Символ вечной жизни

Эссе

Скажи кому, ведь навряд ли поверит, что с этим, хоть и осыпанным сусальной пудрой, но вместе с тем таким обычным для наших срединных краёв, таким затрапезным растением, пижмой, связано множество тайн и зародившихся ещё в дремучей древности загадок. И, мне кажется, коли обмолвишься, что пижма за свои магические свойства и необычный вид исстари слывёт ещё и символом очищения, символом вечной молодости, собеседник, усомнившись и этой неожиданной новости, лишь улыбнётся.
Потрудись, шаг ступи за околицу - с самого разгара лета вплоть до первых холодов на обочине просёлка, у края поля, нередко в глухих оврагах и захолустьях, встретишь яркие, издалека приметные, куртины пижмы. Полыхают их жёлто-рыжие соцветия средь пропылённой зелени – повидится даже: антикварная россыпь золотистых пуговок, может, оброненных ещё в прошлые века каким-нибудь захожим коробейником.
С чем бы ни были схожи цветки пижмы, иногда, из-за необычного вида их ещё «рябинником» называют, «рябинник» да «рябинник»… а, и правда, - очень уж схожи бусинки пижмы с незрелыми ягодами рябины, так или иначе, но в народе прижилась молва: мол, цветок-то этот не такой уж и простой,  как покажется на первый погляд. И каких-никаких только ему чудодейственных сил не приписывают: и от нечисти-то он обороняет, и в любовных-то делах споспешествует: мол, из него такие приворотные зелья стряпаются – дух занимается! А уж как со сплетниками узвар из пижмы расправляется, диву даёшься - так языки прищемляет, что до конца жизни перестают ими чесать. Одним словом: в умелых руках, не цветок, а палочка-выручалочка.
Хоть современницы, за редким случаем, и знать не знают, и ведать не ведают, что такое настоящий оберег, но, то ли по неизживным народным традициям, то ли генетическая память подталкивает, только и поныне не пройдёт в нашей деревне ни одна хозяйка мимо «дикой рябинки», иногда её ещё и «ромашником», «приворотнем», «пуговичником», «сорокобратовым» кличут, сама собой потянется рука наломать букетик. Веришь-не веришь в незаурядную силу пижмы, а всё-таки в дому рядом с пучками  зверобоя, девясильника, других каких целебных трав на натянутую у печки верёвку повесишь – глядишь, да сгодится.
 Коли год выдастся счастливым, и к новолетью в семействе ни с кем хвороба не приключится, так всё одно не зряшной приживалкой пижма под одной крышей с человеком перезимовала: вроде и не обращали внимания, а ведь ни мух тебе, ни клопов, ни тараканов, ни какой иной мелкой нечисти и видом не видывали – дух у пижмы такой, что назойливая пузатая дробисть  за пять вёрст травку эту обегает.
А что до вечной жизни, тут, по правде сказать, предки наши хватили лишку. Вечной жизни, конечно, пижма не наворожит, а вот долголетней… с этим, если сам не будешь лениться, может, что и выгорит.
Откуда уж я и сама не припомню, знаю и знаю, как знает об этом любой житель нашей округи: хочешь погулять на свадьбе у правнуков – каждое утро, как только пижма выпустит молодую поросль, возьми себе за правило жевать натощак по одному её листочку. Сорвал самый верхний из развернувшихся, пожевал минут пять, повернувшись лицом к восходящему солнцу, да родниковой водицей запил. Уж казалось бы, куда проще, делов-то?.. А только не у каждого терпения хватает. Вот то-то и оно!..
Читала как-то: мол, рецепты долголетия, в основу которых взята эта простецкая с виду травка, были известны с незапамятных времён, и сам Зевс не брезговал напитком вечной жизни – отваром из пижмы.
Не мне в том разбираться, как уж там у греческих богов, далеко это от наших краёв, а только известен мне случай поближе. Бабка Химка, что жила на нашем хутре в крайней от леса хате, у которой ещё белый налив не успевал до Спасу довисеть – начисто мы, малышня, его зелепупками обдирали, так вот, бабка эта, счёт годам своим не вела. Но то, что в Первую империалистическую у неё уже было пятеро внуков, это доточно помнила - врать ей было не с руки. Хотя… может, и приверала легонько, кто ж теперь разберёт? Известно только, что померла она в полной ясности рассудка, без запинки могла пересчитать поимённо всех своих детей, прапраправнуков, и кто в каком году на свет появился. Рядком, не ошибаясь, от самого Ленина,  почитай, до Путина.
