Черта засечная заповедь государева

                (Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)
Часть 1.
Глава 8.

 Как бы ни терзали Русь иноземные вороги, сколько бы ни умывалась она слезами, земли её постепенно объединялись вокруг Москвы. И к началу XV века, когда хлынули новые вражеские лавины (теперь уже с южных степей): крымские и ногайские татары, мой край вошёл (хоть и «украиной», но всё же) в территорию Московского государства, а значит, затеплился хоть какой-то свет надежды – теперь он мог рассчитывать на серьёзную помощь и защиту.
 На протяжении всего XVI века наша округа подвергаясь нещадному разрушению и опустошению, первая (и чем только прогневала Бога?) встречала набеги крымских разбойников. Население этих земель называлось украинными людьми, украинцами, украинниками, украинянами. О наших местах как о пограничье – «вкраинъные места», «украiные места», «вкраиныи места» – упоминалось впервые ещё в русско-литовских договорах XV века.
 Со степи дохнуло пожарищем – сердце пробирает до озноба – снова через наши поля по просёлкам потянулись вереницы полонённых русичей, только теперь на юг, к улусам крымских басурманов, в Бахчисарай.
Некоторые наши краеведы склоняются к тому, а не являлась ли река Крома «кромкой», границей?.. Границей между Крымским царством и Москвой?.. И древнее Кирово Городище, обосновавшееся недалеко от игинского поля? Может, название-то оно получило (или сменило?) именно во времена набегов крымчан? Очень уж соблазнительно предположение: Гирей – Кирей – Кир.
Правда, есть и другое мнение: село Кирово – это древнерусский город-укрепление – Кир. А село Городище – древнерусский город Кромеч. Всё может быть. Что теперь толковать? Старого не воротишь. Всё это – лишь домыслы, пока не на чём серьёзном не основанные.

 Один из путей движения татар на Москву (по значимости такой же, как Муравский, Калмиюский и Изюмский), Свиной шлях, проходил по нашим землям и вёл от Болхова до Карачева.

                …А не сильная туча затучилася,
                А не сильные громы грянули –
                Куда едет собака крымский царь?
                А ко сильному царству Московскому…

