Дом возвести не лапти сплести

(Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)
Часть 1.
Глава 3.

 Край наш в бывалошное время-то, при вятичах, не в пример нынешнему, – буреломил: лесистый, непролазный, строй хоть жилища, хоть сараи-амбары, налаживай подворье с погребами-подвалами. Тут же – загоны для скота. Разводить его благо было где – поймы рек заросли сочной травою, почему ж не держать скотинку: и рогатый скот, и лошадей, и овец, и свиней, и всякую-разную птицу.
В каждом крупном селе была и своя кузница (а моё Кирово Городище – селение немалое!). Работы в кузне – немерено! В каком хозяйстве не нужны ножи-топоры, ножницы, сохи, серпы, подковы… да мало ли ещё какой мелкий-крупный железный инструмент?
Используя тягловую силу (лошадей) и железные орудия труда, вятичи занимались подсечным, а затем и пашенным земледелием, собирали неплохие урожаи ржи, ячменя, проса и других зерновых. Не только кормили себя, но умудрялись и вести торговые дела и с соседями, и с отдалёнными краями. Торговали и хлебом, и пушниной, и мёдом, и грибами, и ягодами.
Проживая в просторном дому, со всякими-разными нужными и не очень дворовыми постройками, диву даюсь, ума не приложу, как немалочисленное семейство пращура-вятича могло проводить в землянке (четыре метра на четыре!) всю свою жизнь. Где ютились они, особенно в лютую зимнюю стужу?

Обживались вятичи друг от дружки на довольно просторном расстоянии, но не вразброд. Это в неукреплённых деревушках и селищах. А укреплённые поселения-городища обычно обносили глубокими рвами, землю из которых укладывали, поддерживая брёвнами и сваями, в оборонительный вал. В стене этой, в валу, обустраивали вход с прочными дубовыми воротами. Через ров к воротам перекидывали подвесной мост. Чем не крепость?
Не раз, проходя по окрестностям Кирово Городища, представлялось мне, как заботливо, всем миром, копали ров, вбивали на валу заострённый частокол мои предки. Жадно всматривалась сквозь время в их лица. Вон парень, крепкий, кряжистый, лицом и повадками – дед мой Михаил в молодости, ворочает сам-один немалые брёвна, скидывая их с подводы… А вон и молодица – коса в земь – вылитая бабушка Нюра в девичестве – развязывает узелок с полдником. Расстилает она в тенёчке под рябинкою скатёрку, раскладывает хлеб, яйца, лук, а сама нет-нет да на парня из-под лебяжьих – вразлёт – бровей посматривает, ушки навострила, прислушивается, о чём её желанный с мужиками толкует.
– Ну, что? Сыскал себе место-то под пожню? – присев передохнуть на скинутые брёвна, любопытствует парень у соседа своего Демьяна.
– А и не говори! Намаялся я с ей, и мочи нету – с прошлого году расчищал кулигу: корчевал да выжигал на верхах у Жёлтого лес, – ответствовал Демьян, продолжая тюкать наобум, заострять для частика колы, – а в нонешний цветень уж тамотка и отсеялись.
– Небось, просо или репу? – поддержал разговор Михаил.
– А-то как жа? Репу, её, родимую. Самое то, для первого разу. Порыхлит репонька огневище, как надоть, а там, глядишь, в серпень и ржицу засею.
– Ишь, ты какой! Во всё вникает, об земле толкует! – прикидывала Нюрочка, – с таким сойтися – со счастьем спознаться: и истбу сладит, и сусеки наполнит.
А как ей было не приглядываться, коли с прадедов велось: муж – дому строитель, нищете отгонитель.
 
 Возведение жилища – важнейшее дело для всякого человека. Ведь без крыши над головой – беда, а жильё, обустроенное по всем правилам, может принести семейное благополучие и достаток. И поныне у нас говорят: «Дома и стены помогают».
 Изба – и помощник, и хранитель, и родовое гнездо. Поэтому предки-вятичи ладили «истбы» с особым смыслом – с почитанием и уважением, со множеством ритуалов. Землянки свои изнутри обкладывали деревом, над землёй выводили бревенчатые стены – срубы – стык в стык с двускатной крышей.
Предки-язычники, обожествлявшие природу, в первую очередь серьёзнейшим образом подходили к выбору породы дерева. Плотника испокон веков у нас уподобляли творцу, полагая, что уж кто-кто, а он-то точно причастен к сакральной сфере, наделён сверхъестественной силой и особым знанием об окружающем мире, оттого и возведение жилища всегда у нас сопровождалось таинствами и обрядами.
