Труды бабьи, труды извечные

                (Книга КОЛДЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)
Часть 1.
Глава 14.
 
                От чего у нас мир-народ?
                От чего у нас кости крепкие?
                От чего телеса наши?
                От чего у нас кровь-руда наша?
                От чего у нас в земле цари пошли?
                От чего зачались князья-бояры?
                От чего крестьяны православные?

Обо всём этом любопытствовалось ещё в Голубиной книге. Но перво-наперво, кому ж не хочется разгадать тайну собственной фамилии, кем были пращуры, чем жили, как выглядели? Если в нас говорит кровь и мы обращаемся к своим корням, если, пытаясь вспомнить предков, рисуем древо своего рода, то осознанно или нет, но приближаемся к уходящим за пелену времени векам, возвращаемся в древность.
Род, родичи, урождённый – самые дорогие для человека слова. Произнесёшь, и услышишь сквозь берёзовые вьюги матушкину колыбельную, повеет теплом слаженной отцом печи, ощутишь ласковое прикосновение шершавых бабушкиных ладоней, дохнёт выколосившимися хлебами с родимых полей.
Прапрадед мой, основатель фамилии, появился на свет в сороковые-пятидесятые годы XIX века. Вероятнее всего, был он из крепостных крестьян помещика генерал-майора Александра Николаевича Зиновьева, владевшего в то время землями села Кирово Городище и примыкавшей к нему через поле небольшой, «с рукавицу», деревушкой Игино. С 1827 года в составе Орловщины земли эти входили в Белгородскую губернию Севской провинции Кромского уезда.

К сожалению, сейчас почти позабыты красивые старинные обряды, связанные с рождением ребёнка. Если не врут предания, пращуры наши в самой далёкой древности держались правила: каждый мужчина обязан был родить девять здоровых детей: двух – по родительской линии, двух – по материнской, двух – за счёт долга отца своей жены, двух – за счёт матери жены, одного, первенца, – в честь своих родовых богов, или последнего – в честь других светлых богов.
В старину с благоговением относились к «тяжёлой», к роженице. Ведь считалось: чем больше семья, тем она крепче. И вообще – целью жизни наших прародительниц являлось материнство. Знания о родах передавались из поколения в поколение, от матери к дочери. Матушка моего прапрадеда, появившись на свет и возрастая в крестьянской семье, видела, конечно, как рожала её мать, знала, что «бабье дело» по самому её назначению другое, чем мужицкое.
 Ещё и сама – от горшка два вершка, а уж нянчилась она с малыми своими братьями и сёстрами, и поэтому для неё роды были обычным «бабьим делом», которого она не только не страшилась, а скорее, радовалась, помня, что ещё её бабка говаривала: «У кого деток много, тот не забыт у Бога». Умение быть матерью (не редкость – и для двенадцати детей!) преподавалось самой жизнью.
Помнила моя пращурка и о том, как во время венчания молодым желали столько деток, сколько месяцев в году. Ведь рождение ребятишек было всегда первоосновой молодой крестьянской семьи. Коли приметят, что бабонька пьёт настойку травы «неродихи», осу-у-дят! – на улицу носа не высунет. Прадеды наши считали род и семью наиважнейшими ступеньками к упорядочению мироздания и самосовершенствованию.
Как ни сурова крестьянская доля-недоля, бабу на сносях у нас всё-таки прижеливали, старались оберегать от тяжких работ и дурных вестей, чтобы её, не приведи Господь, какая дума не поранила. По поверьям, в это время в ней присутствуют две души, а сама она близка к границе между жизнью и смертью. Даже поговорка по этому случаю имеется: «С пузом ходить – смерть на вороту носить».
 Мужики, завидев «тяжёлую», конфузились, прекращали сквернословить. Домашние о ней заботились, да и кто бы то ни был, не смел отказать ей в любой, самой малой, просьбе.
Будучи уверенной в том, что все её поступки, чувства и мысли передаются дитятку, душу и тело которого Господь творит в её чреве, прапращурка моя жила тихо и благочестиво, готовясь «почестно выполнить женскую работу»: в труде и молитве о рождении здорового дитяти, пред иконою Пресвятой Богородицы, именуемой Целительница.
О том, что «ходит на сносях», бабонька, конечно, помалкивала. Ведь у нас как бывает? Лишь доглядятся длинноязыкие соседки, так сразу же и разнесут по всем урынкам, перешёптывая друг дружке, мол, молодка-то «забрюхатела» («понесла» или «стала тяжёлой»)! А довериться беременная могла только двум людям: родной матушке, да повитухе, на худой конец, свекровке.
До сей поры бытует ещё в наших краях поверье: мол, за пороки и дурные поступки матери у младенца могут быть родимые пятна. Накопленные в памяти приметы и запреты (а их было несметное количество, например, нельзя было «носящей во чреве» заниматься рукоделием, стричь волосы, быть сонливой, ленивой, работать в праздники, гневаться, жевать на ходу, общаться со старыми девами и ещё много, много чего) всё же позволяли роженице, вынашивая ребёнка, справляться с посильной работой на подворье, в избе и даже в поле. Ох, как же хотелось ей, к примеру, побывать на свадьбе сестрицы! Но прозорливая свекровушка не пустила, мол, не гоже тебе, голубка, на последнем сроке по гулянкам шастать. Не могла моя «тяжёлая» пращурка, пока носила под сердцем дитя, ни участвовать в крестинах, ни быть свахой, ни дружкой, ни ходить на похороны.