Чтобы обеспечить прикрытие государства от вражеских набегов с юга, во второй половине XVI века в срочном порядке развернулось восстановление старых и возведение новых крепостей и городов. Передовая линия, по мере постройки впереди новых городищ, постепенно катилась вперёд и вперёд – закреплялась степь, расширялись земли Московии.
В двадцати пяти километрах к югу от Кирово Городища в 1592 году (с целью охраны Свиной дороги) царь Фёдор Иоаннович, как ведает нам Новый летописец, «видя от крымских людей войны многие», помыслил поставить на месте большого домонгольского городища крепость Кромы.
Вообще-то, создание укреплений на границах Русского государства началось ещё в IX веке. С возведения укреплённых пунктов и валов на речных рубежах. Тогда, по сообщениям древних рукописей, прозорливый князь Владимир Святославич, обороняясь от кочевников, повелел закладывать «грады» вдоль границ своего государства.
Известная с XIII века так называемая Засечная черта (линия, засека, украинная линия) получила особое развитие в XVI-XVII веках на наших южных границах Русского царства. Этот мощнейший рубеж, протянувшийся на шестьсот километров, возведённый по указу Ивана Грозного перед началом Ливонских войн в 1521-1566 годах, назвали «Большой засечной чертой» или «Государевой заповедью». Сооружен он был по великой нужде – ради защиты от нашествия крымских ворогов, для отражения многочисленных попыток завоевания Московского государства. А случится вдруг русичам наступать, тут Засечная черта им – и подмога, и надёжная опора. Ведь за более чем два столетия на землях вятичей произошли сотни военных событий, и непосредственный отпор противнику призваны были дать приграничные войска – украинная рать. (Войска, располагавшиеся на берегах Оки, называли «береговыми», а занимавшие черту – «украинными»).
Конечно, при устройстве оборонительного рубежа грех не использовать в первую очередь естественные препятствия – леса (а их по той поре у нас была тьма тьмущая!); Оку и все малые, впадающие в неё реки (и нашу Крому в их числе); болота, которых у нас и по сей день немерено (радивый хозяин и сейчас заготавливает на них торф); многочисленные озёра (переродившиеся ныне в ожерелье прудов и прудочков).
Заграждения эти ещё и дополнительно усиливались. Ох и мудр был, как ни посмотри, наш пращур! Вот взять, к примеру, лес. Так в нём устраивали засеку, а попросту – полосу или несколько полос кряду лесных завалов, непроходимых не только человеком, но даже зверем. Ширина их поражает – от пятидесяти до сотни метров! В полосах этих деревья не валили, а лишь подпиливали, или подрубали приблизительно на высоте пояса (один метр). Падали они ветвями в сторону предполагаемого противника, но, находясь в наклонном состоянии, продолжали себе, как ни в чём не бывало, расти и в завале. Нечего и сомневаться: такие дебри представляли могучий заслон хоть для конного, хоть для пешего, легче верблюду татарскому сквозь игольное ушко пройти, нежели нехристям сквозь эти заросли продраться.
Приграничные леса зорко охранялись. Такого отродясь не видывали: даже своим не позволялось делать вблизи не только дороги, но и малые тропинки. В приграничных лесах не разрешалось «шастать»: ни охотиться, ни косить траву, ни собирать грибы-ягоды! А уж покуситься на вырубку леса или кустарника – и мыслить не моги! Одним словом – граница на замке!
На открытых же местах засечная линия состояла из земляных валов с острожками или городами-крепостцами, кроме того, на безлесых участках устанавливались частики (частоколы), надолбы, выкапывались и заливались водою глубочайшие рвы. В определённых местах обустраивались засечные ворота.
В эти времена на охрану южной границы переселяли жителей из центра России. В основном – людей, сопротивлявшихся закрепощению, бродяг, татей – воров, «пивных» баб, у которых не было ни своего угла, ни близких-родных, а также людей иных племён или из отдалённых чужеродных земель.
За верную службу государю Фёдору Иоанновичу они получали жалованье и пользовались некоторыми привилегиями. И сейчас ещё потомки тех служилых людей отличаются от исконного населения нашего края поведением и говором.
Так появились в Игино Чеченёвы, Рязанцевы, Молдачёвы, а в Кирово Городище – Хохловы, Шведовы, Грековы, Поляковы, Шикановы, Газукины (от татарского имени Газзай), Гасилины (от Гасан), Юдины (от Юда – Иуда). Одну из кировских династий прозывают Бордючки. По всей вероятности, предки их прибыли на службу в село из восточных районов Сумской области.
Сохранились «Рассуждения о делах Московии» венецианца Франческо Тьеполо, посетившего Россию в середине XVI века: «…На охрану крепостей этот государь тратит очень мало, потому что некоторые охраняются колонистами, другие – своими жителями и лишь немногие, за исключением военного времени, его солдатами…».
В наше пограничье долгое время наезжали ногайцы, крымчаки, татары. Иногда по каким-либо причинам они здесь оседали. С тех стародавних пор в Кирово Городище ведут свою родословную Каширины.
Засеки оборонялись земским ополчением. С XIV века оно упоминается под названием «засечной стражи». Набиралась она, как правило, из мелких сошек – жителей окрестных селений и деревушек, с двадцати дворов по одному человеку. Стражники по тому времени были неплохо вооружены: имелись у них и топоры, и пищали. Не менее двух фунтов пороха и столько же свинца приходилось от казны на каждого.
 Их потомки получали в личное пользование участок земли. Со временем этих людей стали именовать однодворцами, или казёнными людьми. Кроме службы по охране границ, они занимались землепашеством и ремеслом.
Таких крестьян (из-за их привилегий) часто называли дворянами, ведь они имели в частном пользовании просторный участок земли, фамилию – что немаловажно, а самое главное – помещики не имели право их закрепощать.
Несказанно трудна была судьба приграничного воина-пахаря. Но шаг за шагом отвоёвывал он степь у вольготно чувствовавших себя в ней разбойников. Сколько населения для государства пропало в наших землях в продолжение тревожного XVI века! Но из года в год десятки тысяч приходили им на смену, выступая на защиту южных границ, прикрывая от плена и разорения жителей центральных областей.
Подумать только: сколько времени и сил, материальных и духовных, расточалось день ото дня, из года в год, в этой мучительной, не всегда успешной, порой трагической погоне за лукавым степным хищником! А Западная Европа, избежавшая такой участи, продвигаясь вперёд, достигла значительных успехов в развитии промышленности, в торговле, в общежитии, в науках и искусствах.

