Ой, льняная Русь

  (Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)
   Часть 1.
   Глава 2.               
 
 С нашего игинского поля хорошо видны окрестные холмы, дубовые рощи пригорки. Где-то здесь, на одном из них (попробуй теперь сыщи под спудом стольких веков!), должно было находиться языческое капище – место, куда приходили древние мои родичи совершать свои ритуалы, обряды и моления. Они-то и легли потом, как золотые драгоценные нити, в основу нашей русской народной культуры и, пережив века, сохранились в глубинных пластах фольклора, и самым благим образом повлияли на развитие нашего народного мышления.
 Скорее всего, в седые времена было такое капище и на горе Поповке, где недавно, на месте исчезнувшей в 1926 году, поставлена новая церковь во имя Преподобного Сергия Радонежского. Обычно именно такая возвышенность служила местом для языческих капищ, позднее – для церквей и монастырей. Над горой этой всё кажется всегда: рассвет занимается.
 Площадка капища могла быть вымощена камнем с берегов Кромы или ручья Жёлтого, а могла быть и куда проще – затёрта несколькими слоями глины.
Я представляю, как всем миром устраивали обитатели деревушки жилище для своего божества (а быть может, и своих божеств). Иногда им был огромный валун-камень, а иногда – идолом являлся округлый или четырёхгранный столб высотою до двух с половиной метров.
Древний умелец, наверно, с великим благоговением (оттого, что именно ему доверили соплеменники такое важное дело) усердствовал над деревянным божком. Правда, изготавливали богов и из других материалов. Из «Слова об идолах», летописи XI века, узнаём: «начаша кумиры творити, ови деревяны, инеи медяны, друзеи мраморяне и золотеи и серебряны».
 Внутри капища обязательно располагался жертвенник, вокруг же священного места выкапывались неглубокие, но достаточно широкие рвы или ямины, в которых разжигались очистительные огни. Именно в таком месте гадали пращуры о будущем своего рода.
Откуда впечаталась в память очень древняя ворожба при помощи священного коня, уж и не припомню. Может, в далёком деревенском детстве, в ожидании бабушкина зачина: «Начинается сказка, начинается побаска – сказка добрая, повесть долгая, не от Сивки, не от Бурки, не от вещего каурки, не от молодецкого посвисту, не от бабьего покрику…» – вьюжным вечером нацвенькал мне ненароком сверчок запечный?
Суть гадания сводилась к тому, чтобы узнать, с какой ноги начнёт движение введённый в круг капища священный конь. Если с правой, то всё будет хорошо, можно чин чином приступать к задуманному (к полевым работам, к военному походу). Ну, а как ступит коняга с левой ноги, так и род постигнет беда: живота кто лишится, мор навалится, или ещё что страшное, неведомое постигнет. Лучше уж отложить дела до добрых времён – или хотя бы до следующего гадания. Не отсюда ли пошло «встал с левой ноги», что значит – день или дело не заладилось?
Со временем, на таких, из года в год выжигаемых местах, мог произрастать только кипрейник. В народе этот огненный, роскошный цветок кличут иван-чаем. Стоит на каком-либо пригорке объявиться хоть малой его куртинке – крошечной искорке, как уже через год безудержно разрастается она во все стороны, и, не успеешь оглянуться – буйным полымем занимаются соседние косогоры.
Взять хотя бы маковку Царь-горы, что когда-то высоченным холмищем грудилась посреди Ярочкина лога. Всё, бывало, бабуля талдычит нам, ребятишкам: «Не шляйтеся туда-тко понапрасну, не ровён час и шею свернуть – запросто!» (А для острастки, за ослушание посулит берёзовой лапши с ремённым маслицем).
 В теперешние времена «Царёк» неказистой копёшкой прячется в мареве лени – в густющем молодом березняке (от древних лесов-то и гнилых колодин не осталось). Лето напролёт пылает эта горушка охватившим её с самой Пятидесятницы незатухающим пожарищем. Местечко укромное, потаённое. Красотища-то какая – сиренево-лилово! Даже ручей на дне лога пропитался кипрейным ароматом, вода в нём, как есть, – чай.
 Может, именно здесь и воскуряли свои ритуальные костровища древние жители моей деревушки? Кто теперь о том поведает? Мне же хочется верить, что неугасимый кипрейник священным огнём пылает в память о моих свободолюбивых, непокорных пращурах – вятичах.

