Лицом к воде

(Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)               

ЧАСТЬ 1.
Глава 1.

Если спуститься чуть ниже деревушки Игино по течению непетлистой нашей Кромы, к самым Русальим омуткам, где (каждый соплюган у нас знает) невиданный клёв, а на зорях зачастую ударяет и тяжёлая рыбина, то попадёшь на место большого древнего селища Степь, у которого, как заметили бы краеведы, аж три (!) культурных слоя: IV-VII, VIII-X, XI-XIII вв. Вот где во всём дышит, отовсюду смотрит память веков!
Нижний слой относится к IV-VII вв. нашей эры. Невольно окунаешься мыслями в те, рассветные времена. Подумать только: пятнадцать веков назад здесь уже строили – пусть нехитрые, но всё же жилища, – мои пращуры! Матери, как велось с начала Божьего света, вскармливали детей, радовались их первому слову, первому шагу, расчёсывали кленовыми гребнями их золотистые локоны.
 Собравшись вместе, родичи смиренно оплакивали отошедших к их языческим Богам стариков. Сеяли на знакомом мне с детства поле хлеб. На заре, под шёпот муравы и речной переплеск, совсем, как, бывало, бабушка или мама, оглаживая: «Стой, кормилица, стой, Красавушка!», доили в обнесённых загородью загонах в грубо сработанные кринки коров. Детвора, так же, как и мы в детстве, прожигала у костров, когда пекла яблоки-лесковки, мамкой сшитые рубашонки. Девки ввечеру играли свои протяжные песни…

                На гряно-ой неделе русалки сидее-ееели. Гу! Рано-раа-ой!
                Сидели русалки на кривой берё-ооозе. Гу! Рано-раа-ой!
  На кривой берё-озе, на прямой доро-ооозе. Гу! Рано-раа-ой!
                Просили руса-алки и хлеба, и со-оли. Гу! Рано-раа-ой!
                И хлеба и со-оли, щей, горького луу-ку. Гу! Рано-раа-ой!..

 Так же: «Дон! Дили-ли-ли-дон!» – стучали, отбивая косы, за селищем молотки; грохотала, прокатывая, по глинистому, набитому, просёлку телега-костотряска, в которой, свесивши ноги в грядки, посиживал какой-нибудь мужичонка-доброхот, понукая лошадку: «Н-но! Ходи шибче, залётная-а!», – посвистывал над её ушами хлёстким кнутовищем.
 Охотились, наверно, так же азартно, как сейчас сосед мой Лёха, на всяческую, пушную и не очень, дичь. Конечно, ловили в речушке меж длинных бород тины на ореховое удилище ленивую сонную плотицу. В той самой Кроме, в дремлющей, тягучей, словно гречишный мёд, заводи которой мы до посинения – бр-р! – барахтались ребятишками, кормили комаров, гоняли гревшихся на мелководье головастиков и жуков-плавунцов. На берегах этой речушки и по сей день нет-нет да встретишь притаившегося в красноталах кировского рыбаря, научившегося ловить рыбёшку, таскать её вёдрами, наверно, раньше, чем говорить.
Крома наша несёт свои заилённые воды в аукающую на долгие вёрсты Оку, нежную и голубоокую, которая, может быть, значит даже больше, чем Волга или Дон, для среднерусской глубинной сути; Оку (Уку), впадающую, по верованиям пращуров, в небеса.
 
Предки наши всегда селились по берегам рек, «лицом к воде», в углубленных в почву на два метра полуземлянках. И здесь, на нашей Кроме, выявлены стоянки первобытных людей. Изрезанные оврагами непроходимые лесные чащобины и мириады непролазных трав, что запросто могли скрыть коня вместе со всадником, мешали развитию наземных путей. Дорогами в те стародавние лета были реки.
 Как утверждают историки и краеведы, в далёкие времена (III-IV века) в моей родимой стороне обитали мощинские («праславянские») племена. Домостроительство, обрядность, керамический материал и украшения позволяют отнести их к балтоязычному населению. И название нашей неказистой, застенчивой речушки открывает, вероятно, ту же страничку древней истории. Оказывается, реки с окончанием на «ма» – балтийского происхождения. Значит, можно предположить, что в окрестностях моей деревушки Игино на Кроме в давние-предавние века жили племена балтов – голядь.
Из тех времён, из стародавней мги, изредка, но проступают, встречаются кое-где заплесневелые черепки толстостенной ручной керамики.
Если помнить, что древних руссов весьма произвольно относили то к скандинавам, то к славянам, то легко понять: балты – это русы, наши предки. Они вернулись в Западную Балтию и сгинули в пучине времён. «…В год 859. Варяги из заморья взимали дань с чуди, и со словен, и с мери, и с кривичей… В год 862. Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть …» – вещает нам «Повесть временных лет». Правда, среди учёных бытует и такое мнение: на самом деле балты не покинули прежних мест расселения, а вступили в культурное взаимодействие с пришедшими славянами. Последними же прибыли на наши земли русы и покорили славян, взяли их – где миром, а где и силой. С тех пор славяне стали называться русскими («чьими»).