При крепости Кромы обустроили семь опорных пунктов. Один из них, причём, не последняя спица в колеснице – «…на Кировом Городище». Мало того, окрест повсюду заложили сторожевые посты.
Кто знает, может быть, здесь, на взорлившей вершине Мишкина бугра, была одна из таких сторожек? (Ставились они обычно на самых высоких местах). В наблюдательных пунктах, денно и нощно, сменяя друг дружку, по пять человек понедельно, отбывали службу, как боярские дети, так и вольные мужики. Они должны были смотреть во все глаза, следить «осторожливо, чтобы воинские люди не прошли безвестно и уездов не повоевали». Здесь же неподалёку закладывались схроны, где сторожевые могли передохнуть.
Местность наша хоть и привольная, но холмистая, буераков сколь угодно. Схорониться в наших игинских оврагах ничегохонько не стоит – что иголке в стогу сена кануть. К тому же, на родной земле – каждый камень, каждый пень, каждый куст – товарищ.
 
Стою на поле. Цвигикают ласточки, поодаль, за глиняным амбаром, заросшим лебедой да подсвекольником, хрипловато-надтреснуто кричат молодые хуторские петушки. Закат ясным полымем полыхает, славит день над Горонями, над дальним игинским урочищем. Золотые ленты шелковятся, играют над округлыми приречными ракитками. А перед моими глазами одна за другой сменяются картины былых времён… В них слышится какая-то глубокая-преглубокая грусть… И пусть жутко, но как же нестерпимо тянет заглянуть в прошлое!
Смотрю, как издали по просёлку, по залихватскому разгону, в сторону деревушки потрухивает охлюпкой, заломив шапку, какой-то всадник. Точно в лад с ним скачут и мои мысли… Ктой-то? Поравнялся – наш местный мужик. Видать, с утра мотался по хозяйским делам в соседнее село. А мне подумалось: вот так, наверно, накинув на плечи вольный ветер, ранней слякотной весной 1571 года по последнему, цветами нанизывающемуся на былинки снегу, привстав на стременах, во весь опор, опрометью, мчался в туманной полумгле вестовщик, наш, «хрещёный» человек, в построенный в 1565 году по велению Ивана Грозного и благословению московского митрополита Макария Богослова, совсем ещё юный город-крепость Орёл упредить, чтобы срочно принимали меры, готовились ко встрече с ворогом.
Одной из главных задач порубежных отрядов было не пропустить в наши леса незамеченными татарских лазутчиков, двигающихся в пяти-семи переходах раньше основного войска. Чего бы они только ни отдали, чтобы уничтожить наблюдателей сторожевых постов, обустроенных возле основных дорог, пролегавших по водоразделам.
С замаскированных удобных помостов сторожевики следили: не клубится ли над дорогой пыль, не объявится ли татарская конница. Разъезды наблюдали за обширным районом перед Засечной чертой.
И, может быть, здесь, на одном из самых высоких деревьев, вспыхнул зажжённый в бочке смоляной факел, чтобы в близстоящих сторожках русичи заметили условный знак, кричащий об опасности, о просьбе подмоги, и воспалили свои факелы, передавая по эстафете об очередной напасти. (Если замечали врага на дальних подступах, отрезав пути, поджигали степь. Это лишало вражеское конное войско корма). «Факельный телеграф» в течение суток мог донести страшную весть до самой Москвы, до государя.
Крымчаки-лазутчики тщательно выслеживали и уничтожали наблюдателей – охать да в затылке чесать некогда. Так, ранней весной 1571 года они перебили одним махом сразу несколько сторожевых постов и неожиданно появились под стенами Москвы.
Тогда не раз досаждавшие татарские полчища Дивлет-Гирея («Не имя, а собачья кличка какая-то», – дивились мужики), несмотря на распутицу, широко, нахрапом, очумело устремились на Свиной шлях. И в десятке километров от Игино, у села Мыцкое, внезапно заворотили чёрт-те куда, рванули на Старый большак (на водораздел Ицки и Кромы), обходя укреплённые селения и города, лавиной двинулись через Быстрый брод на Москву и пожгли её.
Можно лишь предположить, какая печаль полынная пала на моё опустошённое поле, какие муки претерпело оно, какие ужасы повидало во времена татарских набегов. Хлебное поле, раскинувшееся к югу от Кирово Городища, подкатывающее под наливные сады и гарбузные бахчи родимой деревушки Игино, лежащее на древнем пути из Брянска и Карачева в сторону Дикого-Дивного Поля…
Правда, нередко случалось и обратное. Разно говорят о том предания… Так, весной 1572 года наши разъезды маху не дали – нырь – озорно и отчаянно проникли в степь раньше вражеских. Так Бог дал. Да и иного выхода и не оставалось. Хан Дивлет-Гирей – несть числа – шёл по проторенному пути, но Москву успели упредить. Поднятые по тревоге русские войска, распустив христианскую хоругвь – знамя с образом Всемилостивого Спаса, – встретили ворога подле Калуги, и, не поторопись хан повернуть, мышеловка бы захлопнулась. Напоровшийся на русичей Гирей вынужден был уйти к своим улусам.

