломать требованием правил. Она увидела не ошибки, которых не было. А девочку, которой достаточно просто дать писать. Без объяснений.