 

А вот верхний культурный слой поселения принадлежит периоду Древнерусского государства. Жаль, что место этого древнейшего селища Степь было когда-то распахано. А теперь (видно, снова подступили для Руси тяжкие годины!) и вовсе запущено, лишь татарник, да полынь, да щёлк сухих, лопающихся стручков акаций. Ни скрипа колодезного ворота, ни заполошного кудахтанья, ни «Акулька! Я – на кулигу, за хозяйку остаёшься. За Мотькой да Минькой доглядывай. Молоко – в кринке, краюха – под рушником. Да глядите у меня: сразу-то всё не слопайте, на день растяните!»
 Правда, название селища оказалось удивительно живучим! Сейчас совсем недалеко от его места коротает свои дни крохотный посёлочек Степь.
О переселении в VI-VIII веках в наши края славянского племени вятичей в древней жемчужине, «Повести временных лет», ведётся такой сказ: «… радимичи же и вятичи – от рода ляхов. Были ведь два брата у ляхов – Радим, а другой – Вятко; и пришли, и сели: Радим на Соже, и от него прозвались радимичи, а Вятко сел с родом своим по Оке, от него получили название вятичи…». Правда, есть и другое мнение о том, откуда произошло название «вятичи». Vetitji связывают с корнем «vet», что в переводе с праславянского обозначает «большой», и такими именами, как «венеты», «вандалы» и «венеды» (Большие люди или Великий народ). Как упоминает о вятичах летописец Нестор, они: «…обычай имяху: живяху в лесе, якоже всякий зверь, ядуще всё нечисто».
В середине IX века, ведя замкнутую, полуохотничью, полуземледельческую жизнь, предки наши подчинились хазарам, так и не создав собственного государства (несмотря на то, что появились зачатки государственности, укрупнялись города, образовывались племенные объединения).
Вероятно, потому, что вслед за героиней И.А. Бунина и «…я русское летописное, русские сказания так люблю, что до тех пор перечитываю то, что особенно нравится, пока наизусть не заучу…». Помнится со школьной скамьи опять же из «Повести временных лет»: «…в год 859… хазары… брали с вятичей по серебряной монете и по белке с дыма…» («по щелягу на рало и по велице с дыму»).
 
Погружаюсь в строки летописи, и грезится мне сквозь пелену времён давнее-давнее прошлое: перегыркиваются на возвышении, может, даже на моём Мишкином бугре, ранним утром конные хазары. Запах очага коснулся их широких ноздрей – топятся печи, пахнет крестьянской стряпнёй в деревушке, разбросанной по обеим сторонам реки. Затаившиеся вороги считают «дымы».
Над заутренней округой текут, как вода, струи молодого солнца. Не ведая напасти, на грани добра и зла, пробуждается селение вятичей.
Мало-помалу из размывчатых теней, линий и движений всё ясней является… вот уже роится народ. Мужики, вскинув на плечи косы, гуртом спровадились в сизовато-прозрачное марево лугов. Бабы спозаранку хлопают вальками на курящейся Кроме. Перекидываются шуточками, перемалывают извечную «полюбовную» муку;.
– Девки, слыхали? Стыдоба-а! Аринка-то, Макея Хромого дочка, с Феклушиным Стёпкой стакалась? Уж как парня осе;тила огнеглазая! – распускает язык – хоть тресни, чёрт её не перековеркает, рябая нравная Палашка.
– Не скаль зубы-то, не мели пустого, Пелагея! – кинув суровый взгляд, осекает её Маланья, – не оттель ветер дует! Вчера корову у росстаней ввечеру пасла, дак слышу: вроде кто в березняке пересмеивается. Догляделася: Аринка с Миколой, с Феклушиным старшеньким обыклись, папороть мнут. Парень девку с рук ягодкой кормит… А брательнику Стёпке, чтоб на зазнобу его не пялился, не таращился, он ещё в прошлом годе надавал тумаков. Отбузовал, поговаривают, всласть. Чего уж теперя попусту языком-то трепать?
Хлоп! Хлоп! – пральником. Шлёп! Плюх! – по камушкам.
 