 Богов у наших предков было видимо-невидимо. Всего в древних письменных источниках упоминается более четырёхсот сверхъестественных существ. Перун ведь – заглавный бог в Киевской Руси, а наиглавнейший у вятичей был бог ветров – Стрибог. В нём вятичи видели Единое, верховное божество, отца Вселенной. И Сварог (небесный творец), и Стрибог (бог-отец), и Род (рождающий) – все эти определения могли обозначать одно патриархальное мужское божество. Пращур наш чуял себя всецело в его руках.
 Легенда гласит, что Стрибог явился на свет в начале времён из дыхания бога Рода. Ярясь ветрами, вместе с Перуном он повелевал громами и молниями. Ему приписывается немало подвигов: вместе со Сварогом Стрибог победил Чёрного Змея, на пару с Перуном сражался со Скипером-зверем, с Хорсом бился против Месяца. Куда ни загляни, в каждом краю у великого этого бога имеется потомство: ветры – Посвист (старший (не приведи Господь!) – бог бури, живёт в горах, на севере), Подага (живёт в южных пустынях, иссушающий ветер), Погода (тёплый, лёгкий ветерок). В полдень и полночь время от времени резвятся внучата Стрибога – ветры Полуденник и Полуночник.
 Идол Стрибога, в числе иных языческих богов, был установлен в 980 году князем Владимиром и в Древнем Киеве. Упомянут дед ветров и в «Слове о полку Игореве»: «…се ветри, Стрибожи внуци, веют с моря стрелами на храбрыя полкы Игоревы…».
 Богом любви у вятичей слыл Лель, богиней брака и семьи – Лада. Кроме них – и Даждьбог, и Велес, и Макошь, и многие, многие другие. Среди них – и такие как Домовой, Банник, Овинник, Водяной, Леший.
 Пращуры одушевляли природу, сакрализовали её стихии (анимизм). Наиболее ранними у них являлись культы огня, воды и земли. Воде и огню приписывались очищающие и охранные функции, земле – животворящие и охранные. Ещё в XII веке церковный деятель Кирилл Туровский, порицал наших древних родичей, восклицая в одной из своих проповедей: «Уже бо не нарекутся богом стихия: ни солнце, ни огонь, ни источници, ни древеса!»
 Вятичи веровали в родственную связь между племенем, с одной стороны, и определённым животным, растением или явлением природы, с другой (тотемизм). Были у пращуров и священные птицы, и священные травы, и священные животные, и даже священные деревья. Одно из них, например, ракита. Даже представить себе невозможно, из какой дальней дали пришло к нам выражение «венчаться у ракитового куста». Это теперь такой (гражданский) брак считается неофициальным. А вот предки-язычники вступали в брак у священных ракит, и вода (тоже священная стихия) являлась свидетелем нерушимой клятвы молодых.
 Каждый год двадцать третьего июня отмечался праздник Купала – бога земных плодов – когда солнце даёт наибольшую силу растениям, когда собирались целебные травы. Считалось, что в ночь на Купалу деревья, разговаривая меж собой шумом ветвей, переходят с места на место. Тот, кто добудет в глухую полночь цветок папоротника, обретёт способность понимать язык растений и животных.
 В том же, что предки поклонялись животным, можно убедиться, рассмотрев орнаменты на предметах быта, в изображениях на стенах древнерусских соборов, а особенно в устном фольклоре – волшебных сказках и сказках о животных. И поныне живы ещё в народе Святочные гулянья, когда колядующие надевают на себя звериные шкуры и маски.
 Бытует поверье: мол, в стародавние времена все животные были людьми. Но совершив дурные поступки, обратились они в животных, рыб и птиц. Правда, взамен того, что утратили дар речи, теперь они всё слышат и не только всё видят, но и предвидят.

