Орём землю до глины, а едим мякину

                (Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)
Часть 1.
Глава 11.

Казалось бы, на всём лежала печать непоправимого… Но Русь – неугасимая лампада – не погибла! Не хорони её, ворог лютый, раньше колокольного звона.
Подобно птице Фениксу, томилась она желанием возрождения и, как только границы откатились на юго-восток и земли наши перестали называться «Диким полем», подвергаться бесконечным грабительским набегам всевозможных захватчиков, сразу же принялась крепнуть, навёрстывать судьбу. Жизнь в Орловской провинции, вошедшей по указу Петра I от восемнадцатого декабря 1708 года в Киевскую губернию, начала налаживаться, появляется множество «дворянских гнёзд».
 Как тут не вспомнить слова Михаила Васильевича Ломоносова о том, что «народ российский от времён, глубокою древностию сокровенных, до нынешнего веку столь многия видел в счастии своём перемены, что ежели кто междуусобныя и отвне нанесенные войны рассудит, в великое удивление придет, что по столь многих разделениях, утеснениях и нестроениях не токмо не расточился, но и на высочайший степень величества, могущества и славы достигнул».
Обустраивался Орёл, малые его города и селения. Возрождались ремёсла, торговля, развивалось сельское хозяйство, особенно зерноводство (предпочтение отдавалось ржи, гречихе, просу, овсу и конопле). Пашни древнего поселения Кирово Городище, а значит, и прилежавшему к нему Игино, вошедшие в Кромской уезд Орловского наместничества, снова дождались своего оратая. Тут-то бы и возрадоваться мужику: скинул чужеземное иго – рожай детей, расти хлебушко.
В давние времена почётное право проложить первую, «священную», борозду предоставлялось правителям. С веками этот удел остался лишь крестьянам. К сожалению, труд землепашца утратил былое сакральное значение. Всё ниже склонял мой предок голову, всё грустней и печальней, словно таинственный лепет юродивого, становилась его песня:

                Золодей ты наша барыня,
                Сжила всю свою вотчину.
                Она молодых-то ребят
                Во солдаты отдаёт,
                А середовых мужиков
                Всё в винокурички,
                Удалых молодцов
                На фабрички,
                Красных девушек
                Всё в батрачушки,
                Оставляет она сиротинками
                Дробных детушек, малолетушек.
                Хворым-то она
                Не даёт отдохнуть,
                Старикам не даёт за двором приглянуть.
                Она гонит их на работушку,
                На работушку, ну, всё тяжёлую,
                На тяжёлую, подневольную,
                Подневольную да пригонную.

 Снова всё возвратилось на круги своя. Иго! Опять ходить под непосильным ярмом! Теперь уже богатых соплеменников, русских помещиков. Мало того, что они захватывали всеми правдами и неправдами лучшие пахотные земли, так ещё и увеличили повинности. Только два дня в неделю мужик работал на себя. Большую же долю своей жизни он проводил на барском поле. Рабочий день его продолжался по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки. А как известно: нищета вдвое гнёт.
Повсеместно вспыхивавшие бунты переросли в Крестьянскую войну 1606-1607 годов, во главе которой стал беглый холоп боярина Телятовского Иван Исаевич Болотников, разгромивший под Кромами в августе 1606 года царские войска воеводы Трубецкого. На стороне бунтовщиков сражались и жители Комаринской волости Севского уезда Орловской губернии, включая и моих земляков. Но восстание было подавлено, и помещичья кабала ничуть не ослабла.
Ничего хорошего не сулил крестьянину и нововведенный денежный оброк. В начале XVIII века он составлял один рубль с души, а через несколько десятков лет – возрос до четырёх рублей (что приравнивалось в те времена к стоимости коровы). Помещик мог поступить со своим крепостным, как ему заблагорассудится. Он волен был мужика, как угодно, наказать, сослать на каторгу, даже распродать его семью, словно скот. Всего за пятьдесят-шестьдесят рублей можно было купить взрослого мужчину, женщина стоила и того меньше – пятнадцать-сорок рублей. Дети же и старики уходили и вовсе за бесценок – от одного рубля до десяти!
Крестьяне вывозились по средам и четвергам на продажу вместе с хлебом, скотом, пенькой, мёдом, овощами в Орёл, где на базаре собиралось до пятнадцати тысяч подвод. Торговали кировскими мужиками наряду с огородней снедью и в Кромах, и на Казанской ярмарке в соседнем селе Рыжково.
Да это бы ещё не беда, но два неурожайных года, 1748 и 1749, обострили уже накалившуюся обстановку. В те жуткие времена всенародного разора смерть выкашивала семьями. Доведённые до отчаяния, закабалённые крестьяне, потомки вольнолюбивых вятичей, бившиеся день и ночь за ломоть ситного, готовы были в любую минуту бросить плуги и бороны средь полей и в жажде свободы обрушиться на своего хозяина, вооружившись рогатиной и камнем (благо леса ещё к тому времени густо покрывали наши земли, да и камня по берегам ручья Жёлтого и реки Кромы рассыпано вдосталь).
Хотя с особой жестокостью были подавлены крестьянские бунты Емельяна Пугачёва и Степана Разина, сама императрица Екатерина II вынуждена была признать в письме к Генерал-прокурору Александру Алексеевичу Вяземскому, что «положение помещичьих крестьян таково критическое, что окромя тишиной и человеколюбивыми учреждениями ничем избегнуть бунта невозможно».
Права крепостных крестьян с каждым годом ограничивались, и во второй половине XVIII века крепостные превратились в полную «крещёную собственность» помещика. С 1760 года он получил право ссылать своих крепостных в Сибирь, а с 1765 года – даже отправлять на каторгу. Самодурство, жестокость и произвол помещиков не знали предела. После указа 1767 года, согласно которому любая жалоба крестьянина на помещика рассматривалась как ложный донос и каралась пожизненной ссылкой в Нерчинск, искать справедливости крепостному стало совершенно не у кого.
Последняя точка в крестьянской войне была поставлена в 1797 году. А за год до того, в ноябре 1796 года, подняли вверх копылом в Дмитровском уезде село Брасово Фёдор Савенков и Емельян Чернодыров. Взбунтовалось около тринадцати тысяч человек. И снова не обошлось без крестьян Кирово Городища.
Как и по всей России, это восстание было подавлено со страшной жестокостью. Прописать ижицу «проживавшим в воровстве шайкам-лейкам бунтовщиков» в Дмитровск по приказу Павла I под командованием фельдмаршала Никиты Ивановича Репина были направлена артиллерия и гусары. Чтобы навеки вечные забыли «воры» своё «Сарынь на кичку!»
До сих пор ещё в народе, как память о событиях тех бунтарских дней, жива родившаяся в Камаринской волости поговорка:

                Орёл да Кромы – первые воры,
                А Елец – всем ворам отец,
                А Карачев – на придачу,
                А Ливны – всем ворам дивны,
                А Дмитровцы; – не выдавцы.
 (Ворами тогда называли всех, выступавших против царской власти).

 Сменялись века, в прах рассыпались года, но увы! Из-за закрепощённости и бесправия – та же канитель, ничегошеньки не изменилось в жизни крестьянина, как вообще на Руси, так и в Кирово Городище, вошедшем в ту пору сначала в состав второго Благочиннического округа Кромского уезда, а после в Кировскую волость того же, Кромского, уезда.
В 1856 году произошло знаменательное событие для жителей деревушки Игино. Правда, оно не улучшило их жизни, но тем не менее: до этого времени приходская церковь для игинских крестьян находилась в селе Городище, туда, в Молеевскую церкву, ходили игинские на службу, там, на погосте у храма, хоронили своих покойников. Это самая старинная церковь во всей нашей округе, служба в ней велась ещё в Смутное время. Теперь игинские крестьяне были приписаны к кировскому храму во имя Сергия Радонежского.

 И после отмены Крепостного права (по Манифесту от девятнадцатого февраля 1861 года) жизнь простого крестьянства мало чем улучшилась. Лямка, которую оно тянуло, лишь чуть поослабла – мужик получил лишь личную свободу и право распоряжаться своим имуществом.
Но что значит мужик без земли? Вопрос о ней всегда был, есть и останется самым важным для крестьянина. Реформами 1861 года вопрос этот не был решён в пользу мужика, в результате – крестьянство оказалось ограбленным.
Закон вновь оказался на стороне ненасытного помещика, крестьянину (с согласия помещика) позволялось лишь выкупать надельные земли в свою собственность, уплатив огромный выкуп.

                Уж мы сядемте, ребяты, посидимте, господа,
                Споём песню про себя,
                Не сами про себя, про своё житьё-бытьё,
                Про крестьянских мужиков…

 Середина XIX века, а Кирово Городище продолжает сохранять черты натурального хозяйства: крестьяне кормятся со своего надела, простейшие орудия труда изготавливают сами, одеваются в домотканую одежду и лапти, лету;ют и зимуют, как и много веков назад, в курных, с земляными полами, отапливающимися «по-чёрному», похинувшихся «истбах», в которых, как когда-то говаривал Даниил Заточник, «горести дымные не терпев, тепла не видати».
 Крестьянская подслеповатая избушка на ту пору, со всем её деревянным естеством, с облепленным мухами потолком, сквозная, словно мышеловка, мало чем отличалась от жилища ранних веков. Русский мужик вообще слывёт непритязательным. Какое там особое убранство?! Кот наплакал!
 Большую часть избы занимала печь. Берегли её, как невесту. И была она крепостью посреди хаты. Служила мужику русскому за бедностью его сразу кучу служб: и обогревала, и отапливала, и банились в ней. И спали на ней зимой (летом – на полатях). На кирпичи стелили солому. Иван Саввич Никитин, певец мужицкой доли, повествует:
 