По правде сказать, вятичи особо не сокрушались: дань хазарская была им не в большую тягость, благо кругом леса, и уж кого-кого, а белок водилось несчётно. «Откупались кунами», вероятно, отсюда возникло и слово «выкупить». Да и жестокостью хазары великой (по сравнению с иными кочевниками, «бичом Божьим» для Руси: гуннами, печенегами, половцами) не отличались.

Когда осенские, с ядрёными утренниками, воздухи пропитываются берёзовыми, сосновыми смолами и свежеколотые светящиеся колодцы поленниц подваливают под бока отцовских сеней, когда озимыми яблоками дышит забитый сеном чердак, когда в полях полыхают стога соломы, а ветер по сухобылью разносит их лоскуты и клочья пожарища на игинские холмы и пригорки, мне снится один и тот же беспокойный сон, уносящий меня в задымлённое прошлое.
Будто кочевники-завоеватели – первейшее для русичей зло и напасть – мчат на своих лихих конях по моей земле, предавая огню всё, что встретится им на пути. Уводят в полон из разорённых русских городищ по нашему Репейному просёлку, устремившемуся на юг, полонянок, убивают нещадно, на месте, гордых мужчин, никогда бы не смирившихся с пленом. А вослед им ревмя ревит обезлюдевшая, разбуженная злодейским набегом, тишина.
Сны мои – может, память крови?.. Не витаю с ними между небом и землёю в облаках, а приближают они меня к канувшим в былое, напрочь проржавевшим векам. И солью набухают мои ресницы… И длится, длится кромешный рассвет.
Кто только не зарился на земли наши!? И ведь ни ради того, чтобы осесть, с потом добывать на полях-лядинах свой хлеб. Куда там! Одно желание у дикой кочевой степи – налететь, награбить, разорить, обложить данью, мол, повернём Русь по-своему, будет наша! Ещё бы! Ведь по землям, населённым вятичами, проходил ко всему прочему путь из варягов в арабы (одно из разветвлений Великого шёлкового пути). Это хлебное место, в прямом и переносном смысле, было лакомой добычей, желанной для многих.
Судя по найденным кладам, археологи заверяют, что племя вятичей, прямо скажем, не бедствовало. А в арабских источниках даже утверждается, что вятичские купцы считались в Древнем мире самыми богатыми из славян.

В нескольких верстах от игинского поля – деревни Гончаровка и Волчьи ямы. На их месте в те, скрытые веками времена, судя по находкам, было небольшое хазарское становище. Но если с этим кочевым племенем ещё как-то можно было сжиться, на худой конец, от его набегов откупиться, то с печенегами сладу вовсе не было. Ведь они не умели жить в мире даже друг с другом, а уж для того, чтобы сговориться пограбить Русь, их и приглашать не нужно, хлебом не корми. Сколько вреда и убытков причинили они нашим землям – и не счесть!
 Обычаи и кулинарные предпочтения этого степного народа были странны и удивительны для вятича. Питались, к примеру, они почти сырым мясом. А кобылье молоко было их любимым напитком. Не брезгали и тёплой кровью убитого животного. Подвернётся случай – пожирали и мясо нечистого зверя (таковыми считались волки и лисицы). А в качестве лакомства – на взгляд нашего пращура, ещё гаже! – мясо хомяков, сусликов и других землеройных обитателей степи.
В 972 году, «приидоша печенези на Русскую землю», коварно убили князя Святослава Игоревича, а из его черепа сделали (по скифскому обычаю) чашу. Речь идёт о том самом князе, Святославе Великом, родной плоти и крови первого киевского князя Игоря Старого и Ольги Мудрой (как называет их Начальная летопись), который незадолго до своей гибели, в 966 году, «вятичи победи, и дань на них възложи», и они, деваться некуда, прекратив платить дань Хазарскому каганату, вошли в состав Древнерусского государства. (Двумя годами ранее вятичи вступили в войско Святослава и помогли ему справиться с хазарами). Следует заметить, что пращуры наши и не мыслили подчиняться Святославу, да и Владимиру Красно Солнышко тоже (хоть и утверждает летописец, что в 981 году Князь Владимир «…возложи на ня дань от плуга, якоже и отецъ ею иманее…»). В письменном наследии Владимира Мономаха упомянуты предводители вятичей – Ходота с сыном: «…А въ вятичи ходихом по две зиме на Ходоту и на сына его, и ко Корьдну, ходихъ первую зиму…».