Деревенским не раз приходилось обращаться к бабке Химке за всяческими травами, за её сноровкой. Ещё в пору юности разгорелось у меня любопытство к её, не каждому посильным делам. На память от общения с мудрой бабкой остались некоторые её наставления. Одно из них как раз касается «дикой рябинки» и умения ею правильно пользоваться. «За энтой травушкой, -  считала старая Химка, - нужон глаз да глаз».  Чтобы не накликать беду, пришлось записать бабкин совет дословно. Чем чёрт не шутит? Может, и правду, как раз он-то и является рецептом долголетия. Желающие могут попробовать. У меня испытать его достоверность ни времени не хватает, ни возможностей, ни терпения.
А заниматься таковским делом, по словам древней Химки, надо летом, «в самый пижмен цвет». Да, чтобы не упустить, следует сказать, что есть ещё две  напоминалки: первая – приступать надобно не абы в какой момент, а до полудня первого дня, как народится молодик, и второе – очень важно в ту пору строжайше поститься да  ничуть ни чем не оскоромиться.
 Итак. Взять надо «трижды по семь», а проще двадцать одну веточку цветущей пижмы. Разделить траву на равные пучки и, перевязав пренепременно белым, ниткой ли лентой – без разницы, высушить в тени.
- А потом, каждый раз, как зачнёт убывать луна, - наставляла Химка, - надобно взять пучок травы, а из него уж - утро за утром лишь по веточке, да истолочь их в ступке. После, залив кипятком, притомить с полчасика в печке.  Узвар этот пить три раза в день до еды. Коли всё, как надоть, сполнишь, не сумлевайси, без колебаниев верь: сколько бы тебе было не отведено, проживёшь на тридцать годов боле.
 Этим ли снадобьем, другим, а может, ещё каким позамудрёнистей пользовала прехитренная бабка, по всему видать, и себя. Только, сдаётся мне, что взвар свой из «дикой рябинки» она пила постоянно. А померла только лишь потому, что устала, а может, просто поленилась однажды собрать за околицей  чудо-пижму.
Вот ведь пижма, рябинка эта дикая… Вроде скромница-знакомка моя с самых ползунковых лет, а поди ж ты! Не перестаёт удивлять  и поныне. Уж казалось, что ещё можно  об этой простушке узнать? Но год от года скопилось о ней столько наблюдений, вычиталось столько всякого-разного, что пижма вынудила уделить ей время, написать о ней не вперемежку с какой иной травой или как-нибудь про между прочим, а лично.
И вовсе не о бабке Химке захотелось вспомнить, она вела на хуторе всего лишь частную практику, как сказали бы теперь. Не только лекари, но и профессионалы  гомеопаты, да и другие отрасли медицины, как навела я справки, не брезгуют этой травкой. Если перечислять заболевания, с которыми пижма успешно справляется, так можно посвятить этому отдельную толстенную книгу. Правда, с нею, как и с большинством других лекарственных трав, права была бабка Химка, ухо надо держать востро, знать меру, потому как при чрезмерном употреблени трава эта может быть ядовита. Ну, ещё Химка, бывало, по такому случаю говаривала: мол, и похлёбкой можно обтрескаться!
А вообще-то жёлто-оранжевую пижму, которую в простонародье окрестили приворот-травой, исскони считали женским цветком.  В стардавние-то годы девушки, чтобы, упаси Бог, с ними какой беды не стряслось, старались повсюду носить при себе её остро-пряные соцветия. А коли уж не посчастливилось какой, что ж? постучит брошенка ввечеру колдучихе в оконушко: мол, так и так баушка, «выгони из меня позор». Шмыгнет старая в чулан, вынесет склянку с насуропленным в неё взваром из «дикой рябины»: «Выпей, голубка, да забудь, у кого брала». Правда ли, нет, а только «тяжёлым» с этой травой дружбу водить уж  точно не стоит.
Можно, конечно, и не доверять слухам, которые веками передаются от избы к избе об этой удивительной спасительнице. Только как им не доверишься, когда образованнейший человек своего времени Карл Линней считал пижму, противоядием опиуму.
Уже во время царствования Алексея Михайловича бальзамическая пижма выращивалась в боярских хозяйствах, щедро поставлялась к государевому столу.  Да и Пётр I не обошёл вниманием это многосильное растение. Его можно было встретить и в Аптекарском огороде (будущем Ботаническом саду), и в парках Петергофа и в Летнем саду. С твёрдым убеждением, что всякий «чёрный» человек оставит свои дурные помыслы за порогом дома,  Пётр Алексеевич советовал своим подданным разводить на клумбах и в палисадниках оберег-траву, пижму. Правда, речь шла не о «дикой рябинке», а об одной из множества разновидностей этой удивительной травы,  пижме бальзамической, о которой вспоминал и Карл Линней. Пижма эта, по убеждениям испробовавших на себе её действие, приносит радость и успокоение.