Хоть и критерии священности различны в разных местах, тем не менее, множество деревьев для суеверных пращуров наших являлись священными, а значит, – неприкосновенными. У кого ж на дерево-божество поднимется топор? Липу, например, до сих пор в наших краях под корень не сведут, не срубят. Могли в былые времена взять с неё лыко для лаптей – это да. По сей день собирают липовый цвет, лакомятся её вкуснющим мёдом. Но чтоб изничтожить – ни за какие коврижки! Боже упаси!
«Гребовали» мои предки и «проклятыми» деревами. Как жить потом в «истбе с лешинкой»? Всегда у нас с теплом относились к дубу, сосне, берёзе. А вот осину – недолюбливали. Считалось, что слаженное из неё жильё отнимает жизненную силу у его обитателей. И ступа-то у Бабы Яги – осиновая (кто ту ступу разглядывал?); и коли вздумает несчастный руки на себя наложить, то (поди ж ты!) обязательно накинет верёвку на осиновый сук; и кол в домовину бабки-лиходейки надобно вбить непременно осиновый, никакой иной.
Ещё со времён вятичей знают у нас плотники о так называемых «буйных» деревах. Из века в век следят они, чтобы даже щепа от них не попала в сруб. Беда прямо с этими «буйными»: и крыши-то из-за них набекрень, а то и вовсе рушатся, и стены-то разваливаются, и хозяева, как ни берегись, – гибнут. Деревья эти буйность свою скрывают, не выказывают. Но не было ещё издревле в наших землях маломальского поселения, чтоб не проживало в какой-нибудь крайней с крайнего боку, вросшей в земь по самые оконцы хате, колдучихи или ведуна, чтоб не помог он соседям распознать и выявить то дерево, которое надобно обходить стороной на годы вперёд.
Обычно «буйными» слывут у нас деревья, растущие на перекрёстках дорог. Может, оттого, что житьё-бытьё у них нескладное, одинокое, бурями ломанное, искорёженное? Ведь здесь и «нечистая» частенько являлась, и погадать, что не говори, именно сюда прибегали. И богатырь наш Илюша Муромец тоже прикидывал, куда б ему податься, выбор делал на перекрёстке, у камня, на котором замшились, но всё ещё проглядывали напутствия: «Направо пойдёшь – богатым будешь, налево пойдёшь – женатым, а прямо пойдёшь – ждёт тебя смерть неминучая».
Вероятно, от пращуров-строителей пошло поверье, мол, не годятся для постройки и деревья «упавшие на полночь». Всяк разумеет: ориентировочно – на север. Кто из плотников не чтит совета предков: обходи стороной и дерево, зацепившееся при падении за своих собратьев? Горе поджидает того хозяина, кто махнёт на предусмотрительность пращуров рукой – перемрут его домочадцы один за другим, и ничем этого бедствия не остановить, кроме как раскатить тот злосчастный сруб по брёвнышку (будь он неладен!).
Оказывая уважение к старшим, на большие, старые деревья тоже не покушались. А молоденькие, вроде бы, жалко. Что там рубить-то? Пусть подрастут, наберутся силы. Отпугивали наших предков и скрипучие дерева. Поверья сказывают, мол, и не они это вовсе плачут, а стонут людские души.
Всякое дело требует сноровки, выучки, а плотницкое – особо. Ни что-нибудь, сама жизнь человечья от этого уменья-знанья зависит. Древние вятичи верили: мало, оказывается, выбрать не «буйное», не проклятое, не священное, не на север упавшее, не зависшее, не больное, не мёртвое и, конечно, не плодовое дерево», так надобно, чтобы не произрастали из него сучья-«пасынки». А коли уложил то бревно в сруб – опять жди смерти. Так и это ещё не всё! Запрещались: «деревья с наростом» (гуз), ибо у жильцов будут «кылдуны» (колтуны), деревья «с пристоем» (хозяйская дочь-девушка родит дитя).
К заготовке брёвен подходили тоже не абы как. Предки наши знали наверняка, что валить лес на строительство лучше всего, как отгуляют Семик. Но и на начало работ были свои приметы. Как ослушаться того, что не приступали ни отец, ни дед, ни прадед? «Если три лесины не понравились с прихода в лес, не руби и вовсе в тот день».
Но мало заготовить брёвна для постройки, немало важно сыскать «счастливое» место, на котором и жизнь бы заладилась счастливая. На этот случай были предусмотрены, вычислены все «проклятые» места, где ни жилище не поставить, ни семейной радости не познать.
Видать, ещё от пращуров слывёт у нас «дурным» место, на котором были обнаружены человеческие кости или пролита кровь. Кто же там уживётся? Мёртвое живому мешать станет. Или ещё – страхи, которые обуревают нас и по сей день во время грозы, пугали суеверных пращуров наших до полусмерти. Потому и жилище своё вятич не поставил бы ни за какие коврижки на месте, куда «саданула» молния. А она, знамо дело, – Божье проклятье. Зачем гневить небеса и испытывать судьбу?