 Давно исчезли кочевые племена. И кровь их в какой-то доле смешалась с кровью русского народа. Шла миграция племён. Соединялись воедино наследники балтов, остатки хазар и «пришедшие из шляхты вятичи».
 В роду моём все светло-русы. А бабушка Наталья, отцова мать, из тех краёв, где когда-то обосновалось небольшое хазарское становище. И удивительно – коса у неё была чёрная как смоль! Откуда?.. Может, капелька древней кочевой крови окрасила волосы русской (во стольких поколениях!) бабы в «жуковой» цвет? Может, бесстрашный пращур мой умыкнул из хазарского становища под покровом ночи приглянувшуюся степнячку? Всё может быть… «Повесть временных лет» свидетельствует, что такое у вятичей водилось – красть для себя жён в иных племенах: «умыкаху жёны собе, с нею же кто сьвещашеся, имяху же по две и по три жены» .
 Калики перехожие – странствующие певцы, проходя Русь от края и до края, разносили сказания о том, как хороши красные девки половецкие. Прежде-то что было? Если русские брали в жёны степнячек, то и степняки уводили русских жён не только на продажу, но и оставляли для себя. Нередко среди кочевников можно было видеть рослых, как на подбор, светловолосых и голубоглазых мужчин – потомков русских невольниц.
 
 Доказательством того, что среди вятичей, добровольно участвовавших в походе «Вещего» Олега на Царьград в 907 году, были и мои храбрые предки, являются строки из «Повести о взятии Олегом Царьграда»: «…Идее Олег на грекы, ...поя же множество варяг, и словен, и чюдь, и кривичи, и мерю, и деревляны, родимичи и поляны, и северо, и вятичи, си вси звахуться от грекъ Великая Скуфь…».
 Населяя одну из отдалённых местностей Древнерусского государства, они жили достаточно обособленно, сохраняли языческую веру, свои древние обычаи, и вплоть до конца XII века, в отличие от полян и северян, кипела их непокорная кровь – воинственно сопротивлялись они крещению, неоднократно восставали и отказывали в выплате дани Киевским князьям. Об одном из таких восстаний, против Владимира, о подавлении князем мятежа и возобновлении выплаты дани Начальная летопись сообщает: «…заратишася вятичи, и идее на ня Володимеръ и победие второе…»
 В то время, когда вокруг торжествовало победу Христианство, земли, принадлежавшие свободолюбивым вятичам, были своеобразным заповедником, в котором роды с завидным упорством продолжали держаться старой веры своих праотцев, где всё ещё теплились угли погребальных костров седой языческой старины.
 Спустя триста лет после крещения Руси князем Владимиром вятичи ещё держали характер – оставались верными своим обычаям. Патерик Киево-Печерского монастыря сохранил рассказ о печальной судьбе монаха этого монастыря блаженного Кукши и его ученика-сподвижника, прибывших на Окские берега, чтобы «донести слово Божие» язычникам-вятичам: «его же вси сведають, како бесы прогна и вятичи крести и дождь с небес съведе и озеро исъсуши и много чудеса сътворив и по многых муках усечен бысть с учеником своим» двадцать седьмого августа 1113 года.
 И сейчас ещё нет-нет да втайне помолятся потомки тех вятичей деревьям, повязывая на них ленты, чтоб исполнились заветные желания, чтоб излечиться или предостеречься от хворей.

 Кому не известна былина «Об Илье Муромце и Соловье-разбойнике»? Но не все знают, что один из своих подвигов богатырь совершил в землях вятичей, правда, князь Владимир на слово-то ему о том не поверил, мол, «завирается детина», похваляется. А было всё так. Ехал как-то молодец на коне из Мурома в стольный Киев-град. Торопился, потому и махнул от развилка напрямки. А проходила та «прямая дорога ко граду Киеву на леса на Брынские». Мало того –

                …Прямоезжая дорожка заколодела,
                Заколодела да замуравела…

 «Заколодела» ж прямая дороженька не оттого, что ведьмы-колдуны на её росстанях ворожили, а по одной простой причине: пролегала она по землям вятичей, проезд по которым в IX – XII веках слыл самым настоящим подвигом.
 И Владимир Мономах в своём «Поучении» (конец XI века) повествует о походе через земли вятичей как о подвиге, при этом и намёка не делает на их покорение или обложение данью.
 Видимо, так же, как ранее, в 860 – 870 годах, киевские князья медлили с принятием уже известного у русов христианства, понимая, что при тогдашних богословско-юридических воззрениях Византии принятие крещения означало переход новообращённого народа в вассальную зависимость от неё, так и пращуры мои, свободолюбивые вятичи, переполненные жаждой жизни, опасаясь любой зависимости, защищали свою религию (а заодно и – волю, свободу) с оружием в руках. Ведь народ, который не готов умереть за свою свободу, утрачивает её. Природное стремление человека к свободе неистребимо.
 Но чему быть, как говорится, того не миновать…