                …Невестка за свежей соломой сходила,
                На нарах в сторонке её постлала, –
                К стене в изголовье зипун положила…

 Обычно на солому – веретьё, дерюжку, а уж сверху – домотканую подстилку, сотканную из нарванных от поношенной одёжи полос (к ткани всегда относились в деревне бережно, приспосабливали каждый лоскуток).
 Подстилки эти до сих пор ещё стелятся в наших краях на печи. Запрыгнут на верхи ребятишки и полёживают себе. На них и я проспала всё своё детство.
 Ткали такое «добро» про запас. Бабушка наработала подстилок неимоверное количество. Несколько до сих пор у меня хранятся, как бережётся и старенькое, побитое временем, но очень дорогое мне лоскутное одеяло, которым укрывалась я когда-то на печи.
 А ещё из убранства хаты русской – длиннющий стол – на многочисленное семейство – да лавки вдоль стен, с ларями для хранения всего, чего угодно: и обувки, и одёжи, и всяческой утвари, и кое-каких припасов про большие праздники.
 Пол, конечно, в ту далёкую пору был в кировских и игинских избах земляной. Даже в моём раннем детстве некоторые хаты в нашей округе ещё не имели дощатых полов.
 Бабушка Наталья, отцова мать, уже в середине семидесятых годов XX века (!), подновляя его к большим праздникам, затирала глиной. Спустя несколько суток он залубеневал, и с него было легко сметать бурьянным веником сор. Распрямит бабуля спину, приосанится, залюбуется заглаженным полом, порадуется: «Любо-дорого! Теперь и Пасху не грех встречать!»
 Мать моего прапрадеда стелила, как у нас велось, солому не только на печь, но и на пол. Как только она загрязнится, отколупнут её да сменят на новую.
 Так уж принято, видать, с бывалошного времени, бани в наших краях строили редко. А значит, мылись либо в корытах посередь хаты, на той же соломе, либо – в печах.
 Бабушка, вспоминая, как «бедолажили» наши невыразимо терпеливые предки, рассказывала: «Это теперь, чего ни захоти, как по щучьему велению, перед тобой, а бывало-то, как жили… выметет матушка протопленную печку, настелет туда свежей соломки, тут же чугун с горячей водой, и мы в очерёдку, друг за дружкой, лезем в печку мыться. А позже всех бабушка – заберётся косточки погреть, да на ночь в печи-то и останется».
 Наводить в избе порядок крестьянке особо и некогда («чай, не царские палати»). Выметет сор – вот и вся уборка. Правда, под Святую, под Престол все дела откладывались. Развязывались белокрайки, и благообразные хозяйки принимались за наведение чистоты. Эта традиция осталась и до сегодняшних дней.
 Помню, как мама и бабушка, на Страстной неделе белили в черёмуховый цвет стены хаты и пыхкающую, охающую до подвыва, уставшую за зиму, просящую летнего роздыха печку.
 Вычищались полы, вынимались из сундука украшенные вышивками скатерти, занавески да подзоры. А перед этим всё ненужное – в мешки, и выбрасывалось со двора (ну, совсем как в «Вечерах на хуторе близ Диканьки»).
 В XVIII – XIX веках посуда в крестьянском обиходе всё ещё оставалась деревянной или глиняной. Кировские мужики для своего хозяйства сами ладили ушаты и корыта, вёдра и ложки. И ножи, ухваты, тяпки, лопаты да скобы мастерили в своей же кузне. А вот гончаров в нашей деревне не водилось.
 За глиняной утварью – мисками, крынками да чугунами-кубанами – снаряжались на свою престольную ярмарку или в ближние Кромы, где устраивались две годовые ярмарки на десятой и одиннадцатой неделях по Пасхе. Сюда съезжались купцы, иной торговый люд, привозили парчи, сукна разного, шёлковых материй, железные вещи и другие мелкие товары, пригонялось из разных мест довольно и лошадей.
 Электричество в Кирово Городище и Игино появилось только в 1964 году. Раннее детство моё прошло при керосиновой лампе. А деды наши коротали вечера при поллитровке керосина с фитилём в горлышке, прадеды – и вовсе при лучине.
 Хоть и не нуждался крестьянин особо в часах (из-за близости к природе время ему всегда подсказывало внутреннее чутьё, да и по солнцу худо-бедно тоже можно держать ориентир), но всё же в эти годы нет-нет да появятся в избах ходики с гирькой – еловой шишкой.
Помнится, в бабушкиной хате волховали-ковыляли себе старые-престарые настенные часики с кукушкой. Сколько им веку, и сама бабуля не знала. Когда они «обмерли», старушка причитала по ним, как по покойнику, очень уж любила «ходики» и гордилась ими: «Ещё прабабкины, – кивала она на часы и добавляла, – а может, ещё и прабабкиной бабки… ведь думала: что им поделается-то… иди да иди, и сносу им не будет». Время на коне не догнать…