 Вот и ещё – исстари повелось: баня – самое «нечистое» место, всяк помнит: там-то и проживает чертовщинка – банники да домовики. Как поставить истбу на месте бани, кто ж осмелится? Так и на бывшей дороге жильё обустраивать тоже не след – счастье в новой постройке не задержится, «уйдёт» по ней и богатство.
Любые места, с которыми были связаны какие-то дурные воспоминания, считались неподходящими: ограбили кого-нибудь, случилась ли драка, да просто перевернулся воз с сеном… Остерегающиеся даже не ко времени заслышанного петушиного крика предки всё настолько близко принимали к сердцу, что верили, будто беды, случившиеся однажды, могут вернуться вновь на это несчастное место.
Куда пригодней для такого важного начинания места обжитые. А то – не мешало б за скотинкой приглядеться, она, видать, много чего чует да знает, только сказать разве что не может, но где отдохнуть приляжет – верно укажет: строй, хозяин, жильё без опаски, не промахнёшься. Правда, суровая жизнь вынуждала мужика десять раз перепроверить и советы, данные богами, и свои собственные приметы, на этот крайний случай припасены были у пращура-вятича различные гадания.
Одним из самых известных способов выбора хорошего места под постройку было такое: в ночь на пятницу на облюбованном месте насыпают по четырём сторонам – на восток, на запад, на север и юг – небольшие горочки зерна. А поутру, как взойдёт солнышко, смотри: коли зерно нетронуто – место верное, можно приступать к постройке. Ну а коли зерно растащили мыши или развеяло ветром, не будет в том дому ни ладу, ни покоя. Иногда с той же целью по углам выбранного участка расставляли колышки с прикреплёнными кусками мяса. Если мясо долго не портилось, место признавалось пригодным для жилья.
А чтобы земля жилище это держала, ему дарили подарки – «жило». Подобно миру, который в мифологическом представлении был «развёрнут» из тела жертвы, жилище также «выводилось» из жертвы. Внимательно ознакомившись с Христианским Номоканоном, нельзя не придти к выводу, что предки наши не исключали и человеческие жертвоприношения, о чём, порицая языческий обряд, говорится в следующем его отрывке: «…при постройке домов имеют обыкновение класть человеческое тело в качестве фундамента. Кто положит человека в фундамент – тому наказание – двенадцать лет церковного покаяния и триста поклонов. Клади в фундамент кабана, или бычка, или козла». В старь-то люди лишний раз не мельтешили перед строящейся истбой. (А вдруг какое заклятье наложат на тень или на след путём замеров или ударов топора?)
Прислушались ли к этому христианскому наставлению, дошли ли вятичи своим умом, как бы там ни было, только со временем строительная жертва их стала бескровной. И потому как шерсть, зерно и деньги уже в те, древние, времена соотносились с богатством, плодородием и достатком (олицетворение трёх миров: животного, растительного и человеческого), в фундамент стали прятать клочок шерсти, пшеничный колос и медные или серебряные монеты.
«Жило» клали (следуя обычаям пращуров, и сейчас стараются не забыть) не только под фундамент, прилаживают и под пол, и в потолок, кидают и на чердак. Ещё исстари ведали вятичи, что дом подобен Вселенной: есть в нём мир подземный, есть земной, имеется и небесный. И, коли освящены будут эти миры, вдохнута в них жизнь, значит, и хозяева этого жилища будут здоровы, и всё у них будет ладиться.

Живы, живы ещё и крепки многовековые традиции нашего народа, выросшие из обычаев пращуров, если и в моём детстве строил отец родовое наше жилище (может, и не ведая вовсе о том) во многом схожее с «истбой» вятичей.
Предки наши полагали, что не каждое время пригодно для начала строительных работ. Обычно к этому делу приступали они ранней весной, обязательно – в новолуние. Живя в неразрывной связи с окружающим миром, вятичи чутко прислушивались, присматривались к малейшему изменению в природе.
Справив Масленицу, они замечали, как день ото дня деревья и травы пробуждаются от зимнего сна. Согревая своим теплом леса и пашни, набирает силу и солнце их любимый бог – Ярило. Одним словом, весной всё идёт к прибавлению, и новый дом напитывается этой благодатной, живородящей энергией.
Так и отец мой, помнится, подготовившись заранее, с нетерпением ждал, когда обтает Мишкин бугор, когда сшумнут с него в Жёлтый и в Крому последние снега, чтобы на самой маковке, на просторе, с краешку игинского поля, возвести свой дом, вырастить детей, посадить немалый плодовый сад. (Для сада этого привёз он из райцентра шестьдесят сортовых саженцев, правда, двадцать выпросили соседи. Раздал: свои, как отказать? Помнится, ни одной косточки, сливовой ли, вишнёвой, семена яблок, груш отец куда зря за жизнь не кинул. Дички по подгорью – его рук дело).