 И моё Игинское поле имело своего божка – Полевика, который строго следил за правильностью исполнения земельных работ. К примеру, чтоб хлеб-жито сеяли только мужики, упаси Бог допустить к этому делу бабу! Держи, мужик, ухо востро! И нечего голову морочить – она даже присутствовать, глядеть во время сева на поле не смела. При этом мужичок раздевался почти донага. А посевное зерно нёс в особом мешке, что пошила ему хозяйка из его же портов. Так заключался «священный брак» между мужиком и полем.
 А вот репу вятичанки мужьям сеять не доверяли. Разоблачались опять же донага и, отдаваясь работе, верили, что передают матери-земле часть своей детородной силы.
 Без ясна Солнышка, без Ярилы, без его всевидящего ока, которое за всем земным устройством, за соблюдением законов присматривает, предки наши и жизни не представляли. Не удивительно, что христианский крест сразу же прижился с принятием православия в землях русских – священным знаком Солнца в стародавние времена был тоже крест. Помню, скажет, бывало, бабуля в яркий солнечный день (диву даюсь, вспоминая, чего только она не ведала!): «Прищурься, голубка, посмотри на солнышко, вишь ты, родимое, Божий крестик нам кажет!»
 В те, сокрытые веками, времена, когда на землях наших стояли кондовые – дерево не охватишь – леса, пращуры представляли солнце в виде золотого коня, бегущего по небесным луговинам, а позднее – бога солнца, едущего в золотой колеснице. До сих пор, для острастки, оберегая солярными знаками своё жилище от нечистой силы, водружают у нас на крышу дома металлического или деревянного конька и на счастье дарят подкову.

 А время неустанно движется, «аки вихорь», вперёд, только вперёд… и нет ему поворота назад, туда, где всё любило, всё пело хвалебные песни: отцу – Яриле и матери – Сырой Земле. Вздохнёшь порою, сожалея о безвозвратно канувшей старине, пытаясь на авось поймать уходящие тени… Попробуй-ка нынче у кого спросить про Ярилу, про Стрибога, про царь-огонь, про купальские костры – никто и слухом не слыхивал. Помнят об этом лишь седые звёзды…
Да, как бы ни была нам дорога русская старина, канула в вечность Русь языческая, сожалей, не сожалей, но пути-дороги истории не проторишь на свой манер. И не разобрать уже: на холме, где прошлогодним осенским ветрищем поваляло дерева комлем вверх, напрочь повыворотило корни, а нынче в новолетье, под Троицу, высыпало уймище поплавушек, – божок ли стоит, просто ли камень-глыба…

 Оглядишься вокруг: поля да перелески, сиреневые склоны – осыпанные шалфеем да земляничником бугорки… даль плывёт за далью. Быть может, вон под тем, почти сгладившимся от дождей и ветров курганом, лежат останки моих предков. В самой древней древности, в Голубиной Руси, вятичи для сожжённого праха умерших родичей обустраивали деревянную «домовину» – «столп». Позднее над могилами стали насыпать земляные курганы.
 Возникшие из глубины тысячелетий языческие верования, развиваясь из века в век, достигли к той поре высокого уровня, многопланового понимания мироздания.
 Гордые, непреклонные пращуры-вятичи, не пожелавшие подчиняться даже верховной княжеской власти, спервоначалу и аж до XIII века продолжали погребать своих соплеменников под насыпями величественных курганов (головой к западу), обряжая родичей в последний путь в богатые свадебные одежды, со множеством украшений, которые щедро испещряли языческой заклинательной символикой.
 «Аще кто умряше, творяху тризну над ним, и по сем творяху кладу велику и възлажахуть и на кладу мертвеца, сожьжаху, а посеем собравши кости, вложаху в судину малу и поставяху на столпе на путех», – продолжает свой сказ «Повесть временных лет».
 Нередко встречается описание вятичского погребального обряда и в арабских источниках, например, удивителен рассказ о воротах-виселице у «клады великой» Ахмед ибн-Фадлана из «Сказаний мусульманских писателей о славянах и русских». Через эти ворота жена покойника заглядывала в потусторонний мир и видела там своих умерших родичей: «И если у покойника было три жены и одна из них утверждает, что она особенно любила его, то она приносит к его трупу два столба; их вбивают стоймя в землю, потом кладут третий столб поперёк, привязывают посреди этой перекладины верёвку. Она становится на скамейку и конец завязывает вокруг своей шеи. После того, как она так сделает, скамью убирают из-под нее, и она остаётся повисшей, пока не задохнётся и не умрёт, после чего её бросают в огонь, где она и сгорает». Через эти же ворота и все участники погребального обряда заглядывали в царство мёртвых.
 Арабскому путешественнику запомнилось не только сожжение, но и поминки: «На другой день после сожжения покойника они идут на место, где это происходило, собирают пепел с того места и кладут его на холм. И по прошествии года после смерти покойника, берут они бочонков двадцать мёда, отправляются на тот холм, где собирается вся семья покойного, едят там и пьют, а затем расходятся».
 Весной и осенью, соблюдая свои обычаи, устремлялись вятичи поклониться своим умершим ближним, отошедшим из Яви в Навь (потусторонний мир), принося им угощения. Совсем как и мы на Пасху или на Радоницу, в один из главных родительских дней – во вторник второй недели после Пасхи (Фоминой недели), – как бы ни поясняли нам священники о языческих корнях тризны, не удерживаемся: «мёртвым и Божьим пташкам на еду» крошим яичко, кусочек куличика, а на Спас кладём на погосте к подножию голбца душистые дули и медовки. Ещё в «Кормчей книге» запрещены были всякие пирования, попойки и возлияния вина и напитков, но обычай пировать (творить тризну) на могилах усопших родственников существует и поныне.
 