Каждый раз, когда я вижу горланящую, падающую с небес, чёрную птичью стаю, чудится мне (видать, смутно, но неизгладимо запомнилось памятью крови): вот так же вороги, словно духи тьмы, обрушивались на мою многострадальную землю, гыркали, свистели-улюлюкали, дрались меж собой за добычу.
Сколько воды с тех пор утекло в Кроме? Сколько полчищ промчалось по заглохшей, широкой под изволок, большой Глиняной дороге, по громадному голому выгону, по каменистому ложу пересохшего ручья, по игинскому полю? Сколько стрел в него упало, сколько преломилось на нём копий, сколько легло на нём, как скошенная трава, воинов? Бог ведает…
Никакими ветрами не развеять его плач и стоны, его чёрную кручинушку. Никаким дождям не смыть басурманский кровавый след. Печаль и уныние поселились в моих краях с того дня на долгие, долгие лета. И дни обратились в сумерки. И поле смотрело строже и печальнее схимницы.
 
Кто теперь разгадает поросшие быльём ли, небылью ли тайны моей родины? Приподнять же завесу над ними помогают редкие, но бесценные находки, подтверждающие, например, что в наших землях, являвшихся в XVI-XVII вв. порубежьем Русского государства, на которых возвышались многие укрепления Большой Засечной черты, постоянно происходили стычки и сражения с неприятелем.
Названия сёл и местечек в округе говорят сами за себя: лог Бахмач, Острог, Засадье, Боёвка, Рубчее (от «рубиться), Дерюгино, Становец, Лындин лог («лындить» – драться), Перешибец, Кочевая, Костеевка (стоящая на костях), Сеченов лог.
Но рядом с этими «воинственными» в здешних местах можно встретить, как улыбку Серафима, как мечту народа о мире и покое, красивые славянские названия деревень и урочищ, логов, балок и оврагов: Папоротный, Ярочкин, Савин, Калинов лог, Ястребинка, Студенец, Лебяжье, Дубрава, Лешенка, Порточки, Гороня, Даль, Закамни.
Не в поддержку ли православных именно в эти страшные годины под горой Поповкой был освящён источник?