О поэте Николае Рубцове

Поэт Николай Рубцов прожил лишь 35 лет. Он родился 3 января, в зимнюю стужу, и в январе же, 19 числа, трагически погиб — задушен в пьяной ссоре близкой подругой, женщиной, потерявшей рассудок то ли от ревности, то ли от безысходной злости. Эта подробность, впрочем, уже не столь важна.
 Куда важнее другое: однажды он почти с провидческой точностью предрёк свою гибель в «крещенские морозы».
Так и случилось.
 Великим художникам порой дано предвосхищать свой уход — достаточно вспомнить судьбу того же Леонида Губанова.

Признаюсь, я никогда не был преданным поклонником Рубцова.
 Мои вкусы лежат в иной плоскости: мне ближе маргинальная, депрессивная тональность и поэтика абсурда.
Однако гений Рубцова отрицать невозможно.
 Он был лириком по милости Божьей, человеком, чья судьба, кажется, была предначертана самой его природой — мятежной, ранимой, обречённой на скитание.

Да, его «берёзы» и образы тихой Руси прекрасны и трогательны, но это лишь одна, парадная грань его творчества.
Меня же задевает до глубины души иной, трагический и бесприютный Рубцов.
Поэт, видевший не только идиллию, но и ледяную бездну одиночества.
 И лучше всего об этом говорит его пронзительное стихотворение «Неизвестный»:

Он шёл против снега во мраке,
Бездомный, голодный, больной.
Он после стучался в бараки
В какой-то деревне лесной.

Его не пустили. Тупая
Какая-то бабка в упор
Сказала, к нему подступая:
«Бродяга. Наверное, вор...»

Он шёл. Но угрюмо и грозно
Белели снега впереди!
Он вышел на берег морозной,
Безжизненной, страшной реки!

Он вздрогнул, очнулся и снова
Забылся, качнулся вперёд...
Он умер без крика, без слова,
Он знал, что в дороге умрёт.

Он умер, снегами отпетый...
А люди вели разговор
Всё тот же, узнавши об этом:
«Бродяга. Наверное, вор».

Здесь нет ни капли утешительной лирики. Это сухой, почти документальный отчет о смерти в равнодушном мире.
Герой — не символ, а живой человек, чья агония усугубляется всеобщим отчуждением.
Его гибель «без крика, без слова» — высшее выражение безнадёжности.
А леденящий душу финал, где люди выносят свой бездушный и окончательный вердикт, звучит страшнее любого проклятия.
 Это поэзия экзистенциального тупика, абсолютной метафизической стужи.

Сама смерть Рубцова в крещенские морозы стала последней, роковой точкой в этой поэтической системе.
Он, подобно своему «неизвестному», шёл против снега и мрака — и знал, что в дороге умрёт.
Его лирический дар был благословением, но судьба, сплетённая из личных травм, тоски и жестокости эпохи, оказалась проклятием.
 И в этом противоречии — между светом дара и тьмой рока — рождается подлинная, неумирающая сила его поэзии.