До этого не один год искал он по свету такое наилучшее для его души и сердца место, но, удерживаемый корнями своих предков, так и не смог от них оторваться, так и обосновался на всю жизнь в пятистенке в деревушке Игино, на Мишкиной горе: два окошка – в игинское поле, четыре – на Закамни, Гороня, на ручей Жёлтый.
А начал он рубить избу, как и положено, Великим Постом. К Пасхе залили фундамент и с нетерпением стали дожидаться, когда он подсохнет, ведь, чтобы захватить Троицу, с Преполовения надо начинать ставить сруб. Самое доброе времечко – не зря же говорят у нас: «Без Троицы дом не строится». Ну, а в Петров пост уж и крышу начали крыть. На Покров справили новоселье. Помню, как первой пустили пройтись по свежеструганным половицам кошку, следом – кочетка, и только после этого взошла в дом бабушка. Обходя дышащие свежим деревом хоромы, она раскидывала по всем углам мелочь, приговаривала: «Дух Святой, Спасова рука, Богородицын замок, храните нашу храмину!»
Помогал отцу в строительстве дома старый дед, поставивший не один сруб на своём веку. Говорят, мол, и отец его, и дед, и прадед были зодчие, занимались плотницким делом. Крепко-накрепко, не вырубить топором, врезались их научения в его память. Не только научения, но всевозможные, понятные теперь уже одному старому плотнику, ритуальные действия и присказки-наговоры.
В первый день, как положили один-единый венец, работу оставили назавтра и уселись за «окладное». Угощался плотник, похваливал мамино старание, приговаривал: «Хозяевам доброе здоровье, а дому доле стоять, пока не сгниёт». Судачат, мол, дед этот – себе на уме. В случае чего, коли что ему не по сабе, отплатит втрое: несдобровать ни хозяевам, ни их жилью. Сказывают, мол, стоит произнести мастеру после укладки первого венца, ударяя крестообразно топором по бревну и держа в уме задуманную порчу: «Гук! Нехай будицъ так!» – беды не избежать. Слава Богу, плотницкой обидой нас Господь не наказал!
А на тот случай, чтобы в новом доме было тепло и достаток, дед, взобравшись на самую верхотуру, на «черепной венец» (и чёрт ему не брат!), рассеял по сторонам хлебные зёрна и хмель (шишки которого загодя приказал мне надрать с зарослей огороднего плетня). Потом приступили к установке матицы. Бабуля, подвязав к ней, опять же по указке старого плотника, испечённый с вечера каравай, принялась, до самого её водружения на место, молиться. А по укладке матицы работы на тот день прекратили, уселись за стол, «матицу обмывать». Дед, соблюдая древние каноны, продолжил достраивать дом лишь через день.
Ещё предки наши уделяли пристальное, особое внимание прорубанию в новом срубе окон и дверей, стараясь наладить и обезопасить связь внутреннего мира (нового дома) с внешним. Старый плотник, видать, знал и об этом. Когда вставляли дверные рамы, притолоки и подоконники, он, перекрестив топором проёмы, молвил: «Двери, двери! Окна! Окна! Будьте вы на заперти злому духови и ворови!»
Однако дом становится «своим», обжитым и безопасным, только после покрытия. Небо – крыша земли. Всё, что имеет верхний предел, закончено. Крышу украсили изображением конской головы. Место, где её приколотили, называют у нас «князьком» или «коньком» (в стародавние времена водружали на это место лошадиные черепа), а желоба для отвода воды украсили изображениями курицы, их так и кличут «курицы». Бывало, сказывают, без них не обходилась ни одна крыша, потому как они являлись ни простой безделицей, а оберегами. И по сю пору бытует ещё поговорка: «Курица и конь на крыше – в избе тише».
Бабушка и мама, как и полагалось, готовили «замочку» – семейный обед вместе с плотниками. Мастер, не смея отступить от прадедовского обряда, намекнул: мол, не худо бы по такому случаю состряпать и саламату. Блюдо это почему-то несправедливо позабыли в наше разносольное время. А тогда, в моём детстве, его ещё можно было отведать на праздничном крестьянском столе. И всего-то – густая затируха из гречневой, ячменной или овсяной муки, замешанная на сметане, заправленная топлёным маслом.
Стройка, вроде бы, была закончена. Уж и новоселье справили. Но целый год ещё (упёрся – не свернуть!) мастер не подымал крышу над сенями, чтобы «всякие беды-напасти вылетали в эту дыру». (Иногда по той же причине оставляют не побеленным кусок стены над иконами). Быть может, старый плотник и не разбирался во всех тонкостях древних обрядов, но у него хватало мудрости их неукоснительно блюсти. А ведь незавершённость, незаконченность пращуры наши вятичи связывали с идеями поддержания существующего вселенского порядка, вечности, продолжения жизни, бессмертия.