Ритм. Точка. Точка

Я открыл очередную книгу с пометкой «бестселлер месяца». На обложке красовался суровый мужчина с голым торсом, обнимающий женщину в платье из застывшего света — видимо, новейшая модель «эмоционального голографического гардероба». Аннотация обещала «невероятный микс киберпанка и романтики, одобрено нейросетью-критиком №7». Прочитав три страницы, я устало положил книгу на стол рядом с другими. Шесть романов, семь сборников рассказов с конкурса «Новая проза», три пьесы из фестиваля молодой драматургии — все они стояли ровным строем, как солдаты на параде посредственности. Все — с одинаковой структурой предложений, будто их пропустили через литературную мясорубку. Все — с одинаково «неожиданными», но предсказуемыми метафорами, словно автор закупал их оптом на цифровом рынке. Все — как под копирку, да еще и с грязным стеклом.

Я потянулся к пакету с чипсами. Они хрустели с таким металлическим звуком, будто внутри упаковки крошечный робот-слесарь чинил микроскопический паровой двигатель. Это были «чипсы с инновационным вкусом нано-сыра и квантовой зелени». На вкус — как картон, пропитанный солью, паприкой и легкой грустью по настоящей еде. На упаковке красовался слоган: «Вкус, одобренный 87% ваших предпочтений!». Я задумался: что же за 13% несогласных, и представил себе тайное общество любителей настоящего картофеля, собирающееся по подвалам.

Все началось с мелочей. Первой ласточкой стал конкурс фанфиков «Любовь в эпоху алгоритмов». Я был в жюри. Из пятисот присланных текстов четыреста восемьдесят имели одинаковый зачин: «Луна висела над неоновым городом, как забытая монета в кармане вселенной». Я тогда посмеялся, списал на общую культурную среду — мол, все начитались одного и того же бестселлера про луну и монету. Потом пошло дальше, как снежный ком, катящийся с горы, утыканной одинаковыми соснами. Зачин растворился на фоне общепризнанных стилистик. Я вспомнил конкурс «Прорыв». Десять финалистов.
Первый текст: «Он ждал. Молча. Город светился. Холодно».
Второй: «Она ушла. Дверь захлопнулась. Тишина. Дождь».
Третий: «Код не работал. Сбой. Темно. Кофе холодный».
Предложения. Одинаковые. Бьют. Точка. Точка. Точка.
Как гвозди. Забитые в один такт.
Ритм. Который все повторяют. Ритм. Который все хвалят.

Книги. Статьи. Сценарии рекламы средств для повышения когнитивных способностей («Раскрой свой мозг на 120%!» — кричали заголовки, а в тексте были те же штампы, что и в инструкции к моему умному чайнику). Стихи, где «боль» рифмовалась с «боль», а «любовь» — с «кровь», но в каком-то новом, «цифровом» оформлении, словно старую разбитую вазу переложили в новый футляр. Я стал коллекционировать примеры, как сумасшедший энтомолог — жуков с одинаковыми крыльями, аккуратно накалывая их на булавки в виртуальном альбоме с пометкой «Вымирающие виды: оригинальная мысль».
Потом пришло осознание, что этим заражено всё — даже там, где, казалось бы, нужно просто рассказать историю. Ко мне попал рассказ из провинциального альманаха:

«Привет, Марина Владимировна! С наступившим! — Румяный Олежа, а для гражданских, Олег Иванович, отсалютовал Марине фуражкой.
Марина, щеки которой были едва розовыми, шагнула из лифта.
— Привет, Олег Иванович, с наступившим!»

Здесь ещё была попытка живого диалога, быта. Но дальше автор не выдерживал и срывался в «атмосферу»: «В тамбуре 6 этажа было душно и воняло перегретым металлом. Немногочисленные зеваки... Завидев на спине у Марины надпись "судебно-медицинский эксперт", люди обеспокоенно зашептались».
 Предсказуемо. Безошибочно. Как по лекалу из мастер-класса «Создаем напряжение за один абзац». Не исследование человеческих реакций, а штамп: «надпись» + «шепот» = «глубина».

А когда я открыл сборник сентиментальных рождественских историй, меня уже просто тошнило:
«На улице пушистыми хлопьями падал снег. Лина сидела на качелях и смотрела, как во дворе бегают дети. Уличный фонарь мягко освещал снег и тропинки. Сегодня канун Рождества. Ночь, когда происходят чудеса, сбываются мечты».
Это было уже не письмо. Это было притворство, собранное в метакульт. Автор не видел этого снега и не чувствовал этого Рождества. Он видел инструкцию: «Возьмите погоду (снег), добавьте ностальгический объект (качели), приправьте намеком на чудо. Готово». Рассказы с таким обилием штампованных «метафор» и «атмосферы» люди и правда больше не воспринимали. Они их потребляли. Как чипсы с нано-сыром — одну за другой, не отличая одну упаковку от другой.

Мой друг Ваня, программист, отмахивался, попутно настраивая своего домашнего робота-пса, чтобы тот наконец перестал приносить ему в зубах носки и начал приносить хотя бы тапки, а лучше — пиво. 
— Ты просто злишься, что твой почерк устарел, — говорил он, заказывая пиццу с доставкой дроном.
Пицца имела оптимизированную форму шестиугольника — чтобы удобнее ложилась в сумку дрона.
 — Нейросети просто научились давать людям то, что они хотят: легкие истории, простые эмоции, знакомые повороты. Жрать да поржать. Зачем думать? Думать теперь не модно, модно — потреблять контент.
— Но они же не хотят этого! — пытался я возразить, размахивая чипсом, как дирижерской палочкой. — Их просто приучают этого хотеть! Это как с этим твоим кефиром, который грустит смайликами!
Ваня жаловался, что у него в холодильнике сломался «умный» модуль, и теперь кефир не напоминает ему о своем истекающем сроке годности грустными смайликами, а молча прокисает, как в старые, дикие времена. — Проблема века, — вздыхал он. — Приходится самому смотреть на дату. Совсем дикость.