Акушерки-то появились в России в 1797 году, когда императрица Мария Фёдоровна основала Повивальный институт. Но откуда в глубинном селении возьмётся профессионал?
Наши пращурки рожали своих многочисленных детей, как правило, в избе, в хлеву или в бане, там и от глаз подальше, и тепла больше. По такому случаю призывалась бабка-повивалка, в навыках которой никто не сомневался. Меж тем, не было и редкостью, коли приспичит бабе, так и в поле на хлебных снопах, и на лугу в стогу сена, а то на речке во время полоскания белья могли застать её роды. Говорили, мол, баба, где стоит, там и родит. Тогда, помолившись, коли успеет, Иоанну Богослову и святому Власию, измученная, но счастливая, перерезав серпом ли, ножом ли сама пуповину, возвращалась она домой, завернув младенца в подол своей нижней юбки.
Конечно, «тяжёлая» пращурка моя, хоть и стоило ей непосильного труда, но по воскресеньям спозаранку, прислушиваясь к тому, кто жил у неё внутри, плелась-таки вперевалку на высоченную Поповку. А как же? В её положении лишний раз не помешает и исповедаться, и причаститься Святых Таинств, и взять благословение у батюшки перед родами, и заказать молебен с акафистами в честь икон Божьей Матери «Феодоровская» и «Помощница в родах». Усердными вспомогательницами для неё в предстоящих трудах слыла и «бабушка Соломонида», принимавшая роды у Богоматери, и Анна-Пророчица, святые Варвара и Екатерина-Великомученица.
Уже за сутки-трое до родов беременная и её ближние приступали к исполнению религиозно-мистического ритуала: роженицу раздевали, пока она не оставалась в одной рубахе, расплетали косы. В избе размыкались все замки и запоры. Муж и родичи, конечно, молили Господа о благополучном её «разрешении», но чаще всех становилась на молитву сама «тяжёлая». Засыпая, слышал муж её шёпот у Божнички: «О, Пресвятая Матерь Божия, помилуй рабу Твою и приди ко мне на помощь во время моих болезней и опасностей, с которыми рождают чад все бедные дщери Евы…».
Проснувшись, видел: опять стоит она в Красном углу, будто и вовсе не ложилась, и всё шепчет, шепчет, бубнит не раскрывая рта: «Всемогущий, чудотворящий, милостивый Боже! Сохрани меня от страха и испуга, и от злых духов, которые желали бы повредить и сокрушить дело рук твоих. Даруй ему разумную душу, и соделай, чтоб возросло тело его здорово и неоскверненно, с целыми, здравыми членами, и когда наступит время и час, разреши меня по милости твоей…».
Понимая, что в родах может произойти и непредвиденное, на всякий случай, по православному обычаю, пращурка моя, конечно, не преминула попросить у всех, кого чтила, знала и помнила, прощения: «Господи Иисусе Христе, Николай Угодник, Пятница Параскева, Варвара Великомученица, простите меня! Все православные христиане, Мать сыра-земля, Небо синее, Солнце ясное».. (А потом роженица перечисляла родных, друзей и даже домашних животных, которых могла обидеть).
Молись не молись, а как настал крайний час, муж опрометью, задворками, чтоб никто не увидел, помчался за повитухой. Прозываться «сповивальницей» на Руси считалось очень почётно. Репутация этой женщины должна была быть безупречной. А сама она – быть доброй, трудолюбивой, к тому же – уметь держать язык за зубами. Предки наши верили, что со сварливой, непокладистой и чернявой повитухой роды пройдут тяжелее. Не годилась на такое дело и бездетная, мол, какая она бабка, как бабить станет, коли сама трудов не пытала?
Сповивальница тайком, подальше от людских глаз, с лубочным сундучком пробиралась дворами-огородами к роженице (вещая древность!). Выйдя за калитку своего подворья, обращаясь к востоку, принималась она читать молитвы на протяжении всего пути до избы, где ждали её с великим нетерпением, словно мать-благодетельницу.
А уж в благочестивой крестьянской семье к родам сготовились: в бане-«мыльне» выскребли ножами полати, пол и стены, вымыли, протопили, не забыли – Боже упаси! – венчальную, Сретенскую и Пасхальные свечи перед семейной иконой воспалить.
По древним преданиям солома и шкура животных являются оберегами для матери и младенца, а потому заранее приготовили в бане охапку соломы, не пожалел мужик и своего овчинного тулупа, расстелили его мехом наверх.
Роженица у нас наперёд заучивала и, как подступал заветный час, просила: «Бабушка гордая, рука твоя лёгкая, сведи меня, рожонушку, во теплу парну баенку, в белу умываленку! Вызволи меня, бабушка, от мук и болестей!».
Бабка под локоток повела бедняжку «справлять бабье дело», а родные, провожая её, затянули:

                Про тебя баенка топлена,
                Для тебя изготовлена!
                Ещё наша парна баенка
                Во сыром бору рублена-строена,
                На добрых-то конях вожена,
                По реке байна приправлена,
                По край бережку поставлена.
                Мшона баенка лисицами,
                Крыта баенка куницами;
                В нашей парной баенке
                Ободверенки дубовые,
                А двери-то щитовые.
                В нашей парной баенке
                Есть три лавочки брусовые,
                Есть три полочки точёные,
                Камеленочка хрустальная,
                Черлушечка серебряная.
                Истопили мы парну баенку,
                Что без дыму, без чаду-то,
                Без кудельной-то копоти.
                Наносили воды колодезные,
                Нарубили дрова самосушные,
                Самосушные, самовольные.
                Изукрашена парна баенка
                Всё цветочками аленькими,
                Аленькими да лазуревыми.
                Огорожена путь-дороженька
                Она белой берёзонькой.
                Растопись, наша баенка!
                Разгорись, сыра каменка!

Издревле материнская утроба воспринималась некими воротами, через которые младенец входит в наш мир. Для того чтобы ребёнку было легче появиться на свет Божий, существовало множество обрядов, связанных именно с символическим открытием этих ворот. Во время родов каждая минута имеет своё сакральное значение. К примеру, считается, в то время, когда появляется головка младенца, предрешается его вся дальнейшая судьба.
Хоть и принашёптывала, просила моя пращурка по подсказке повитухи для своего чада: «Дай счастье сыну моему, Господи!», доли ему, сыну крепостной крестьянки, досталось куда меньше, чем недоли. Но какая мать не надеется на лучшую судьбу для своего дитяти?..
Для омовения, питья и сбрызгивания роженицы повитуха загодя, раным-рано поутру, набрала воду новым ведром, зачёрпывая по течению, из протоки – из Кромы ли, из ручья ли Жёлтого. И всё лишь для того, чтобы дитя «скатилося» так же легко, как течёт ручеёк, или стекает вода с тела роженицы. Воду бабка, конечно, заговорила. Усадив роженицу на банный порог лицом на восток, брызнула ей три раза в лицо той «наговорной» водой. И на этот случай припасена была у неё особая присказка:

                Вода-водица!
                Вода-царица!
                Вода-благодарица!
                Как течёшь, омываешь
                Красны бережочки,
                Жёлтые песочки,
                Пенья и коренья,
                Белы каменья,
                Тако мой рабу Божью!
                Сухватки, призоры,
                Лихие оговоры –
                Из лиц и косиц,
                Из ясных очей,
                Из чёрных бровей,
                Из белого тела,
                Из ретивого сердца,
                Из горячей крови.
                Тем словам моим – ключ и замок,
                Крепкий заговор!

Говорят, есть края, где мужья не отходят во время родов от своих жён. У нас же всегда считалось, что дело это сугубо бабье. Повитуха отреза;ла все попытки разом, заявляя: «Не место мужикам там, где бабы свои дела делают».
Правда, не находящий себе покоя муж, хоть и был на седьмом небе от счастья, «корчился в муках», изображал страдания роженицы, стараясь, чем можно, помочь «родихе». Рассыпа;лся по-всякому, становился ручным, словно сизый голубь: и одёжу женину через пень-колоду на себя-то он натягивал, и подшалком-то её, горемычный, повязывался, и хрен-горчицу ложками ел, и под куриным насестом кудкудахтал, даже лягухой курлыкал. Порою некоторые мужья так входили в роль, что «…бледнели, аки полотно, или чернели, аки чугун…».
Уж и затянулись было роды (уж и дула, дула бедняжка в бутылку!), да тут сповивалка возьми и окати ледяной водой роженицу. Мало того – двери внезапно распахнулись, и мужик в козлиной шкуре – шасть через порог! Вскрикнула бабонька с перепугу, да и родила в ту же минуту.
Наконец-то из бани донёсся голос новорожденного! А разметавшейся в родовом бреду погрезилось (видно, правду на сенокосе бабы толковали!): с неба спустился ангел, вложил в сыночка душу и снова воспарил на небеса.
Опытная повивалка знала, что от пересечения и перевязывания пуповины зависела привязанность ребёнка к матери и, что немало важно, – его смышлёность, способность к различной деятельности. Поэтому пуповину моего прапрадеда пресекла она, скорее всего, на топорище (чтобы был хорошим хозяином). А коли народилась бы девчонка, то сгодилась бы гребёнка (чтоб домовитой хозяйкой была, чтоб умелой пряхой слыла). Перевязывали же пуповину волосами матери, взятыми из правой косы.
Бабка, конечно, помнила, что не менее бережно надобно обходиться и с последом, так как считалось, что он является двойником новорожденного. «Выкликнув» его: «Кыс, кыс, кыс!» – повитуха выполнила ряд магических действий, тщательно обмыла и со словами: «Месту гнить, а ребёнку жить да Бога любить, отца, мать почитать и бабку не забывать!» – приказала схоронить его без лишних глаз в каком-нибудь сокровенном месте (чаще всего – под полом избы около печки). А коли разродилась бы баба (не дай Господи!) недоношенным, повелела бы повитуха ребятёночка спеленать, увернуть да на целый месяц в навоз закопать, чтоб «дозрел». (Одни губы наружи – молоком подкармливать).
Среди крестьян бытовало мнение, мол, коли роды трудные, так оба ли родителя, один ли кто – греховодники. Сповивалка знала, как помочь «родихе» и на тот случай: срочно призывала посторонних, чтобы виноватый мог покаяться и облегчить роды.
После родов свивалку одаривали полотенцем или «духовитым» мылом, хлебом или курицей. Деньги же приподносили уже к крестинам младенчика.
…Хоть и окатывала повитуха мою пращурку водой с шести веретён, трижды проваживала через потный хомут, хоть и мыла-парила после родов в жаркой баньке с вениками купальскими, травными, а всё же по древнему нашему обряду считалась она существом нечистым, «поганым». Мало того, нечистыми являлась и сама повитуха, и молодой отец, и всё семейство. И так продолжалось до тех пор, пока на сороковой день не приглашали священника. Читалась молитва на благословение дома, на очищение всех, кто присутствовал при родах.