Современные русские поминальные обряды представляют собой смешение чудным образом переживших столетия языческих представлений, унаследованных от предков, с христианскими понятиями и церковными уставами.
Рано утром в родительский день варим поминальную кутью – рассыпчатую рисовую кашу на воде или молоке, с изюмом и сахаром. Укладываем её на блюдо горкой и несём в церковь вместе с хлебом, мёдом и записочкой с именами почивших родных. Мёд, хлеб, фрукты-овощи оставляем причту, а кутьёй, возвратившись домой, угощаем близких на помин усопшей души. Трапеза эта и есть отголосок древней тризны. Всеобщие народные поминки совершаются у нас в день Радоницы, в Троицкую, Дмитровскую и Покровскую субботы.
А разве не языческими обрядами являются причитания и вой по покойнику? Не раз во время посещения кировского погоста приходилось мне видеть, как падала-пласталась на гроб, на могилку, какая-нибудь нашенская баба, обливаясь горючими слезами по родичам, кричала, пела, словно старинные народные песни, свою полынную кручину, свою незатухающую боль.

Ещё как-то мне, горюшечке,
                Без тебя-то жить будет?
                Все ветры повинут,
                Все люди помолвят
                Да меня ограянут!
 Снесможнёхонько мне, горюшечке,
                Ходить по сырой земле
                С такого горя великого,
                С печали, со кручины!
                Куда мне броситься?
                Али в тёмные леса –
                В тёмных лесах – заблужуся,
                В лесу зашатаюся!
                А неможнёхонько молодёшеньке
                По сырой земле ходити,
                На красное солнце глядети!
                Ознобила ты, кормилица,
                Без морозу без лютого,
                Ознобила, родитель матушка,
                Без вьюги, без мятелицы!

К концу первого тысячелетия нашей эры бог Перун уже возвысился над другими богами политеистического пантеона и подчинил их себе. Но насильственная христианизация, происходившая с VII по XII век, не позволила славянскому язычеству пройти до конца естественный путь развития, судьба богов была связана или с полным забвением, и дребезгов не собрать, или с переименованием (Илья-пророк, св. Никола), или ещё хуже – языческие боги становились бесами (Волос, Макошь).
Правда, они всё ещё живы и в фольклоре, и в изобразительном, и в прикладном искусстве. До сей поры нет-нет да вспомним мы обряды пращуров язычников, поддадимся древним суевериям, а то и вовсе – при хворях-недугах вместо того чтобы прибегнуть к традиционной медицине, постучим в двери бабки-целительницы.