В простонародье называют её иначе: то кануфер, то калуфер, а то вовсе – сарацинская мята, девятисильник благовонный, шпанская (испанская) ромашка. К слову сказать, коли уж упомянула, род у пижмы  богатый, всего по свету разбрелись 167 её видов, так хочется сказать: сестёр! Не мало, около 30-40 из них, прижилось и в наших русских землях.
Мне же бальзамическая пижма знакома ещё и как «библейский лист». С незапамятных времён и у нас, по примеру Европы, стали использовать нижние длинные листья растения, как ароматную закладку в Библии. Листочки изнашивались, менялись, с годами запах же пропитавший насквозь страницы, усиливался, даже если убирали канупер, книга продолжала источать его дивный аромат.
Пишут: мол, ещё в Древнем Египте знали о лечебных и дезинфицирующих свойствах пижмы, потому, как обнаружилось, применяли её и в мумифицировании. А если далеко не ходить, то надо бы заметить, что в стародавние годы и на Руси первые купцы пользовались помощью кануфера. Изотрут в порох сушёную травку, пересыпят ею свежее мясо и везут его продавать за три моря. Да и на моей памяти такое бывало, видела, как в летнюю жару в деревне обкладывали убоинку, чтоб не испортилась и чтоб не села какая насекомь, пижмой да крапивой.
Как бы там не было, но, видать, по прижившейся ещё от пращуров привычке во время Великого поста, когда объявлялась первая муравка, в семье нашей было принято с молодой огородней зеленью подавать на стол и нежные, серовато-зелёные, мелкозубчатые, на ощупь слегка бархатистые листочки пижмы: и простушки-дикой рябинки и бальзамической, огромные куртины которой, переползли сквозь изгородь палисада, и пошли, не спросясь у хозяев, своевольным манером гулять вдоль всего подворья.  Наступишь ли, бывало, нечаянно на листок, выкосит ли отец под яблонями к Троице вошедшую в силу лужайку – усадьба наполнится густым, богатым духом, на мой вкус, схожим одновременно с ароматом мяты, душицы, мелиссы и донника.
А ещё кануфер - замечательная, во множестве блюд применяемая пряность. В родительском доме в жаркие летние дни квас из канупера не сходил со стола. И чай, заваренный на этой траве да на чабреце - завсегдатый на многих деревенских кухнях. И сундуки с бельевыми шкафами, насколько помню, всегда у нас спасались от нашествия моли всё им же. Да и дедушка любил побаловаться  табачком, в который добавлял порошок высушенного листа канупера.
В последние  летние денёчки, на Успенье, помнится, охапки пижмы и других «пользительных» трав, несли в амбары и хлев.  На столешню же в центре горницы обычно водружался размашистый букет диких трав. Украшением среди блёкло-туманной полыни и тысячелистника, скромняги-татарницы и потерявшего краски зверобоя, конечно, были ярко-оранжевые кисти пижмы. К её насыщенному эфирно-смолистому запаху примешивалась ещё и полынно-тысячелистниковая горечь, и мятно-мелиссовая терпкость, и медовая сладость перецветшей душицы.  Травы эти оставались в горнице до самого Рождества, пока не заменялись на смолистые ветви сосны  и можжевела из ближнего игинского бора.
В бабье лето с ручья Жёлтого возвращались отдохнувшие, дождавшиеся новых солений бочки. Прежде чем, пересыпая канупером, наполнить их хрусткими до скрипу огурчиками и толстомордыми, того гляди щёки потрескаются, помидорами, а потом, туда уже к Покрову, мочёными яблоками, квашеной капустой, сопливо-слюнявыми шляпками маслят вперемежку с дробными блюдцами и резанными начетверо тарелками рыжиков, попередь всего, опасаясь червей и гнили, бочки для солений и квашений обдавали крутым, заваренным на дикой рябинке кипятком.
Я и сейчас люблю фаршировать перцы, изготавливать домашние наливки и варить варенье из черноплодной рябины с добавлением нескольких листочков пижмы бальзамической.  Ну, тут уж у кого какой вкус. А по мне так – объеденье! Фасолевый или гороховый суп, на мою пробу, без щепотки  кануфера, тимьяна и розмарина – вовсе не суп. Свинину ли пожарить, утку ли с яблоками запечь, сало ли засолить – без бальзамической  пижмы да без можжевельника, как без рук!
Так уж само собою случилось, что жизнь моя оказалась неизменно связана с растительным миром.  С годами знания накапливались и складывался более  полный образ той или иной  травки, дерева, кустарника, его характер, его привычки. По моим наблюдениям, они у растения тоже имеются, точь в точь, как у человека. Каждая, даже самая малая былинка, живая. Рождается, также как всякое иное творение Божье, проживает на земле отведённый ей срок, и, подходит время, исполнив своё предназначение, почит. Мир растений никогда не переставал меня удивлять. Он настолько  велик и непостижим, что человеку, увлечённому его обитателями, нет предела познанию.