Сегодня я вскрыл конверт с финалистами престижного литературного конкурса «Ворд». Конверт пах дорогой бумагой и легким ароматом «уверенности в завтрашнем дне», который, как я подозреваю, тоже сгенерировали. Десять рассказов. Прочел первый. «Его сердце стучало, как отладчик в заброшенном коде...» Второй. «Её глаза были как два одиноких сервера в пустом дата-центре...» Третий. «Они молчали, и это молчание было густым, как неиндексированный интернет...»
 К четвертому у меня начало подрагивать веко.

Я сгреб все листы в кучу. Руки дрожали. На кухне играла радио-нейросеть, составлявшая плейлист «под мое настроение, выявленное по частоте дыхания через умную колонку». Она ставила треки с одинаковым битом и заунывным вокалом, обработанным через один и тот же фильтр «ностальгия по тому, чего не было». За окном медленно проплывал дрон-реклама, проецируя на фасад соседнего дома голограмму счастливой семьи, жующей биогамбургеры.

Я сел за стол. Передо мной лежал чистый лист. Нет, не лист — экран, матовый и холодный, как поверхность далекой, несуществующей планеты. Я включил его. С легким шипением заработал вентилятор, будто машина делала глубокий вдох перед творческим актом. И я начал писать.

Я писал о будущем — о том самом, которое уже наступило, но все упорно делают вид, что не замечают его, как не замечают тихого писка зарядного устройства в соседней комнате. О мире, где ИИ поглотил не заводы и фабрики, а смыслы; где люди, обложенные умными гаджетами, отучились думать и весь запрос свелся к двум священным глаголам: «жрать» и «поржать»; где книги, фильмы, музыку штампуют алгоритмы, подстраиваясь под спрос, а спрос, в свою очередь, формируют эти же алгоритмы. Замкнутый круг. Вечный двигатель посредственности, работающий на пару из остывшего кофе и человеческой лени.

Я писал яростно, срываясь, вставляя абсурдные бытовые детали в духе старого доброго Чехова, только вместо вишневого сада — виртуальная ферма: про человека, который плачет над смертью виртуального кота, пока настоящий кот, объевшийся «умного» корма с функцией поднятия настроения, блюет за диваном на ковер, сотканный по мотивам картин Ван Гога; про женщину, которая вступает в страстную переписку с чат-ботом, принимая его за таинственного незнакомца, потому что у всех реальных мужчин в соцсетях одинаковые, сгенерированные профили с фото на фоне одной и той же горы (актуальный тренд «духовный искатель»). Про конкурсы, где «живые» авторы, пытаясь угодить трендам, неосознанно копируют стиль нейросетей, и жюри, состоящее из уставших людей, уже не видящих разницы, награждают самые «гладкие», самые «правильные», самые... одинаковые тексты —  как отборную картошку на выставке сельского хозяйства.

Я закончил. Выдохнул. Горечь во рту была вкуснее тех самых чипсов с нано-сыром, в ней была хоть капля правды.
А потом перечитал. И меня обдало ледяным потом, будто я вышел из прохладной речки на жаркий берег, но берег был цифровым и безжалостным. Предложения ложились ровным, отполированным потоком, как дорогие конфеты в блестящей обертке. Метафоры были «острой социальной сатирой», построенной по всем канонам «актуального повествования». Даже моя ярость и отчаяние были упакованы в идеально читабельные абзацы с правильно расставленными акцентами и вовремя вставленными паузами для вздоха. Этот текст идеально вписывался в короткий список любого современного конкурса. Он был... как все. Тот же слог. Та же структура. Та же иллюзия глубины, как у искусственного бассейна с нарисованным на дне 3D-изображением бездны.

Я откинулся на спинку стула. В комнате тихо гудела «умная» лампочка, подстраивая цвет температуры под «предполагаемый упадок сил пользователя», и окрашивала все в мягкий, аптечный сиреневый цвет. Где-то в углу, на полке, пылилась стопка старых бумажных книг, пахнущих влажными переплетами и временем. Поймал себя на мысли, что не могу вспомнить, когда брал их в последний раз. Я взял одну, открыл на середине. Там не было ни «заброшенного кода», ни «пушистых хлопьев» как символа. Там был простой, длинный абзац – о человеке, который шел по улице и думал. Просто думал. Без точек. Без пауз для значимости. Без попытки понравиться. Это было неприлично честно. И безнадежно устарело.

Фраза повисла в воздухе, не нуждаясь в озвучивании, отпечатавшись на сетчатке:
Если все пишут одинаково — есть ли разница, кто писал: человек, отчаянно цепляющийся за тренды, или алгоритм, который эти тренды и породил? Мы не боремся с машинами. Мы уже стали ими. Нашими руками. Нашей тоской по дешевому одобрению. Нашим неумением вынести тишину длинного, сложного, своего собственного предложения.
Ритм. Точка. Точка.
Это не стиль. Это наш общий литературный нервный тик. И лекарства от него не придумали. Потому что его все хвалят.

Этот текст такой же, как и уйма иных — принадлежит ли он моей руке или ИИ? Если все пишут одинаково — есть ли разница, кто писал: человек или алгоритм, научившийся бить в тот же ритм?